Пока не гаснут маяки

Это лето обещает быть худшим в жизни Пак Чимина. Вместо Пусана, тёплого моря и туповатых, но добрых друзей его встречает до жути пыльная улица Дэгу, тётушкин дом и абсолютная тишина, ложащаяся на уши невидимым грузом. Она словно поселилась здесь, проникла в воздух города и в самих жителей, и теперь встаёт вместе с ними по утрам, чистит зубы, сопровождает их на работу, за руку отводит детей в садик. Здесь не встретишь радостно смеющихся школьников, прогуливающих очередной английский, не увидишь и работяг, которые идут с ночной смены и устало разговаривают с любимой женой по телефону. Нет, люди один за другим молча проходят мимо Чимина, лишь бросая на него презрительные и полные недоверия взгляды. Чувствуют, что он тут не свой. Единственный звук, который теперь доносится до Пак Чимина — это частый стук собственного сердца между рёбер грудной клетки. Но даже он кажется ему ничтожным на фоне глубокого затишья крошечного города. И Чимину от этого... дико? В его светлой голове крутятся сразу тысяча, нет, миллион вопросов. Давно ли в этом городе все замолчали? Почему это произошло? Или так было всегда? Разве можно так жить? Разве можно это вообще назвать жизнью? После Пусана, где он засыпал и просыпался под гудки автомобилей, смех людей и ремонт соседа сверху, ему кажется, что Дэгу больше подходит слово «существование». Город словно насильно поместили под огромный колпак, а любой звук громче стрекота цикад запретили на законодательном уровне. Абсурд, да и только. Несмотря на то, что парень только приехал, он уже понял очевидную истину: с этим городом они вряд ли сойдутся. И погода в Дэгу, по-видимому, тоже отвечала Чимину полной взаимностью, показывая, что она будет совсем не против, если прямо сейчас он прыгнет в ближайший поезд до Пусана, оставив пыльный и жаркий город в покое. Невыносимые духота и влажность буквально окутывали его с головой, пробирались под хлопковую футболку и шорты, заставляя одежду противно прилипать к телу, а самого парня страдальчески жмуриться от неприятного ощущения мокрой ткани на нежной коже. Сезон дождей должен был начаться ещё несколько недель назад, но жизнь, кажется, решила проверить Пака на стойкость, и на небе, как назло, не было ни одного облака, которое могло бы хоть на мгновение прикрыть собой палящее солнце. Не желая схлопотать солнечный удар в первый же день своего пребывания в Дэгу, Чимин потянулся к огромному жёлтому рюкзаку, который мирно покоился у него на плечах и был увешан всевозможными брелками. Прямо перед выходом из дома его мать засунула туда ярко-красную панаму, тихо причитая о том, что «голову надо беречь». Пак тогда не воспринял её слова всерьёз, а лишь фыркнул в ответ, но уже сейчас, когда его макушка готова была взорваться от палящих под углом девяносто градусов лучей, слова женщины начинали походить на правду. Именно поэтому парень последовал совету матери, поскорей достал панаму из рюкзака и, тихо ругаясь себе под нос, сердито натянул её на светлые волосы, машинально поправив отросшую чёлку, которая так и норовила залезть ему в глаза. Выглядела на нём эта панама, мягко говоря, отвратительно, и Чимин это знал. Низенький, с миловидным лицом и в довесок в такой смешной красной панаме он действительно походил на ребёнка, из-за чего в Пусане все кому не лень, даже его лучшие друзья, любили подшучивать над ним, называя «Красной Шапочкой» и имитируя поведение главной героини сказки — маленькой девочки с корзинкой пирожков. Это ничуть не обижало его, нет. Напротив, он громче всех смеялся, когда Тэхён — его лучший друг — вдруг начинал скакать на четвереньках и шуточно кусать Чимина, изображая волка, а Хосок — второй его лучший друг — начинал притворно ворчать, словно старушка, к которой так торопилась Красная шапочка в сказке. Только ни один, ни второй не знали, что обычно после таких «шуток» Чимин мог часами стоять у зеркала, рассматривать свои пухлые щёки и тихо плакать, намеренно пропуская уже третий ужин за неделю. Посмотревшись в отражение своего разряженного телефона и убедившись, что выглядит так же плохо, как обычно, Чимин отчаянно вздохнул. Этот день точно собирался выжать из него все соки. Пот, жара, пыль, этот проклятый город — всё смешалось в один огромный ком неприятностей, намертво застрявший у него где-то в горле, на пути к пищеводу. Пак знал, что позже этот ком ещё обязательно даст о себе знать: либо выльется в самый неподходящий момент в виде водопада беспричинных слёз, либо останется на его теле до крови обкусанными губами — это был вопрос времени. Чимин молил лишь о том, чтобы это самое «время» не пришлось на какой-нибудь разговор с его тётушкой, которая точно сразу же упекла бы его в дурку, увидев, как дорогой племянник ни с того ни с сего зажимает рот рукой и заливается крокодильими слезами в центре её гостиной. Местные, проходящие мимо странного парня, вставшего посередине перекрёстка, озадаченно оглядывались и что-то презрительно шипели, но Чимину совершенно не было до них дела. Сейчас ему хотелось лишь хорошенько вцепиться зубами в подушку и взвыть. Ещё бы, ведь пока Хосок и Тэхён будут целое лето кататься наперегонки на великах, купаться в тёплом море и зависать с девчонками из параллельного класса на школьном стадионе, он, как самый настоящий заключённый, будет сидеть в этой клетке под названием «Дэгу», рисовать на стенах старого тётушкиного дома чёрточки и тягостно отсчитывать дни до окончания пытки, а именно — до начала нового семестра, без единой возможности «условно-досрочного» освобождения. Чимин даже подозревал, что Хосок и Тэхён назло будут присылать ему свои счастливые фотографии на пляже с улыбками до ушей, мол «глянь, что пропускаешь», поэтому заранее продумал в голове кучу колкостей, которыми можно будет заткнуть своих хвастунов-друзей. Но он готов был вынести и эти муки. Все, кроме одной. Остаться в Дэгу означало два месяца не видеться с ней. Ким Даён была лучшей ученицей в их классе и по совместительству — главной пассией Чимина вот уже три года. Он и прежде видел её мельком в школьных коридорах, но никогда не обращал на эту скромную и вечно улыбающуюся девочку внимания. Она как-то естественно сливалась с общей массой таких же хохочущих и добрых сверстниц, отчего не вызывала в Паке никакого интереса. Однако всё изменилось, когда в первый же день старшей школы они внезапно оказались в одном классе, и тогда Чимин с ужасом осознал, что теперь его относительно спокойная жизнь может нехило пошатнуться благодаря человеку, чьё имя звучало не иначе как Ким Даён. Так и случилось. За пару месяцев девушка буквально сотворила с Чимином невозможное: рядом с ней он не переставал улыбаться, в школу теперь был одет как с иголочки, а всё свободное время тратил на изучение зарубежной литературы, которую так любила Даён. Пак Чимин окончательно и бесповоротно влюбился. Однажды, когда они с Даён впервые шли вместе домой, он выяснил, что она, вообще-то, его соседка. Её домик — минималистичный и скромный, такой же, как его обитательница — располагался аккурат напротив дома Чимина, через дорогу, открывая ему чудесный обзор на ухоженный внутренний дворик и, собственно говоря, саму девушку, которая в ясную погоду частенько раскидывала там плед и отдыхала от забот на зелёном газоне. Спустя некоторое время такой безобидной слежки Чимин также узнал, что Даён ещё и художница. Однажды девушка вынесла внушительных размеров мольберт и краски во двор, вновь удобно расположившись на аккуратно подстриженной траве, отчего его сердце невольно кольнуло. Он ведь и сам был в восторге от ощущения кисти в своей руке, обожал переносить образы из головы, созданные из собственных эмоций и чувств, на бумагу, не видел жизни без рисования, только вот открыто, как Даён, заниматься им не мог. Отец Чимина — господин Пак — считал, что рисование сделает из него бесхарактерного мямлю и нытика, что только глупые родители позволяют своим детям «размазывать краску по бумаге», ещё и ошибочно называя их «талантливыми». Он также верил, что настоящий мужчина, которым он всегда растил Чимина, должен заниматься более серьезными вещами, нежели рисованием бессмысленных закорючек на бумаге, например, плаванием или стрельбой. Смешно, ведь плавать Чимин никогда не умел и научиться даже не стремился, а звуки выстрелов и подавно вызывали противное желание посильнее заткнуть чем-нибудь уши. На этом фоне они часто ссорились, соседи слышали недовольства главы семейства и не менее резкие ответы Чимина буквально каждую неделю. Бывало, дело доходило до угроз господина Пака выгнать неугодного сына из дома, если он не перестанет нести подобную «инфантильную» ересь, но Чимину было плевать, он и не думал останавливаться. Парень продолжал спорить, даже устраивал отцу бойкоты, неделями не выходя из своей комнаты и не беря в рот ни крошки, но господин Пак был непреклонен. Он лишь высокомерно ухмылялся на все «жалкие» попытки сына отстоять свои права. Так самый близкий человек в жизни Пак Чимина самолично обрубил ему крылья, даже не извинившись. Наверное, именно поэтому, как только Чимин узнал о хобби Даён, он тут же проникся к нему искренним интересом и уважением. Из-за собственной невозможности творить он часами из окна второго этажа наблюдал, как это делает Даён: её пальцы аккуратно обхватывали кисть, выводя замысловатые узоры на холсте, её штрихи были точны и слажены, и лишь изредка чередовались по толщине и силе нажима, её выражение лица было сосредоточено до такой степени, что Паку казалось, будто мир сузился до того самого мольберта напротив неё. И в каждом движении её аккуратных пальцев Чимин раз за разом узнавал себя. Вот и сейчас он стоит между старых, практически разваливающихся построек, одна из которых — тётушкин дом, изредка поглядывая на таких же старых и практически разваливающихся прохожих, и думает о Даён. Ему не составит труда прожить два месяца без идиотских шуток Тэхёна, без оглушающе громкого смеха Хосока, без ласкового голоса матери или строгого взгляда отца — всё это обыденные мелочи, своеобразная рутина. Но то, без чего он не проживёт и дня, так это Ким Даён, сидящая во внутреннем дворе своего дома перед мольбертом. Он в этом практически уверен. Раздражение от несправедливости ситуации, собственной беспомощности и невозможности сию же секунду вернуться домой к самому дорогому, что у него есть, нарастает у Чимина где-то в груди, заполняя собой все внутренности. Пак дышит глубоко: он понимает, что даже если позволит своей злости взять верх, ничего не изменится. Он не откроет глаза, и перед ним как по волшебству не появится родной Пусан вместо чужого Дэгу, а вместо его надоедливой тётушки — Ким Даён. Всё уже решено. Пусть не им самим, а родителями, которые в силу своей занятости решили перебросить заботу о племяннике на и без того уставшую тётушку Пак, но оно и не важно. Неизбежность его двухмесячного «заключения» в этом проклятом городке немного остужает пыл, заставляя впервые за день включить голову, а не бушующие обострённые подростковые чувства, и Чимин молча считает до трёх. Раз — он обещал отцу вести себя, как настоящий мужчина, а не... — Плакать, как девочка в детском саду, которая соскучилась по родителям, — господин Пак строго посмотрел на сына и взял того за подбородок, медленно разворачивая голову парня так, чтобы их взгляды встретились. — Ты услышал меня, Чимин? Я рассчитываю на тебя. Два — даже если сейчас он развернётся и пойдёт обратно на вокзал, это не будет иметь никакого смысла, ведь дома — в Пусане — он уткнётся носом в закрытые двери. Его там никто не ждёт. Отца, как уважаемого профессора Пусанского национального университета, пригласили на какую-то важную конференцию по вопросам современной инженерии, кажется, в Копенгаген. А матери с утра позвонили из больницы: что-то случилось с бабушкой в Сеуле. Госпожа Пак тут же собрала первые попавшиеся вещи и, написав старшей сестре из Дэгу с просьбой приютить Чимина на месяцок-другой, уехала. Три — у этого убогого молчаливого городка всё же есть один огромный и очевидный плюс. Здесь, в Дэгу, никто не скажет «это несерьёзно» или «настоящие мужчины не размазывают краски по бумаге». В Дэгу никто не отнимет у Чимина его единственный мир. В Дэгу никто не запретит Чимину рисовать. Паку кажется, что все проблемы, что окружали его до сих пор, теперь становятся ничтожной пылью, отходят на второй план, растворяются в его необузданном желании творить. Он слишком долго был заложником отцовских установок и представлений о том, чем должен заниматься «настоящий мужчина», чтобы подавлять своё чувство прекрасного дальше. С Чимина хватит. Теперь, когда господин Пак в далёком Копенгагене слушает скучные доклады коллег об инновациях в мире инженерии, он не станет идти у него на поводу и вновь душить свою страсть ко всему изящному, как делал это последние семнадцать лет жизни. Он назло изрисует всю бумагу, что только найдёт в Дэгу, обвешает своими рисунками все стены в тётушкином доме, а потом отправит фотографию своего шедевра отцу с подписью «любимому папочке». Движимый этими мыслями он подходит к знакомому дому с номером «47», красующимся на обшарпанной стене. Он уже бывал здесь пару раз в детстве. Тогда у родителей тоже были срочные дела, или им просто хотелось провести время вдвоем, без шумного и вечно путающегося под ногами сына, поэтому они садили его на ближайший поезд с маршрутом «Пусан — Дэгу», и уже через два часа сна или разговоров с другими пассажирами Чимин оказывался в компании взрослой и не особо приветливой маминой старшей сестры. Он мало что помнил из тех детских поездок в Дэгу, но то, что всё-таки осталось в его светлой голове с тех времён, никак не сходилось с тем, что Пак видел сейчас. По воспоминаниям почти десятилетней давности в доме его хамоватой тётушки всегда было море народу: её друзья, которые, к слову, были куда добрее самой женщины, пили, слушали какую-то громкую и весёлую американскую попсу и много-много смеялись. Иногда поддатые тётины знакомые подхватывали маленького Чимина под руки и принимались кружить его в танце, отчего у мальчика начинала побаливать голова, но он никогда на это не жаловался, а только громко смеялся, поддерживая общий весёлый дух. Теперь же, когда он стоял перед изношенной деревянной дверью, окружённый одной лишь звенящей тишиной, эта разница немного пугала. Во дворе старенького здания не было слышно ни голосов, ни музыки, как десяток лет назад, из-за чего Чимин было подумал, что, может, он ошибся домом. Но нет, на стене всё ещё красовалось знакомое ему число «47», а значит ошибки быть не может. В любом случае, варианта развернуться на вокзал и уехать домой у Чимина уже не было, так что ему ничего не оставалось, кроме как унять дрожь в тонких руках и решительно нажать на яркий красный звонок, расположенный сбоку от тёмной двери. Через несколько секунд в доме послышались неторопливые шаги, щёлкнул старенький, проверенный временем замок, и из дверного проёма на Пака равнодушно уставилась пара давно знакомых ему глаз. — Заходи, — прокуренный голос тётушки, как и десять лет назад, спокойно поприветствовал Чимина. Она заметно изменилась за то время, что они не виделись: теперь вместо покрашенных ярко-рыжих волос тусклые седые пряди обрамляли её полное лицо, под носом и у губ выступили небольшие морщины, а под глазами зияли тёмные синяки, словно женщина не спала несколько суток. Чимин понимал, что так с порога распрашивать женщину о её самочувствии будет невежливым, поэтому мысленно сделал пометку аккуратно разузнать об этом чуть позже. Скажем, дня через два. А сейчас он лишь вежливо кивнул ей в ответ и быстро юркнул внутрь, слыша как за его спиной щёлкает замок. Теперь пути назад точно нет. Ну что ж, здравствуй, Дэгу. — Мамка твоя сказала, что ты здесь на два месяца, — продолжала тётушка. — Да, — Чимин наспех разулся и теперь неловко мялся у входа, не решаясь пройти вглубь дома. — Ну, ты мальчик взрослый, думаю, всё понимаешь, — женщина по-заговорщицки ухмыльнулась. — Девчонок не води, под утро пьяный домой не заваливайся, ко мне не лезь, и тогда уживёмся. После услышанных слов у Чимина на секунду спёрло дыхание от волны возмущения, нахлынувшей на него где-то глубоко внутри. Он что, совсем похож на безмозглого подростка, чтобы напиваться до беспамятства в чужом городе, так ещё и приходить в таком состоянии домой? И что значит это «не лезь»? Больно надо. Будто у него своих дел в этом богом забытом месте нет. Он, на минуточку, всё ещё собирается устроить шоу для господина Пака со своими рисунками. Да и какие к чёрту девочки... От последней мысли у Чимина вдруг позорно порозовели щёки — он понял это, потому что к лицу резко подступила волна жара, как и всякий раз, когда он волновался. Парень тут же попытался отогнать её, чтобы не получить ряд дополнительных смущающих вопросов про «подружку» от взрослой женщины. Кажется, получилось. В итоге Пак лишь тихонько кивнул тётушке, не желая разводить конфликт на пустом месте и показывая, что понял все правила, установленные ею в этом доме, и принялся покорно ждать дальнейших указаний. — Твою старую комнату я тебе подготовила, постель застелила, — женщина вскользь показала на лестницу, ведущую на второй этаж, — так что можешь бросать свои чемоданы там и заниматься чем хочешь. — Спасибо большое, я не подведу, — Чимин действительно был ей благодарен за то, что несмотря на собственные дела и заботы, она всё равно помогла его матери и согласилась на оставшиеся два месяца лета приютить Пака у себя дома. Как ему и было сказано, парень поднялся на второй этаж по старенькой и скрипящей, под стать самому́ дому, лестнице и нашёл нужную комнату. Она, к слову, совсем не изменилась за десять лет его отсутствия: всё те же полосатые обои на стенах, ночник в виде полумесяца, выпрошенный у тёти на семилетие, и пустая ваза для цветов в углу. Всё это напоминало о беззаботных днях детства, которые Чимин провёл в этом маленьком двухэтажном здании на окраине пыльного городка с тётушкой. О днях, когда ему не нужно было задумываться кем стать или как жить. Он просто бегал здесь, среди весёлых и слегка пьяных людей и тоже радовался. Чему? Да он сам не знал. Просто радовался и всё, как радуются все дети на планете Земля. И какую бы ненависть сейчас Чимин ни питал к Дэгу, как бы ни хотел схватить свои чемоданы и уехать, глупо отрицать очевидный факт, что семилетний он в этом месте был поистине счастлив. С грубой маминой сестрой, её бесконечным пьяным рандеву и жарой в тридцать градусов, но счастлив. Ностальгия по прошлому, внезапно нахлынувшая на Пака, чуть разрядила обстановку в доме и у него в душе, напоминая ему о том, что любую ситуацию можно рассмотреть с разных сторон. Таким образом, его пребывание в этом богом забытом городке, кажущееся наказанием, легко может превратиться в чудесную награду в виде спокойного отдыха от шумного Пусана и вечных нападок отца. От этих мыслей парень слегка улыбнулся. Может, всё не так уж и плохо, как он себе представлял? Воодушевлённый чувством безграничной свободы и вседозволенности Чимин оставил все свои вещи в комнате, которую ему ещё два месяца предстоит называть своим домом, захватив лишь небольшую сумку для вяской мелочи типа телефона, и двинулся вниз, на первый этаж. Его настроение настолько поднялось, что усталость после долгой дороги и ощутимая жара уже не досаждали, а, напротив, будто раззадоривали. Сейчас он намеревался наконец полной грудью вдохнуть воздух давно забытого им Дэгу и выявить, что в целом из себя представляет нынешний город. Чимин понимал, что за десять лет его отсутствия тот явно должен был претерпеть хоть какие-нибудь изменения, на фоне чего в душе Пака зародилось это интригующее чувство неизвестности, желания разузнать о новой жизни Дэгу чуть больше. Побыв в комнате детства, он вдруг понял одну простую истину: не можешь уехать из Дэгу — останься и узнай о нём всё. Именно это он и собрался сделать. Спустившись на первый этаж, Чимин застал свою тётушку сидящей за кухонным столом и перебирающей какой-то ворох бумаг. Кажется, счета за свет и воду. Лицо её было настолько сосредоточенным и отстранённым, что Пак не знал, услышит ли она вообще его просьбу, за которой он собственно и пришёл. Но так как выбора у него особо не было, а выйти из душного помещения на улицу Чимину хотелось как можно скорее, он, крутя пальцы в разные стороны, тихо подал голос, обозначая своё присутствие. — Извините, — прозвучало совсем тихо, — а у вас случайно не будет лишнего блокнота? К удивлению Пака женщина услышала его вопрос и даже оторвала взгляд от бумажек в её руках. Она смерила парня озадаченным взглядом, словно пыталась разглядеть у Чимина на лбу причину, по которой ему вдруг понадобился блокнот. Не найдя там такой информации, она лишь молча встала, открыла ближайшей к ней ящик и выудила оттуда яркий зелёно-жёлтый блокнот с чёрным котом. Пак поперхнулся воздухом от такой неожиданности. У взрослой женщины не могло найтись ничего сдержаннее? Именно яркий зелёно-жёлтый блокнот с грёбаным котом? Чудесно. Теперь он точно будет ходить по Дэгу как круглый идиот: в стрёмной красной панаме и с этим пёстрым недоразумением в руках. Тётушку же, напротив, ничего не смущало. Она окинула блокнот своим привычным безразличным взглядом и протянула его в руки племяннику. Чимин лишь обречённо выдохнул и покорно взял вещь у женщины. С другой стороны, второго блокнота ему никто не даст, и он должен ценить то, что имеет. Тем более, какая ему разница где рисовать? Качество эскизов явно не изменится, даже если обложка будет обычной белой вместо пёстрой зелёно-жёлтой, уж в этом Чимин уверен. На крайний случай он просто зачиркает это дурацкого кота любой ручкой, которую найдёт у тётушки. К слову о ручках... — А ручки у вас не будет? — вежливо поинтересовался Чимин у женщины. Он уже мысленно ругал себя за то, что приехал в Дэгу полностью неподготовленный. Ещё бы, у него ведь было буквально одно утро на сборы, вот он и забыл половину вещей. — Рисовать собираешься? — вдруг поинтересовалась тётушка. — Можно и так сказать, — вроде обычный вопрос, но он застал Пака врасплох. Он всё ещё не привык, что в стенах этого дома рисование не является табу, и на эту тему можно разговаривать. — Ну, у нас тут много мест красивых можно найти, — женщина уже вытащила ручку из того же ящика и протянула её племяннику, — так что валяй. — Спасибо большое, — Чимин схватил предложенную ему чёрную шариковую ручку, наспех попрощался с тётушкой и выбежал из дома, попутно завязывая шнурки на потрёпанных кросовках. Как только жара пыльных улиц обдала нежное лицо, Пак смог прийти в себя. У него совершенно не было идей куда направиться сначала, ведь кроме дома под номером сорок семь и вокзала он, собственно, ничего о Дэгу и не знал. Но он верил словам тётушки о том, что «тут много мест красивых можно найти», а потому решил двигаться по городу интуитивно. Чимин шёл вперёд, мимо старых и требующих ремонта домов, мимо беспризорных животных, которые наверняка когда-то были домашними, мимо кустарников и деревьев, которые уже потускнели из-за жары и отчаянно требовали полива. Всё это тоже было когда-то красивым и новым. Может, лет десять назад. Да только время не щадит никого: ни постройки, ни растения, ни людей. Время, очевидно, сказалось и на его тётушке, которая в его памяти была бодрой и до жути темпераметной, всегда где-то бегала, с кем-то разговаривала и никогда не позволяла себе, как она говорила «просиживать штаны на лавке». А что сейчас? Она — уставшая и седая — сидит на кухне и медленно перебирает какие-то бумажки и чеки. Вот и наглядное последствие времени, которое рано или поздно коснётся каждого. Однако среди прочего были и новенькие, едва построенные дома, чьи белые стены придавали улице хоть немного блеска и свежести. Дворики перед этими зданиями были оформлены уже куда лучше и богаче: кусты дорогих, очень редких для Кореи роз заполняли собой пространство, давая понять, что хозяева здесь не из простых. Чимин лишь удивлённо моргнул, когда из одного из таких домиков вышла утончённая женщина с маленьким померанским шпицем на руках и вежливо кивнула ему, здороваясь. Именно так он и представлял себе обитателей подобных коттеджей. Но где бы он ни проходил — будь то старые бараки или новенькие дома с евроремонтом — везде его встречала эта пугающая звенящая тишина. Из-за неё город буквально казался игрушечным, словно кто-то разбросал частички Лего и оставил лежать на полу. И прохожие, не издающие ни одного звука, только усугбляли ситуацию, превращая город в одну большую молчаливую дыру. Чимин и правда не понимал что случилось с Дэгу за последние десять лет. Он не мог сказать, что город загнивает, нет. Напротив, здесь ведь строятся новые дома, появляются новые жители, рождаются дети, всё идёт своим чередом. Но почему же здесь все молчат? Почему всё не как в Пусане? Пак даже поймал себя на мысли, что был бы готов подружиться с кем-то из местных, чтобы узнать причину этой тишины, уж до такой степени ему было интересно. Погружённый в свои размышления, которые беспорядочно скакали с темы на тему у него в голове, Чимин не заметил, как постройки начали редеть, ухоженный асфальт превратился в обычный разбросанный гравий, а сам он оказался где-то за привычной чертой города. По-хорошему, чтобы не заблудиться и случайно не набрести на какие-нибудь неприятности, ему стоило прямо сейчас развернуться на сто восемьдесят градусов и пойти обратно, в дом тётушки, но это же Чимин. Как он мог, только обретя свободу действий, тут же её потерять? Слишком уж долго он сидел на поводке в Пусане, чтобы снова собственными руками сажать себя на него ещё и в Дэгу. Да и что ему делать в четырёх стенах старого дома, где из развлечений только старый телевизор с двумя каналами и аквариум с рыбками в зале? Уж лучше он будет пинать камни где-то на окраине, тут хотя бы воздух свежий. Но не успел Чимин обрадоваться своей вседозволенности, как мёртвую тишину тут же разрезал крик. Этот звук, хриплый и рваный, стал первым, что разрушило вакуум и ударило по сознанию Пака за несколько часов его пребывания в Дэгу. Это пугало по-настоящему. Не смех, не музыка, а настоящий, живой, отчаянный крик. Он даже не был похож на человеческий, скорее на звериный. Кто-то кричал так пронизывающе и надрывно, что у Пака кровь застыла в жилах, а по спине пробежала неприятная волна мурашек. На несколько секунд звуки прекратились, а вокруг всё вернулось к изначальной тишине. Чимин даже успел подумать, не послышался ли ему тот крик? Может он просто слишком устал после дороги до Дэгу, и теперь ему мерещились всякие глупости? Но все его сомнения рассеялись, когда до ушей донёсся второй душераздирающий звук, затем третий, а за ним и четвёртый. Чужие крики проникали Паку прямо в душу, заставляя сердце лихорадочно биться от страха. Мозг вопил о том, что ему нужно немедленно уносить ноги из этого места, что если не убежит сейчас, то вполне реально, что следующим таким криком окажется его собственный. Но тело уже не слушалось: оно настойчиво игнорировало все поступающие изнутри предупреждения. И Чимин, видимо, ввиду полного отсутствия у себя инстинкта самосохранения, поплёлся на звуки. Завернув за угол какого-то разбитого дома, он увидел огромное пыльное поле, которое, по ощущениям, было бесконечным. По бокам этого поля располагались старые сиденья — Пак сразу понял, что раньше это был стадион. Такие на каждом шагу были у него дома, в Пусане. Только там они были совсем новенькими, выбеленными и блестящими, а здесь стадион казался заброшенным вот уже несколько лет. Но это было сейчас не самым важным. Посередине поля Чимин увидел источник страшных звуков, которые всего минуту назад заставили его сердце уйти в пятки. Окружённый бесчисленной толпой взбудораженных подростков на земле лежал парень и хрипел от боли. Всё его лицо было в тёмной, наполовину запёкшейся крови, одежда была полностью испачкана в пыли и грязи, а кое-где даже порвана. От такого ужасающего вида у Пака невольно подкосились ноги. Не сказать, что Чимин был новичком в этом деле: он и в Пусане переодически становился свидетелем подобных разборок, так уж вышло, что любопытные Хосок с Тэхёном постоянно таскали его с собой, но там дело редко когда доходило до такой невиданной жестокости. Однако из-за широких спин остальных зевак, которые пришли хоть как-то разбавить свои скучные будни в Дэгу, Пак всё ещё не мог разглядеть из-за чего, а тонее из-за кого, это все случилось с парнем. Какой мерзавец посмел так изуродовать его молодое лицо? Напрочь забыв про здравый смысл, Чимин подошёл вплотную к огромной толпе и принялся протискиваться глубже, расталкивая хрупкими руками веселящихся подростков. Лишь когда ему наконец удалось подобраться почти к самому центру происшествия, Пак смог увидеть и второго участника драки. Худощавый длинноволосый брюнет сидел сверху на полуживом сопернике или, правильнее сказать, жертве и беспощадно наносил свои удары. Его лицо и одежда были совершенно нетронутыми, так что можно было подумать, словно он просто проходил мимо, и только разбитые до крови костяшки выдавали его с потрохами. Он тяжело дышал, но не переставал секунда за секундой уничтожать парня снизу. Пак стоял, как заворожённый, и был не в силах отвести взгляд от этого зрелища. Он даже не мог толком сказать, что именно держало его здесь, потому что атмосфера была далеко не располагающей, а, напротив, отвратительно пугающей. Но тем не менее, он не поддавался уговорам внутреннего голоса и не уходил, продолжая сверлить взглядом чужую худую фигуру напротив. — Боишься? — незнакомый звонкий голос оторвал Чимина от его наблюдения, и он почувствовал, как на плечо легла чья-то крепкая рука. Пак повернул голову, чтобы посмотреть кто так бесцеремонно нарушил его личное пространство, и столкнулся с парой круглых любопытных глаз напротив. Рядом с ним стоял высокий и довольно крепкий парень в чёрной футболке и глупо улыбался, видимо, ожидая ответа на заданный им вопрос. — Чего? — Чимин непонимающе потряс головой. Что этому чудаку от него нужно? С чего бы вообще незнакомцу вдруг подходить вот так, класть руку на него и заводить с ним диалог? — Все боятся, когда первый раз сюда приходят и видят его, — брюнет дружески похлопал Пака по плечу. «В Дэгу все такие невоспитанные или у них просто принято лапать незнакомых людей при встрече?» — тут же пронеслось в голове у парня после очередного нежеланного прикосновения, но озвучивать это и скидывать чужую руку с плеча он не стал. Мало ли, вдруг этот безобидный на вид большеглазый мальчишка посчитает его грубияном и тоже накинется с кулаками? А получать лишние синяки и царапины от драки в первый же день в новом городе Паку не особо хотелось. — Кого «его»? — после недолгого молчания всё же выдал Чимин. Сейчас он слышал от незнакомца больше загадок, нежели ответов, которые могли хоть немного разъяснить ситуацию, и это начинало постепенно раздражать. Пак тут не шутки шутить пришёл. Он вообще не знает, зачем пришёл. — Мин Юнги, — парень вдруг вытянул руку и показал пальцем прямо на зачинщика драки, который всё ещё продолжал мучать противника, сидя сверху. — Тут все знают, что ему дорогу лучше не переходить. Отметелит так, что будь здоров. Теперь Чимин знал имя безжалостного брюнета и понимал, что парень, распластавшийся на земле, в чём-то провинился перед этим Юнги и сейчас справедливо получал за свои косяки. Конечно, слово «справедливо» было бы неплохо взять в кавычки, потому что Пак и представить себе не мог, что нужно было натворить, чтобы потом расплачиваться за это вдребезги разбитым лицом и порванной одеждой. Это подогревало подростковый интерес ещё сильнее — всё-таки не каждый день при тебе избивают человека до полусмерти за обычный проступок. А это могло значить лишь то, что парень насолил Мину довольно серьёзно. Любопытство, бушующее в Чимине с самого детства, оказалось быстрее, чем здравый смысл, и он тут же озвучил возникший в голове вопрос незнакомцу. — А за что он его так? — Пак даже подумать не успел, как слова сами собой слетели с языка, и возвращать их было уже поздно. — Джихун назвал его калекой с гитарой, а не музыкантом, — брюнет хихикнул и тут же прикрыл рот рукой, словно за смешок над ситуацией и ему могло прилететь, — а за такое Юнги-хён не прощает. Гитара — единственное, на что ему в этом мире не плевать. Заключительное предложение прозвучало настолько пафосно, что Чимин даже не знал, что на него ответить и лишь бестолково моргал глазами, переваривая всю услышанную за последние пять минут информацию. Он не верил, что из-за одной глупо брошенной фразы про какой-то музыкальный инструмент Мин мог так взбеситься и нехило покалечить парня. Да не просто покалечить, а не оставить на юношеском теле ни одного живого места. Чимина передёрнуло от мыслей о чужом окровавленном лице, которое он случайно увидел всего каких-то пять минут назад. Мин Юнги точно псих, если одно предложение может настолько легко вывести его из себя. А Пак с детства знал, что от психов надо держаться подальше. Они с незнакомцем ещё какое-то время простояли в тишине, слушая лишь чужие вопли и стоны вокруг, а после этот странный брюнет и вовсе пропал. Просто исчез, как по щелчку пальцев. Пак не успел узнать о нём ничего: ни где тот живёт, ни его возраста, ни даже его имени. Однако он хорошо запомнил нетипично огромные и блестящие для корейца глаза. Он был уверен, что в Дэгу обладателей таких глаз совершенно не много, а значит за следующие два месяца они точно пересекутся. Чимин как раз собирался завести себе парочку «друзей», чтобы коротать остаток лета не в одиночку. Этот незнакомец пока что казался ему самым приемлемым вариантом, если сравнивать с остальным здешним сбродом, который Пак успел мельком оценить. Да, брюнет был немного невоспитанным и грубоватым, ещё у него напрочь отсутствовало понятие личного пространства, раз он с ходу поместил свою крепкую руку на плечо Пака, но, по крайней мере, парень с большими глазами хотя бы не избивал людей до полусмерти, как некоторые, что уже немного успокаивало Чимина. Погружённый в свои мысли, он даже не заметил, как толпа вокруг поредела, а стадион почти опустел — драка знакончилась. Подростки, разочарованные окончанием веселья, вздыхали и расходились по домам. Кто-то ругался себе под нос, а кто-то уже делал ставки на то, когда Мин Юнги сорвётся в следующий раз, видимо, такое случалось здесь часто. Только Пак не сдвинулся ни на сантиметр и продолжал пялиться в одну точку где-то на земле, чем вызвал пару смешков от проходящих мимо парней. Он был слишком занят обдумыванием всего произошедшего за день, чтобы обращать внимание на окружающих. В голове у него всё ещё крутилась сцена драки: чужие хрипы, порванная одежда и тонкий силуэт, сидящий верхом на жертве и наносящий свои безжалостные удары. Всё-таки в Дэгу не так уж и тихо, как он предполагал. В реальность парня вернуло стойкое ощущение чужого взгляда на себе, который был направлен Паку ровно в затылок. Взгляд не бегал и не исчезал, он был чётко зафиксирован на нём, и Чимин это чувствовал. Он с детства хорошо отличал это ощущение от всех остальных, ведь именно таким прожигающим воздух взором со спины его одаривал отец всякий раз, когда Пак пытался выйти за рамки его установок. Всякий раз, когда Пак пытался рисовать. Но теперь он оставил отца и его вечные наставления за тысячи километров, а мурашки всё ещё продолжали пробегать холодной волной по спине от ощущения чужого присутствия сзади. Чимин понимал, что господина Пака здесь быть не может, ведь он в далеком Копенгагене слушает о достижениях современной инженерии, а, следовательно, переживать ему не о чем, но сердце всё равно колотилось предательски часто и сильно, выдавая его волнение. Чьим бы ни был этот взгляд, он явно не означал для Чимина ничего хорошего. Сжав хрупкие руки в кулаки в попытках унять накатившую дрожь, парень медленно развернулся и поднял голову, готовый увидеть за своей спиной кого угодно. Более того, преследовавший его прежде страх вдруг неожиданно немного отступил, освободив внутри место типичному подростковому любопытству. А что? Он больше не маленький мальчик, страдающий от строгости бесчувственного отца, и сможет за себя постоять, если вдруг что. По крайней мере, он на это надеялся. Теперь эти полярно разные чувства двигали Паком вперемешку, делая только хуже и заставляя его метаться между желанием сбежать от настойчивого взгляда прямо сейчас и, напротив, желанием поймать этот взгляд, понять, кто же так бысстыдно разглядывает его. Но выбирать не пришлось, когда из под растрёпанной челки прямо на него уставилась пара тёмных треугольных глаз с зияющими под ними глубокими синяками. Чужие глаза блуждали по его лицу изучающе, но не с добрым интересом, а скорее с плохо прикрытым раздражением, которое в любой момент готово было выйти наружу, Чимин это чувствовал. Однако ещё хуже стало, когда Пак наконец осмелился целиком оглядеть человека напротив. Худое тело, разбитые костяшки, слегка достающие до плечей волосы — всё это Чимин уже видел сегодня. Доли секунды хватило, чтобы понять, кто стоит перед ним. Это был не кто иной, как Мин Юнги. Тот самый Мин Юнги, о котором с явным уважением и даже опасением рассказывал ему общительный незнакомец. Тот самый Мин Юнги, который сегодня прямо на этом поле преподавал урок оскорбившему его парню. Тот самый, Мин Юнги, который любит свою гитару больше всего на свете. Вся мнимая уверенность, что бушевала в Чимине буквально минуту назад, тут же исчезла: он уже не думал, что сможет постоять за себя. Он даже не думал, что найдет в себе силы унести ноги, если его вдруг нучнут избивать за что-нибудь незначительное прямо сейчас. Он — низкий и худой, никогда не участвовавший в драках, даже в подмётки не годился Юнги, который, несмотря на тощее телосложение, кулаками работал как надо. В этом Пак не так давно убедился самостоятельно. Чимин тихо сглотнул от вновь накатившего страха и, хотел было попятиться назад, но ноги словно специально уперлись в землю, и он встал как вкопанный, не в силах сделать и шага. Внутренний голос вопил где-то на задворках сознания о том, что если он хочет остаться целым и невредимым, то бежать нужно прямо сейчас, но у тела Пака были, кажется, совсем другие планы. Он лишь оцепенело оглядывал чужое лицо, переодически останавливая взгляд на тёмных глазах, и глупо хватал воздух ртом. «Молодец, Пак Чимин, ты нарвался на неприятности в первый же день. Очень в твоем стиле!» — ругался парень сам на себя в голове. И ведь действительно, только этого ему не хватало — попасть под горячую руку в первый же день в Дэгу. Да под горячую руку не какого-то там сопляка, а самого Мин Юнги, перед которым, по рассказам, тряслись все в этом городе, без исключения. Он уже тысячу раз пожалел, что тогда задумался и не ушёл вместе со всеми со стадиона, а теперь был вынужден стоять здесь и трястись как осиновый лист, даже не в состоянии сбежать. Да уж, не таким «настоящим мужчиной» растил его отец. Однако пока в голове Пака происходили отчаянные баталии между ним и здравым смыслом, в голове напротив, кажется, было совсем пусто, потому что Юнги, вопреки всем ожиданиям Чимина, не стал бить или оскорблять, а вдруг брезгливо ухмыльнулся, всё ещё не отрываяя взгляда от бледного испуганного лица, и грубо сплюнул на землю прямо под ногами. Чимин ждал удара, криков, хотя бы грубого толчка — всего, чего угодно, но никак не унизительного плевка в районе кроссовок. С одной стороны, оно и к лучшему — все его кости остались целы, но с другой — Мин втоптал его в грязь одним простым движением, выставив полным ничтожеством. Отвратительно. Но Пак был готов стерпеть и это, ведь его руки всё ещё дрожали, а по спине пробегали толпы мурашек от одного присутствия этого человека рядом. Он не мог объяснить, чем вызвана такая реакция его организма на Мина, но отчётливо ощущал липкий страх, расползающийся где-то внутри противной паутиной. Он чувствовал подобное и раньше, например, когда в детстве отец ловил его с красками и бумагой, снимал свой ремень и велел матери приготовить йод, чтобы в последствии обработать раны. Тогда по телу разливался точно такой же животрепещущий ужас, как и сейчас, когда он стоял напротив Мина. Только вот теперь Чимин не сделал ничего, за что можно получить наказание. Так почему же он настолько боится? Внезапно Юнги сделал глубокий вдох. Медленно. Так, словно вдыхал весь страх Пака, без остатка. А потом... он просто развернулся. Он ушёл, оставив ошарашенного Чимина в одиночестве на бесконечно пустом стадионе. Пак не знал, сколько времени прошло с его оцепенения. Может час, может два. А может прошло и вовсе пару минут, но в его голове они растянулись на долгие сутки. Небо уже начало смеркаться, но он всё ещё стоял посреди пыльного поля, не смея двигаться с места и восстанавливая в голове всё произошедшее до самых мельчайших деталей. Перед глазами до сих пор стоял этот образ худощавого парня с разбитыми костяшками, который ничего не говорил ему, а только презрительно смотрел сверху вниз, отчего Чимину хотелось поскорее залезть под холодный душ. Взгляд Мина далеко не был похож на все остальные. Ни общительный незнакомец, ни его тётушка, ни родители не смотрели на него с такой пустотой, с какой это сделал Юнги. И Пака даже посетила мысль, что эта пустота пугала его куда сильнее, чем даже если бы Мин на него замахнулся. Этот псих совсем недавно избил парня до полусмерти, но не тронул Чимина и пальцем, лишь плюнув ему под ноги? Вот что было по-настоящему страшно. Он, наверное, был бы рад уйти отсюда хромающим и с синяками по всему телу, но получил лишь безжизненный взгляд, в котором читалось очевидное «меня бесит даже то, как ты дышишь». Как добрался до дома Чимин совершенно не помнил. Очнулся он уже в своей комнате, прижатый спиной к старенькой деревянной двери и чертовски уставший. На вопрос тётушки о том, будет ли он ужинать, Пак лишь что-то невнятно промычал, не уверенный, что его ответ вообще услышали, и тут же плюхнулся на небольшую двуспальную кровать посередине. Холодная простыня приятно контрастировала с разгорячённой кожей, заставляя Чимина почти блаженно прикрыть глаза и расстянуться всем туловищем по белой поверхности. И только сейчас, лёжа в полной тишине собственной комнаты, Пак осознал, до какой же степени он устал за сегодня. Руки, ноги, спина и даже шея — все части его тела одновременно саднили от напряжения, которому подверглись за целый день, и Чимин не мог сделать ничего другого, кроме как сдаться и наконец хорошенько отдохнуть. Одни сутки в Дэгу вымотали его сильнее, чем целая неделя в Пусане. Но как бы он ни ворочался в просторной постели, заснуть не получалось. В голову лезли сотни разных мыслей, не давая Чимину и шанса отключиться. На ум приходил то Хосок, который сейчас, наверное, сидел дома у Тэхёна и уплетал кимчи, приготовленное его мамой — госпожой Ким, то Тэхён, который, вероятно, ждал, пока его друг закончит с ужином, а сам выбирал им фильм на сегодняшний вечер. То Даён... Перед глазами сразу всплыл вид её изящного силуэта, сидящего напротив мольберта и что-то старательно выводящего на холсте. Девушка в его голове, как и всегда, тепло улыбалась. Рисованию или Чимину — это было совсем не важно. После отвратительно тяжёлого и странного дня мысли о Даён были чем-то вроде утешения для Чимина. Он скучал, да, именно скучал по ней. Так не скучают по друзьям или родственникам — это другое, более затяжное и тоскливое чувство, которое практически невозможно объяснить, можно лишь дать ему приблизительную характеристику, но и она в полной мере не отразит всего, что чувствует скучающий влюблённый человек. Однако Даён была не единственной мыслью, что сейчас крутилась в голове Чимина, было ещё кое-что. А если быть точнее, кое-кто. Пак и сам не заметил, как на замену круглым и блестящим, похожим на бусины, глазам Ким Даён пришли чужие треугольные, смотрящие с лёгким прищуром, а вместо крошечных ладошек, легонько удерживающих кисть, перед лицом всплыли абсолютно другие большие руки, разбитые и испачканные в крови. Безразличный взгляд, стойко отпечатавшийся в сознании, никак не мог принадлежать милой девушке, и Чимин это знал. Он знал, кому принадлежит этот взгляд. Но какого чёрта он вообще об этом думает? Да, возможно, немного неприятно знать, что в городе, в котором тебе жить ещё два месяца, тебя уже презирают, но это ведь не повод забивать свои мысли такими глупостями. Он же не собирается водить дружбочки с этим Мин Юнги, чтобы переживать о его отношении к себе. Найдёт кого-то получше, кто не бьёт людей за любое неустраивающее его слово, например. Не выдержав собственной ничтожности, Чимин глубоко зарылся в подушку и взвыл. Звук получился таким протяжным и громким, что он даже на секунду задумался не разбудил ли тётушку, ведь на часах было давно за полночь. Но и эти переживания тут же померкли, возвращая Пака к изначальной причине его состояния. Он вцепился руками в края наволочки, отчаянно натягивая их, будто это могло помочь избавиться от навязчивых мыслей, буквально съедавших его изнутри. Ну почему Хосок с Тэхёном сейчас не с ним? Почему не могут лечь рядом и начать нести всякий смешной бред, как обычно, когда ему плохо? Чимин и не думал, что однажды ему вдруг станет не хватать назойливости своих лучших друзей, которая всегда только раздражала, но всё бывает в первый раз. А особенно, когда этот первый раз — двухмесячное пребывание в Дэгу. На самом деле Пак знал метод, который мог бы стопроцентно избавить его от мыслей. Однако он не прибегал к нему так давно, что руки, наверняка, уже забыли всё, что когда-то умели. Но ничего ведь не случится, если он просто решится и попробует? Тем более, он почти за этим и приехал в Дэгу — Чимин приехал сюда, чтобы рисовать. Отбросив все сомнения, подрывающие уверенность в деле всей его жизни, парень медленно потянулся к сумке, которую успел скинуть с себя прежде, чем рухнул на кровать, и выудил оттуда яркий блокнот с обычной шариковой ручкой. Он весь день носил его с собой, в надежде зарисовать какие-нибудь красивые места и детали Дэгу, но так ни разу и не открыл — были дела поважнее. Кот с обложки смотрел на Пака своими ярко-зелёными глазами и уже почти начинал ему нравиться. А что, вполне себе милый, и даже напоминал Чимину кого-то, кого он никак не мог вспомнить. Но оно и не важно. Раскрыв первую страницу, парень занёс над ней чёрную ручку. Чистая, никем не тронутая бумага словно ждала, пока Пак сделает свой пробный штрих, но он всё никак не решался. Всё-таки годы без рисования дали о себе знать. Но отступать было уже поздно и, по правде сказать, некуда, и Чимин принялся творить. Сначала движения были неловкими и кривыми, он словно проверял бумагу на ощущения после долгих лет разлуки, но спустя всего пару мгновений хватка на ручке усилилась, и Чимин принялся уверенно выводить в блокноте более тёмные и выразительные черты. Неистовый восторг от любимого дела, к которому он не имел доступа так долго, заполнял его сердце доверху, заставляя Пака улыбаться, как ребёнка. А ведь сейчас он и в правду не был семнадцатилетним Пак Чимином в привычном его понимании — перед блокнотом с горящими глазами сидел семилетний Пак Чимин, которому мать впервые дала в руки кисточку и краски. Так что сейчас он действительно был ребёнком. Ребёнком, который исполнял отнятую у него мечту творить. Постепенно хаотичные штрихи стали приобретать вполне узнаваемые формы: вот улица со старыми и новыми домами, мимо которых несколько часов назад проходил Чимин, вот редкие для Кореи розы, которые тоже встречались ему сегодня, а вот... И тут на бумаге неожиданно появился старый стадион с разбитыми сиденьями и толпой подростков посередине. И именно эту часть композиции Пак почему-то вырисовывал особенно старательно, слово она заняла какое-то исключительное место в сегодняшнем дне. Но он об этом уже не задумывался. Как и ожидалось, любимое дело, которого Чимин так сильно жаждал годами, напрочь отогнало все назойливые мысли из головы, оставив в ней лишь чистое вдохновение и покой. Парень был настолько захвачен своей свободой творить, что и не заметил, как прошло несколько часов и за окном уже начало светать. Ровно как и не заметил того, что его веки стали тяжелее, ручка выпала из небольшой ладони, а сам он крепко уснул прямо щекой на нарисованных собой же кустовых розах. Ему снился родной Пусан, глупый Хосок, когда-то упавший в фонтан с рыбками, не менее глупый и смешной Тэхён с непонятно откуда взявшимися бордовыми волосами, отец, рассказывающий какой-то важный доклад перед десятками коллег, и кое-кто ещё. Наутро Чимин, вероятно, не вспомнит его худого лица, длинных волос и тёмных треугольных глаз с синяками под ними, но что-то в его сердце явно перевернётся в эту ночь.