Исповедь из "Хрустального"

Комната тонула в глухом, холодном сумраке. На часах было ровно 3:14 ночи. Этери проснулась не от кошмара, а от навязчивого, непрекращающегося жужжания. Экран сотки на прикроватной тумбочке то гас, то снова загорался, заливая мертвенно-белым свечением потолок. Сон выветрился мгновенно, оставив лишь свинцовую тяжесть в голове и липкое предчувствие беды. В квартире было зябко. Она протянула руку, взяла ледяной корпус телефона. Экран был забит уведомлениями. Но самым первым в закрепе висел чат с Даниилом. Время отправки — пару минут назад. Даня: «Георгиевна, ты спишь?! Открой ссылку, быстро прочитай это. Господи, что нам теперь делать?!» Не успела Этери нажать на ссылку, как телефон в ладони затрепетал новой судорогой — Даня звонил напрямую через мессенджер. Она приняла вызов, прижав трубку к уху. В динамике послышалось его тяжелое, рваное дыхание. Глейхенгауз явно мерил шагами свою комнату. — Даня, три часа ночи, — хрипло, со спросонья проговорила Этери, садясь в постели и кутаясь в одеяло. — Что случилось? — Георгиевна... — голос Дани сорвался, в нем звенела настоящая, неприкрытая паника. — Ссылка. Посмотри ссылку, которую я кинул. Это конец. Какой-то урод слил всё. Вообще всё. Журналисты выпустили материал пять минут назад, там уже тысячи просмотров, комменты растут каждую секунду. Федерация поднимет вой к утру. Прочитай, я на связи. Этери сбросила звонок, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, ледяной узел. Пальцы, тронутые легкой дрожью от ночной прохлады, кликнули по ссылке. Открылся сайт крупного независимого спортивного таблоида. На темном фоне горел блеклый, но бьющий наотмашь заголовок: «ПРАВДА ОТКРЫТА: ИЗНАНКА ТАЙНОГО КУЛЬТА В "ХРУСТАЛЬНОМ" За месяц до Олимпиады в Корее» Ниже заголовка шел краткий, емкий текст от редакции, написанный сухим, почти документальным стилем, отчего становилось еще страшнее: «До Олимпийских игр в Пхёнчхане остается ровно месяц. Вся страна замерла в ожидании триумфа наших фигуристок, а "Хрустальный" позиционируется как идеальная кузница золотых кадров под руководством железной Этери Тутберидзе. Однако за блеском медалей скрывается изнанка, которую руководство федерации годами прятало за семью замками. В нашу редакцию обратился человек, работающий внутри этой закрытой системы. На условиях абсолютной анонимности наш гость согласился дать эксклюзивное интервью и предоставить неопровержимые доказательства того, что главный каток страны давно превратился в сцену для разрушительной личной драмы людей». Далее текст переходил в формат прямой речи — жесткий, структурированный диалог между журналистом и инсайдером. В каждом ответе анонима сквозила глубокая, застарелой обида человека, которого задвигали на задний план. Интервьюер: Мы рады приветствовать нашего гостя. Мы гарантируем вашу полную анонимность. Для начала давайте познакомим читателей с вами — насколько это возможно. Как долго вы находитесь в системе нашего фигурного катания и почему решили связать жизнь с этим спортом? Аноним: Скажем так, я варюсь в этом спортивном раю уже очень давно. Достаточно долго, чтобы выучить наизусть каждый скрип бортика и каждую фальшивую улыбку на камеру. Зачем пришла? Ну как же. Я, знаете ли, тоже когда-то наивно мечтала стать олимпийской чемпионкой. Стоять на пьедестале, слушать гимн, плакать от счастья под аплодисменты... Красивая сказка. Ради этого ты радостно гробишь свое здоровье, стираешь ноги в кровавые мозоли и практически отказываешься от нормальной человеческой жизни. Тебе ведь из каждого утюга поют, что в спорте всё честно. Работаешь — получаешь результат, все в равных условиях. Смешно вспоминать, какой дурой я была. Интервьюер: Вы тренируетесь в «Хрустальном». Сейчас это самый успешный каток страны, эталон. Как вы можете описать атмосферу изнутри? Действительно ли система подготовки идеальна? Аноним: О, «Хрустальный» — прекрасный каток, просто идеальный! Лед шикарный, чистый, система выстроена так, что даже роботы позавидуют. И специалисты у нас супер. Сергей Викторович — святой человек, тихий, спокойный, всегда соберет тебя после падения. Даниил Маркович — вообще душка, живет этими программами, ставит душу в каждый шаг, пашет сутками вместе с нами на льду. С ними работать одно удовольствие. Но, как говорится, в семье не без урода. Точнее, не без одной психологически нестабильной женщины, которая этим катком заправляет. Нельзя сказать, что она плохая или злая, нет. Она просто... как бы это помягче выразиться... сумасшедшая. Абсолютно психологически убитая, выгоревшая женщина, которая держит всех в паническом страхе. У нас на катке никто никогда не смеется. Атмосфера всегда такая, словно ты на пороховой бочке сидишь. Интервьюер: Наслышан, если честно. И, глядя со стороны на то, какое колоссальное давление там создается, охотно верю. Но давайте вернемся к фигуристкам. Как дела обстоят среди учениц? Как девочки справляются с такой тяжелой обстановкой, как у них выстраиваются отношения в группе? Аноним: Как справляются? Да кто как может, тот так и выживает. Девочки-то у нас разные есть. Кто-то тихо плачет в туалете после прогонов, кто-то зубы сжимает и терпит, прыгает через боль, лишь бы под горячую руку не попасть. Но вообще, о каких равных отношениях в группе можно говорить, если в «Хрустальном» всё изначально построено на кастовой системе? У нас ведь всегда есть любимчики. Хотя... какое «любимчики», бросьте. Скорее, один конкретный, абсолютный Любимчик с большой буквы. Как же каток Тутберидзе — и без него? Интервьюер: Вы имеете в виду, что к кому-то отношение принципиально иное, даже в ущерб остальным? На кого вы намекаете? Аноним: Ну, бросьте, вы же умный человек. Неужели нужно разжевывать? Ну, медведи — они ведь все такие... крупные хищники, хозяева тайги, им закон не писан. Им можно всё, а остальные должны сидеть тихо и не отсвечивать, пока барыня почивать изволят или расписание под себя перекраивают. Если вы понимаете, о чем я. Этери замерла, вчитываясь в эти строчки. Сарказм анонима сочился прямо через экран, а этот прозрачный, издевательский намек на фамилию Жени бил наотмашь. Телефон в руке казался куском льда, а Даня на том конце провода продолжал тяжело и панически дышать, ожидая её слова. Интервьюер: Хорошо, я вас понял. Давайте поговорим о главном. Почему вы пришли к нам именно сегодня? Что заставило вас прервать молчание прямо перед Олимпиадой? Аноним: Знаете... меня просто достало. Вот по-человечески, до тошноты достало. Последние года два — это не тренировки, это какой-то дешевый театр. Весь наш великий каток медленно, но верно превращается в чью-то личную, низкосортную драму. Это просто ужасно. Всё, понимаете, абсолютно всё — расписание льда, нагрузка, настроение тренеров — теперь подчиняется капризам и разборкам всего двух людей. Если у этих двоих с утра драма — весь каток ходит по струнке, а на остальных девчонок орут так, что уши закладывает. Мы стали заложниками чужой больной психопатии. Интервьюер: О ком именно вы говорите? Кто эти двое, чья личная драма парализовала «Хрустальный»? Аноним: Неужели вы еще не поняли? Наша великая, железная Этери Георгиевна Тутберидзе. И её драгоценная, неприкасаемая Женя Медведева. Этери медленно опустила руку с телефоном на одеяло. Экран продолжал слабо освещать её бледное, застывшее лицо. Аноним не просто сливал информацию — этот человек откровенно наслаждался своей властью, смакуя каждое слово и понимая, что этот текст прямо сейчас уничтожает их жизни. В комнате было темно и холодно. Интервьюер: Что конкретно вы имеете в виду под словом «драма»? Они ругаются? Между ними какой-то рабочий конфликт, который перерастает в личный? Вы хотите сделать какое-то официальное заявление? Аноним: Заявление? Да бросьте, какие тут могут быть официальные заявления, когда речь идет о... скажем так, вещах совершенно неспортивного характера. Вы спрашиваете, ругаются ли они? Если бы они просто ругались из-за недокрученных прыжков или неправильно подобранной музыки — мы бы все выдохнули. Но там всё гораздо глубже, тоньше и... грязнее. На самом деле всё началось задолго до этого сезона. Все вокруг — и журналисты, и болельщики — годами пускали слюни на их «невероятный тандем». Мол, посмотрите, какое единение тренера и ученицы, какая ментальная связь, они понимают друг друга с полувзгляда, дышат в унисон! И ведь это была правда. Они действительно дышали в унисон. Только вот характер этого тандема начал стремительно меняться года два назад. Сначала никто не придавал этому значения. Ну, сидят они на трибуне в обнимку после проката, ну, гладит Этери Георгиевна её по голове чуть дольше, чем остальных, ну, шепчутся о чем-то своем на замине. Списывали на то, что Женя — первая большая звезда, лицо школы, любимая ученица. Но потом... потом началось то, что уже невозможно было спрятать. Отношения переросли в какую-то дикую, изнуряющую, интимную зависимость. Кабинет Тутберидзе превратился в их личную закрытую зону. Они могли запереться там посреди дня, плевать на расписание, плевать, что другие девочки ждут своей очереди на прогон короткой программы. Из-за двери — гробовая тишина, а потом Женя выходит оттуда... знаете, с таким лицом, будто она вообще не здесь. Влюбленная, растерянная, уязвимая, щеки горят, глаза блестят, а Этери Георгиевна смотрит ей вслед так, словно готова весь мир к её ногам швырнуть. И ладно бы они просто любили друг друга тихо — так ведь нет. Если они ссорились, каток превращался в филиал ада. Этери срывала голос на нас, вышвыривала девчонок со льда за малейшую помарку просто потому, что Медведева с утра не так на неё посмотрела или отказалась зайти в тренерскую. Мы годами жили в эпицентре их постельно-психологических войн. Интервьюер: Вы понимаете, что наши читатели могут вам просто не поверить? Это звучит как сюжет для бульварного романа, а не как реальность лучшего катка . Без веских улик это останется лишь вашими домыслами и закрытыми слухами. Чем вы можете подкрепить свои слова? Аноним: О, я прекрасно понимаю, что публика слепа. Люди любят сотворить себе кумиров и молиться на них. Но у меня есть доказательства. Железные, неопровержимые улики, против которых вся пиар-машина федерации будет бессильна. Я годами варилась в этом болоте и копила материал. У меня есть всё. Хотите фактов? Пожалуйста. Смотрите сами. Этери медленно перевела взгляд ниже, где под текстом загорелись первые ссылки на медиафайлы. Пальцы намертво прилипли к ледяному экрану сотки. [СКРЫТЫЕ ФОТОГРАФИИ] Фото 1 (Ноябрь 2017 года): Снимок сделан исподтишка, через приоткрытую дверь хореографического зала поздно вечером, когда дежурное освещение уже приглушили. Женя сидит на полу у станка, обессиленная, уткнувшись лбом в колени Этери. Сама Тутберидзе наклонилась к ней, её пальцы мягко, почти невесомо запутались в темных волосах Медведевой, удерживая её. Интервьюер: На этом кадре они выглядят... на удивление мирно. Словно обычная поддержка после тяжелого проката. Вы видите здесь что-то другое? Аноним: Поддержка? Вы шутите? Посмотрите, как Тутберидзе её держит. Нормальные тренеры так девчонок не гладят. Это не поддержка, это какая-то обреченная, уставшая нежность, от которой тошно становится. Они сидели так часами. Весь каток ушел, Даня уехал, а они сидят в темноте. Тутберидзе буквально вплавлялась в неё, понимаете? Это нездоровая хрень. Фото 2 (Декабрь 2017 года): Размытый снимок ночной парковки «Хрустального» сквозь лобовое стекло соседней машины. Женя сидит на переднем сиденье автомобиля Тутберидзе. Салон подсвечен тусклым экраном приборной панели. Лицо Медведевой обращено к Этери, и на нем — глупая, мягкая, абсолютно потерянная и влюбленная улыбка. Аноним: А это — финал одной из их «рабочих» встреч. Посмотрите на лицо Медведевой. Где тут жесткая чемпионка? Обычная, до глупости влюбленная девчонка, которая заглядывает в рот своему божеству. Они думали, что на парковке в одиннадцать вечера их никто не видит. Но мы всё видели. Каждую секунду этого фарса. [СЛИВ ИЗ ЛИЧНЫХ СООБЩЕНИЙ] Интервьюер: Вы упоминали, что пытались поговорить об этом с самой Евгенией. Как она реагировала? Пыталась защитить тренера? Аноним: Медведева всегда включала дурочку. Пыталась вертеться, игнорить, строить из себя святую. Но когда припираешь к стене, даже она давала сбой. Вот, почитайте. «Жека, ты опять сегодня опоздала на раскатку. Георгиевна ходит по бортику как грозовая туча. Вы опять в тренерской были?»  «Мы обсуждали программу, не начинай». «Программу? Два часа? Ну-ну. Все уже шушукаются, что ты её совсем из колеи выбила. Ты сама-то не видишь, как она на тебя смотрит? Она же сейчас на куски всех готова порвать, лишь бы ты на неё глянула». «Замолчи. Это не твое дело.  Мы просто... работаем над деталями». «Да какая работа, Женя?! Ты сама сегодня была какая-то... потерянная. Будто не в себе».  «...Просто тяжело сейчас. Давление Олимпиады. И не пытайся лезть туда, где не понимаешь. Она делает для меня всё. И я просто не имею права её подвести. Больше ничего нет. Правда». «Ну-ну. Сказки рассказывай кому-то другому. Все видели, как ты из её машины вчера выходила. Ты выглядела так, будто... ну, ты поняла». «[Сообщение удалено]» «Хватит. Я не буду это обсуждать ». Этери дышала тяжело, со свистом, словно ей в грудь загнали ржавый штырь. Текст на экране сотки расплывался, превращаясь в светящееся, издевательское месиво. В висках стучала тяжелая, дурная кровь. Взгляд намертво прилип к словам анонима: «Это нездоровая хрень». Внутри Этери вскипела глухая, черная, почти безумная ярость. Руки затряслись так крупно, что телефон едва не выскользнул из пальцев. Как они смеют? Какое право эта дешевая тварь имеет обсуждать её? Обсуждать то, как она касается Женя? Её затрясло от осознания того, что их подглядывали. Что кто-то стоял там, в темноте коридора, затаив дыхание, и целился объективом в её самое сокровенное. В её слабость. В её личный, выстраданный рай. Мысли Этери метались по какому-то больному, замкнутому кругу. Перед глазами стояло лицо Жени. Медведева на этих фотках выглядела такой беззащитной, такой глупой в своей этой детской, преданной влюбленности. И это одновременно восхищало и доводило Этери до исступления. «Сокровище моё... — стучало в голове удушливым набатом. — Моё чистое, хрупкое сокровище, которое я вырастила своими руками». И тут же накатывала обратная, темная волна неконтролируемого гнева.  Медведева. Девчонка, которая одним своим взглядом могла превратить железную Тутберидзе в послушную, истекающую нежностью развалину. Из-за которой она, великий тренер, потеряла контроль над собственным катком! — Ничтожество... — выплюнула Этери в пустую, темную комнату, и сама не поняла, о ком это. О Жене, которая поддалась этой слабости и не смогла вовремя закрыть рот в переписке, или о себе самой. — Глупая, никчемная девчонка. Зачем ты вообще полезла отвечать этой шкуре?! Ей хотелось одновременно сжать Женю в объятиях так, чтобы ребра затрещали, спрятать от всего этого ужаса, и тут же — ударить, встряхнуть за плечи, наорать за то, что она допустила этот позор. Женя была для неё всем — её величайшим триумфом, её божеством, её воздухом. И одновременно — абсолютным ничем, маленькой, глупой девчонкой, которая разрушила всё, что Этери строила годами. Самым страшным её уязвимым местом. Этери резко поднялась с кровати. Ноги едва держали. Она подошла к большому зеркалу в коридоре, даже не включая свет, ориентируясь только на блеклый отблеск экрана телефона. Из темноты на неё смотрела женщина с дикими, лихорадочно блестящими глазами и мертвенно-бледным лицом. Растрепанные волосы, плотно сжатые в нитку губы. Она выглядела безумной. Психологически убитой. Именно такой, какой её описал этот анонимный ублюдок на сайте. И от этого понимания Этери захотелось выть. До Олимпиады оставался месяц. Их вывернули наизнанку. Вся страна наверное прямо сейчас, в 3 часа ночи, читала о том, как железная Тутберидзе сходит с ума по своей ученице. Этери снова разблокировала телефон. Экран высветил пропущенные от Дани. Нужно было что-то делать, как-то тушить этот пожар, но внутри неё горел свой собственный, нездоровый огонь. Она открыла контакты, на секунду задержав палец над именем «Женя». Голова раскалывалась. Телефон в руке снова затрещал — Даня не унимался. Этери сбросила вызов и быстрыми, дергаными движениями начала одеваться прямо в темноте. Телефон снова завибрировал, обновляя страницу. «Это конец, — билась в голове одна-единственная, ледяная мысль. — Это самое худшее, что могло произойти. За месяц до Кореи. За месяц до золота».  Всё, ради чего она дышала, шло прахом. Но статья не заканчивалась. Журналист и аноним только разогревались, переходя к самому жуткому, интимному и больному. Интервьюер: Вы показываете снимки из залов и с парковки, но, согласитесь, это всё еще может выглядеть как просто сложные, токсичные, пускай и чересчур близкие отношения тренера и спортсменки. В спорте высших достижений и не такое бывает. Мало ли кто у кого на коленях головой лежал от усталости. Аноним: Сложные отношения? Ну надо же, какая деликатная формулировка. Выгораживаете их? Ладно, давайте снимем розовые очки. Как вам, например, вот это? Что вы скажете на это, уважаемый журналист? Смотрите на экран. [ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ МЕДИАФАЙЛЫ] Фото 3: Снимок сделан на телефон через узкую щель неплотно прикрытой двери тренерского кабинета. Свет внутри приглушен. На кожаном диване сидит Этери Георгиевна, а прямо перед на ней, на её коленях, сидит Женя. Тонкие пальцы Тутберидзе мертвой хваткой вцепились в Женины плечи, прижимая к себе. Интервьюер: Господи... Это снято прямо в «Хрустальном»? Аноним: Прямо там. В святая святых. И это еще цветочки. Листайте дальше. Там у нас не только сопли и нежность. Фото 4: Кадр из того же кабинета, сделанный в другой день. Этери стоит в полный рост, сверху вниз глядя на Медведеву. Из-за ракурса видно только профиль тренера, но её рука жестко, до белых костяшек, держит Женю за подбородок, заставляя смотреть вверх. У Жени растрепаны волосы, а на левой щеке отчетливо горит багровый, свежий след от пощечины. На ресницах — слезы. Аноним: Видите? Наша железная леди распускала руки так, что стены дрожали. Она била её. Била, а потом целовала там же. У них там был такой замес из боли, унижения и страсти, что Медведева просто выходила оттуда как зомби. Хрустальный по вечерам превращался в какой-то закрытый бордель-пыточную, если называть вещи своими именами. И девчонки, которые оставались на заминку, всё это слышали. Думаете, они слепые? Почитайте чат, когда эти двое в очередной раз заперлись на втором этаже, где кабинеты руководства. [СЛИВ ИЗ ОБЩЕГО ЧАТА ДЕВОЧЕК] «Блин, девки, вы слышите, что на втором этаже происходит? Там такой грохот стоит, будто мебель ломают. И крики капец». «Да это Медведева с Георгиевной опять. Они там с восьми вечера заперты. Я мимо шла, слышала, как Женя орала: "Хватит меня мучить!", а потом звук, как от удара. Реально страшно». «Если они трахаются прямо в Хрустальном, а потом бьют друг друга — это просто пиздец. Нас завтра Георгиевна на льду закопает, у нее опять кукуху сорвало на Жеке. Пошли отсюда лучше, пока нам не влетело».  «Я видео записала короткое из коридора, там чисто звук криков слышно, скину сейчас в личку». Интервьюер: Это... это просто шокирует. Федерация обязана начать расследование. Но это всё происходило внутри здания. А за пределами? Аноним: А за пределами Тутберидзе вообще теряла тормоза. Ей срывало башню от ревности и контроля. Вот вам смазанный кадр с камер или телефона, ночь, глухой переулок недалеко от катка. Тутберидзе буквально прижала Женю спиной к капоту своей машины. Медведева пытается вырваться, руки выставила, а Этери навалилась на нее всем телом, держит за запястья и что-то доказывает прямо в губы. Полный неадекват. Вы понимаете теперь, какая женщина везет нашу сборную на Олимпиаду? Она же сумасшедшая. Абсолютно больная, выгоревшая психопатка, которая сделала из лучшей фигуристки мира свою карманную игрушку. Этери стояла посреди темной комнаты, и телефон медленно выскользнул из её онемевших пальцев, с глухим стуком упав на ковер. Экран остался гореть блеклым прямоугольником, но она его больше не видела. Внутри неё всё просто выключилось. Абсолютный, парализующий шок сковал легкие, не давая сделать даже вздох. Одеяние замерло на полпути, руки застыли. Они сняли это. Они сняли Женю на её коленях. Они зафиксировали ту пощечину после проваленного прогона, когда Этери в припадке дикой, неконтролируемой ярости и страха потерять её ударила девочку, а потом сама же ползала перед ней на коленях, целуя эти заплаканные глаза. Они записали аудио криков. Они видели, как она зажимала её у машины на ночной парковке, задыхаясь от ревности. «Если они трахаются в Хрустальном, это пиздец», — эти слова горели на сетчатке глаза огненными буквами. Девчонки знали. Все они знали, обсуждали, презирали, боялись. Этери медленно опустилась на пол прямо там, где стояла. Её затрясло — крупно, лихорадочно, до стука зубов. Шоковое состояние накатило удушливой волной. Мир, который она так яростно, так болезненно выстраивала вокруг своей обожаемой и ненавистной Медведевой, только что был не просто разрушен — его растоптали, смешали с грязью и выставили на посмешище. Это была не просто потеря карьеры. Это была публичная казнь её сумасшедшей, нездоровой любви. Где-то на полу продолжал надрываться телефон — Даня звонил уже в десятый раз, но Этери не могла пошевелиться. Она сидела в темноте, обхватив голову руками, а перед глазами стояло лицо Жени, которое завтра увидит этот кошмар. Этери сидела на полу, глядя на светящийся экран. Паника сменилась ледяной, расчетливой пустотой. Она подобрала трубку, зашла в контакты редакции, указанные внизу страницы, и набрала номер. Сердце сделало глухой удар, когда на том конце после первого же гудка сняли трубку. — Слушаю, Этери Георгиевна, — раздался в динамике измененный, глуховатый голос анонима. Напрямую через телефон журналиста. — Что тебе нужно? — выдохнула Тутберидзе. Её голос звучал как шуршание сухого льда. — Сколько вы хотите? Говори. В трубке раздался тихий, ядовитый смешок. — Деньги? Бросьте. Мне не нужны ваши подачки. Суть проста: Медведева не займет золото в Корее. Вы растаетесь. Прямо сейчас. Окончательно и навсегда. Этери перехватило дыхание. В груди разлилась обжигающая боль. — Вы с ума сошли? — прошептала она, сжимая сотку до белых костяшек. — Это убьет её. Вы понимаете, что это её убьет?! Олимпиада — это всё, чем она дышит! Это разрушит её психику, она не выдержит! — Да, — спокойно и безжалостно отозвался голос. — Так и будет. Она сломается. — Убей меня! — Этери почти сорвалась на крик, из её глаз брызнули слезы бессилия. — Слей это журналистам, уничтожь мою карьеру, растопчи меня, посади в тюрьму! Меня, но не её! Слышишь?! — Нет, — отрезал аноним. — Это мои условия. И кстати... эту статью пока никто не видел, кроме узкого круга лиц. Все эти тысячи просмотров и лайков — липовые, счетчик накручен в закрытом доступе специально для вас. Текст выйдет в тираж по всей стране через полчаса. Не хочешь убить её карьеру этим позором — расстанься с ней прямо сейчас. Сломай её сама, чтобы она проиграла. Выбирай. В трубке повисла звенящая, удушливая тишина. Этери закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё умирает последняя надежда. Жизнь Жени была на кону. Её чистое, больное сокровище. — Хорошо... — Этери выдохнула это имя медленно, с глухой ненавистью. — Хорошо, Алина. На том конце провода воцарилось шоковое замешательство. Послышался судорожный вздох. — К-как... как узнали? — голос анонима внезапно потерял всю спесь, сорвавшись на обычный, испуганный девчоночий тон. Этери горько ухмыльнулась в темноту, вытирая слезу со щеки: — Я знаю каждый твой шаг, Загитова. Условия принимаются. Ты получишь то, что хотела. Ты возьмешь это чертово золото и свалишь отсюда к чертовой матери. Она сбросила вызов. Экран погас, и комната снова погрузилась в зябкий, удушливый сумрак. Внутри Этери всё онемело, превратившись в монолитную глыбу льда. Решение было принято. Выбора ей не оставили. На следующее же утро в «Хрустальном» этот лед треснул, погребая под собой всё. Этери вызвала Женю в тренерскую сразу после хореографии. Медведева влетела в кабинет сияющая, растрепанная, со светлой, влюбленной улыбкой, готовая по привычке шагнуть в родные объятия, спрятаться от предглухого олимпийского мандража на груди у своего божества. Но натолкнулась на глухую, каменную стену. Тутберидзе сидела за столом, не поднимая глаз, пряча дрожь в пальцах за стопкой каких-то документов. — Нам нужно прекратить это, Женя. Окончательно, — ровным, механическим голосом, от которого веяло могильным холодом, произнесла Этери. — Весь этот фарс. Твои сопли, твои взгляды. Мне надоело. До Кореи месяц, а ты думаешь не о прыжках, а о том, как запереться со мной в кабинете. Хватит. Всё кончено. Уходи. Женя замерла на полпути. Улыбка медленно сползла с её лица, оставив лишь мертвенную бледность. Несколько секунд она просто хватала ртом воздух, не понимая, отказываясь верить. А потом её прорвало. Накатила жуткая, разрушительная истерика. — Что?.. Что ты такое говоришь?! — закричала Женя, и её голос мгновенно сорвался на хрип. Она бросилась к столу, пытаясь поймать руки Этери, заглянуть в её пустые, стеклянные глаза. — Этери, посмотри на меня! Что случилось?! Какая муха тебя укусила, господи?! Мы же еще вчера... ты же сама меня держала! За что ты так со мной?! — Руки убери, Медведева, — ледяной нож слов Тутберидзе резал без промаха. — Я сказала — уходи. Ты мне мешаешь работать. Твоя влюбленность душит меня, мне противно. — Прекрати! Перестань врать! — Женю затрясло так, что она едва держалась на ногах. Слезы брызнули из глаз, размазывая тушь, лицо пошло красными пятнами. Она кричала, задыхаясь от боли и непонимания, хваталась за голову, сбивая дыхание в рваные, страшные всхлипы. — Я же вижу, что ты врешь! Ты не можешь так со мной поступить! За месяц до Олимпиады... за что ты меня убиваешь?! Что я сделала не так?! Я люблю тебя, слышишь, люблю! Она упала перед Этери на колени — туда же, где еще недавно обретала покой, — и судорожно вцепилась в полы её пальто, умоляя, плача навзрыд, до тошноты. Но Тутберидзе даже не шелохнулась. Сердце Этери разрывалось на части, ей хотелось закричать, упасть рядом, закрыть её собой от всего мира, но перед глазами стоял шантаж Загитовой. «Не хочешь убить её карьеру этим позором — сломай её сама». И Этери ломала. Без наркоза. Жестоко и планомерно. — Встань и выметнись отсюда. Мне тошно на тебя смотреть, — выплюнула Этери, силой отпихивая от себя рыдающую девочку. Женя поднялась. В её глазах, еще минуту назад полных преданности, теперь горела такая глухая, невыносимая боль, смешанная с зарождающейся ненавистью, что Этери едва не задохнулась. Медведева развернулась и, шатаясь, выбегла из кабинета, с грохотом захлопнув дверь. С этого дня «Хрустальный» окончательно превратился в ад. Тутберидзе возвела между ними непробиваемую стену отчуждения. На тренировках она больше не подходила к Жене. Не правила корпус, не проверяла шнуровку, не смотрела в её сторону. Все её замечания шли через Дудакова. При этом с Загитовой отношения стали подчеркнуто холодными, деловыми и прозрачными. Алина ходила по катку королевой, победоносно поглядывая на бледную, осунувшуюся Медведеву, которая тренировалась как проклятая, сквозь слезы, пытаясь вернуть внимание любимого тренера своими чистыми прогонами. Но Этери оставалась глуха. А за две недели до вылета Тутберидзе нанесла финальный удар, выполняя вторую часть договора. — Контент Жени в произвольной нужно упростить, — ледяным тоном бросила она на тренерском совете, глядя мимо бледного Даниила. — У нее была травма, мы не станем рисковать. Убираем сложный каскад во второй половине. — Георгиевна, ты с ума сошла?! — Даня вскочил с места. — Это лишит её математического преимущества перед Алиной! Они пойдут балл в балл! Женя не простит этого, она поймет... — Это мое решение как главного тренера, — отрезала Этери. — Вопрос закрыт. Женя встретила эту новость молча. Она больше не кричала, не устраивала истерик. Она просто посмотрела на Этери — долго, опустошенно, словно вычеркивая эту женщину из своей души навсегда. Между ними воцарилось страшное, звенящее молчание, в котором задыхался весь каток. Они больше не разговаривали. Вообще. И наконец — Корея. А дальше время полетело с пугающей, безжалостной скоростью, превращаясь в обрывки газетных заголовков и ломая жизни. Этери выполнила условия. Вспышки камер, холодный корейский лед и череда уничтожающих новостей «ЕВГЕНИЯ МЕДВЕДЕВА БЕРЕТ КОМАНДНОЕ СЕРЕБРО В ПХЁНЧХАНЕ» «СЕНСАЦИЯ В ОДИНОЧНОМ КАТАНИИ: АЛИНА ЗАГИТОВА — ОЛИМПИЙСКАЯ ЧЕМПИОНКА. У МЕДВЕДЕВОЙ СЕРЕБРО» «Что произошло за кулисами? Источники сообщают о жуткой истерике Медведевой после объявления оценок. Фигуристка кричала тренеру: "Вы сделали всё, чтобы Алина победила!"» «ПОЛНЫЙ РАЗРЫВ: Евгения Медведева втихаря уходит от Тутберидзе к Брайану Орсеру в Канаду» «Эксклюзивное интервью Медведевой: "Мне не дали взять золото, сознательно упростив программу перед Кореей. Я чувствовала себя преданной самым близким человеком"». Прошло несколько месяцев. На «Хрустальный» опустились душные летние сумерки. Этери сидела в своей тренерской. На коленях лежал старый Женин чехол для коньков, который та забыла при спешном отъезде. В кабинете было темно, пахло горьким кофе и одиночеством. Дверь тихо приоткрылась. На пороге стояла Алина — в новой дорогой куртке сборной, с золотой медалью, которая тускло поблескивала на шее. Она смотрела на Тутберидзе со сложным выражением лица. Этери даже не подняла головы. Её голос прозвучал мертвее, чем когда-либо: — Это того стоило? — тихо спросила она, поглаживая ткань чехла. — Ты её убила, Алина. Уничтожила. Растоптала всё, что в ней было. Загитова молчала несколько секунд. Затем уголки её губ медленно поползли вверх. На лице расцвела холодная, торжествующая улыбка. — Да, — тихо ответила Алина. — Того стоило. Этери медленно подняла на неё тяжелый, воспаленный взгляд. В груди клокотала глухая, удушливая ярость. — Зачем?.. — голос Тутберидзе сорвался на хрип. — Я не пойму, зачем тебе это нужно было, Алина? Золото? Ты получила свое золото! Зачем нужно было устраивать этот ад?! Зачем нужно было ломать её? Ломать нас? Загитова сделала шаг вперед, и её улыбка стала более снисходительной, почти покровительственной. В ней не было страха перед грозным тренером — только абсолютная уверенность в своей правоте. — Для вашего же блага, Этери Георгиевна. И для нашего общего, — спокойно, без тени раскаяния произнесла Алина. — Вы сами себя не видели со стороны. Вы начали сходить с ума. Заперлись в этой своей тренерской и ослепли. Если бы я это не остановила, «Хрустальный» просто рухнул бы. Каток перестал бы воспитывать чемпионов, система бы сломалась. А вы? Вы бы сгорели вместе с ней. Женя бы остепенилась рано или поздно, эта её зависимость убила бы вас как тренера. А если бы не я? Если бы федерация обо всем узнала? Если бы вообще всеузнали? Вас бы смешали с грязью и выкинули из спорта. Подумайте об этом. Я вас спасла. — Спасла?! — Этери резко вскочила со стула, тяжело оперевшись ладонями о стол. Лицо перекосило от гнева, глаза лихорадочно блестели. — Ты тварь, Алина! Ты спасала только свою шкуру и свои амбиции! Ты залезла в мою жизнь, ты подглядывала за мной, как крыса! Ты забрала её у меня... Ты забрала её! Зачем?! Какое ты имела право решать за нас?! — Право сильного, — Алина даже не вздрогнула от крика, лишь слегка сузила глаза. — Вы сами учили меня идти по головам ради победы. Я просто хорошо усвоила ваш урок. Женя была слабой. Она тянула вас на дно, а я вернула вам каток. Теперь вы снова железная Тутберидзе, а не влюбленная дура. Гордиться собой надо, Георгиевна. — Пошла вон, — прошипела Этери, и её руки крупно задрожали. — Пошла вон отсюда! Чтобы я тебя близко у своего бортику не видела! Выметнись! — Как скажете, — Алина спокойно повернулась к двери, бросив напоследок через плечо: — Только не забывайте, кто принес вам это золото, пока ваша любимица рыдает в Канаде. Дверь с щелчком закрылась. Этери осталась одна. Силы мгновенно покинули её, и она тяжело опустилась обратно в кресло. В глазах стояли горячие, злые слезы. Она снова прижала к себе старый Женин чехол, утыкаясь в него лицом. Спасение, о котором говорила Алина, было хуже любой казни. Этери спасла карьеру, спасла имя и свой великий каток, но прямо сейчас, в тишине опустевшего «Хрустального», она плакала навзрыд — отчаянно и беспомощно, понимая, что вместе с Женей похоронила и собственную душу.