Никто не учил

Квартира пахнет утром. Не тем утром из рекламы — кофе и выпечкой. А настоящим: старым половиком, который впитал тысячи шагов, хлоркой из ванны, чуть пригоревшей кашей на плите. И ещё чем-то неуловимым — теплом спящего тела, одеялом, которое сбилось в ком. Тэхён открывает глаза за сорок минут до будильника. Он всегда так делает. Не потому что хочет. Потому что тело не умеет иначе. Оно помнит: если спать, когда кто-то ходит — можно не проснуться. Или проснуться от другого. Того, что хуже любого будильника. Сейчас никто не ходит. Тишина плотная, как вода. Тэхён лежит на боку, смотрит в стену. Спина напряжена — он проверяет пространство за собой, не поворачивая головы. Там кровать Чонгука. Там Чонгук. Он дышит глубоко и ровно, почти беззвучно. Иногда всхрапывает — самую малость, на выдохе. Тэхён слушает. Не сердцем. Ушами. Тем участком мозга, который никогда не спит. Тот участок улавливает ритм дыхания, скрип пружин, шум за окном. И главное — шаги. Шагов нет. Пока нет. Он медленно садится. Простыня сползает с плеч — Тэхён ловит её раньше, чем ткань коснётся пола. Движение бесшумное, отработанное годами. Ступает босиком на ковёр — ледяной ворс между пальцев. Встаёт. Чонгук не шевелится. Тэхён позволяет себе посмотреть на него три секунды. Ровно три. Больше — опасно, привыкнет, а привыкать к чужому лицу во сне — это уязвимость. Чонгук лежит на животе, раскинув одну руку, лицом в подушку. Тёмные волосы разметались. Он выглядит младше, когда спит. Почти беззащитным. Тэхён отворачивается. Идёт на кухню. Пять шагов до двери — он знает, где какая половица скрипнет, и обходит их по привычной дуге. Ручка двери холодная. Поворачивает её медленно, до щелчка, потом открывает. Ни звука. На кухне запах сильнее. Вчерашний ужин, который Чонгук не доел. Хлеб в хлебнице — Тэхён чувствует его даже сквозь закрытую крышку. Сырость от недомытой раковины. Он ставит чайник на плиту. Но не включает. Ждёт. Достаёт кружки — две. Одну с трещиной — свою, вторую целую — Чонгука. Ставит их на стол ровно, ручками в одну сторону. Потом убирает ручку своей кружки на девяносто градусов влево — так он запоминает, что сегодня его очередь заваривать. В комнате что-то меняется. Тэхён не слышит звука. Он чувствует — воздух стал другим. Более плотным, что ли. Потом — шорох простыни. Потом — вздох, длинный, с хрипотцой. Чонгук проснулся. Он замирает на секунду. Слушает. Поворот тела. Скрип кровати. И — шаги. Тяжёлые, утренние, ещё сонные. Чонгук шаркает в ванную. Дверь закрывается. Тэхён выдыхает. Теперь можно. Он включает чайник. Кнопка щёлкает под пальцем. Вода начинает нагреваться с тихим гудением. Тэхён достаёт пакетики — зелёный себе, чёрный Чонгуку. Ждёт. Из ванной слышен шум воды. Умывается. Потом тишина — бреется? Нет, сегодня не бреется, не слышно жужжания станка. Значит, небритым будет. Значит, и так сойдёт. Тэхён смотрит на чайник. Пузырьки поднимаются ко дну. Чайник щёлкает — готово. Заливает кипяток в кружки. Тонкой струйкой, чтобы не брызгало. В это время Чон выходит из ванной. Шаги — на кухню. Тэхён не оборачивается. Ждёт, пока Чонгук сядет. Стул скрипит — левый, ближе к окну. — Чай будешь? — спрашивает Тэхён, хотя уже налил. — Ага, — отвечает Чонгук. Одно слово. Короткое. Низкое. Тэхён ставит кружку перед ним. — Сахар? — Нет. Он знал, что нет. Спросил по привычке. Чтобы заполнить тишину. Поворачивается. Садится напротив. Чонгук сидит, сгорбившись, локти на столе. Глаза опухшие. На скуле — след от подушки, красная полоса. Волосы торчат в разные стороны. Он смотрит в стену, не на Тэхёна. Они пьют чай в тишине. Слышно только глотки и редкий стук кружки о стол, когда Чонгук ставит её слишком резко. Тэхён смотрит в свою кружку. Зелёный чай пахнет травой и чем-то искусственным. Он делает глоток — обжигает язык, но не морщится. Боль от горячего — это боль, которую он контролирует. Которая не страшная. Чонгук вдруг роняет ложку. Звон металла о кафель. Тэхён вздрагивает — внутри. Снаружи только веки моргнули быстрее обычного. Чонгук смотрит на ложку. Не нагибается. — Уронил, — говорит он глухо. — Вижу. Пауза. Чонгук сжимает челюсть — желваки ходят. Тэхён замечает. Он всегда замечает. Напряжение в скулах, пальцах, в том, как Чонгук дышит — ртом, а не носом. Он зол. Не на Тэхёна. На что-то другое. На сон, на погоду, на мир. Но это не важно, потому что его злость всё равно найдёт выход. Тэхён медленно ставит кружку. — Я подниму, — говорит он. Встаёт. Нагибается. Поднимает ложку. Не смотрит на Чонгука снизу вверх — поворачивает голову так, чтобы видеть его ноги, стул, край стола. Никогда не показывать затылок. Никогда. Он кладёт ложку в раковину. Берёт новую — чистую. Ставит рядом с кружкой Чонгука. Чонгук не говорит спасибо. Тэхён садится на место. Пьёт чай. Внутри всё сжато — маленький комок где-то под рёбрами. Он знает этот комок. Он живёт с ним столько лет, что уже не помнит, каково это — когда внутри пусто. Чонгук допивает чай, встаёт, идёт в ванную снова — чистить зубы. Шаги тяжёлые, но уже не такие — чуть легче. Значит, отпускает. Тэхён выдыхает. Плечи опускаются на полсантиметра. Не больше. Он моет кружки. Вода тёплая, губка скользкая. Он трёт трещину на своей кружке большим пальцем — туда въелась заварка, не отмыть. И думает: сегодня будет плохой день. Не страшный. Просто плохой. Он справится. Он всегда справляется. Потому что никто не учил его просить о помощи. Тэхён знает, что семь, потому что считал. Не специально — просто привык заполнять тишину счётом. Семь минут — это нормально. Бывает десять. Бывает три. Три — плохо, потому что значит, Чонгук не умывался, просто сполоснул лицо и вышел. Десять — тоже плохо, потому что значит, он смотрел на себя в зеркало и что-то там искал. Или не находил. Семь — середина. Терпимо. Чонгук идёт на кухню уже одетый — джинсы, чёрная футболка, волосы мокрые после душа. Он не сушит их никогда. Тэхён замечает капли на шее, на ключицах. Одна стекает за воротник. Чонгук не вытирает. Он садится за стол. Тэхён уже поставил перед ним тарелку — каша. Рисовая. Без сахара. Чонгук ест её каждое утро уже полтора года, и Тэхён варит её так, чтобы не оставалось комков. Потому что комки Чонгук ненавидит. Потому что если в каше будут комки, он не скажет ничего, но будет ковырять их ложкой, и тишина станет слишком громкой. Сегодня комков нет. Чонгук ест. Быстро, почти не жуя. Ложка стучит о край тарелки — резко, с металлическим звоном. Тэхён сидит напротив, пьёт свой чай, который уже остыл. Он не ест по утрам. Не может. Желудок сжимается при виде еды до одиннадцати утра. Врач сказал «гастрит», Тэхён сказал «хорошо», и они оба сделали вид, что проблема решена. — Ты вчера передвинул мои вещи, — вдруг говорит Чонгук. Голос ровный. Слишком ровный. Тэхён замирает ложкой в кружке. Не поднимает глаз. — На полке в прихожей. Мои кроссовки были слева. Ты поставил их справа. — Я убирался. — Я не просил. Чонгук кладёт ложку. Не бросает — кладёт. Но Тэхён слышит разницу. Ложка легла поперёк тарелки, а не вдоль. Поперёк — значит, Чонгук не доел. Значит, он зол достаточно, чтобы оставить еду. А он никогда не оставляет еду. В детдоме еду не оставляют. Тэхён медленно ставит кружку на стол. Пальцы не дрожат — он не позволяет. Он смотрит в столешницу. Дерево, царапины, пятно от красного вина, которое не оттирается. Чонгук тогда рассмеялся, когда пролил. Впервые за месяц. Тэхён запомнил этот смех. — Я просто поставил их на место, — говорит Тэхён. Голос тихий, но не сломленный. — Они стояли посреди коридора. — Они стояли там, потому что я их так оставил. Пауза. Тэхён слышит, как Чонгук дышит — через нос, но с усилием. Ноздри чуть раздуваются. Тэхён знает этот признак. Он видел его у отчима за секунду до того, как кулак влетал в стену. Или в ребра. Или куда придётся. Но Чонгук — не отчим. Тэхён повторяет это про себя три раза. Не потому что верит. Потому что если не повторять — можно сломаться. — Извини, — говорит он. — В следующий раз я спрошу. Чонгук молчит. Тэхён чувствует его взгляд на своей макушке. Тяжёлый. Ощутимый почти физически — как ладонь, которая вот-вот ляжет на голову. Или сожмётся в кулак. — Ты всегда так делаешь, — Чонгук говорит тише, но от этого не легче. — Ты везде раскладываешь всё по-своему. Мои вещи. Мою жизнь. — Я просто пытаюсь… — Ничего ты не пытаешься. Ты контролируешь. Слово падает между ними, как тот нож, который Тэхён однажды уронил, когда чистил картошку. Лезвие тогда пропороло линолеум. Тэхён смотрел на дыру и думал: вот так же я, наверное, — дыра в чужой жизни. — Я не хотел, — говорит Тэхён. — Я просто… Он замолкает. Потому что нет слов. Потому что правда в том, что Чонгук прав. Тэхён контролирует. Каждую мелочь. Каждый звук. Каждый поворот ключа. Потому что если не контролировать — можно не заметить, как мир рухнет. Как рухнул тогда, в двенадцать лет, когда мать отвела взгляд и ничего не сказала. Чонгук встаёт. Стул отъезжает с визгом — Тэхён вздрагивает. Один раз. Внутри. Снаружи — только веки. Чонгук идёт к выходу. Шаги тяжёлые — пятки бьют по линолеуму с глухим звуком. Он не надевает кроссовки сразу. Стоит у порога, смотрит на них. Свои — справа. Тэхён переставил их обратно? Да. Он переставил их обратно, когда услышал, что Чонгук зашёл в ванную. Тихо, быстро, чтобы не скрипнуть половицей. Чонгук надевает кроссовки. Не завязывает шнурки — просто заталкивает узлы внутрь. Берёт ключи с тумбочки. Ключи. Тэхён слушает, как Чонгук берёт их. Хватка — пальцы сжимают связку с силой. Металл звенит. Три ключа и брелок — кожаный квадратик, который подарил Тэхён. Чонгук сжимает его вместе с ключами. Поворот ручки. Тэхён всё ещё сидит за столом. Спина прямая, руки на коленях. Он не смотрит вслед. Не провожает. Никогда не провожает. — До вечера, — бросает Чонгук через плечо. Не прощаясь. Не с любовью. Просто — факт. — До вечера, — отвечает Тэхён. Дверь закрывается. Замок щёлкает. Три оборота — Чонгук всегда закрывает на три, когда злится. Когда спокоен — на два. Тэхён считал. Тысячу раз считал. Три. Тэхён сидит неподвижно три минуты. Потом медленно, очень медленно, опускает плечи. Потом голову — на сложенные руки. Лоб касается предплечий. Тёплых. Живых. Он не плачет. Он давно не плачет. Просто сидит так, дышит в свои руки. Вдох на четыре. Задержка на два. Выдох на шесть. На кухне пахнет остывшей кашей, влажным деревом и чем-то горьким — может быть, страхом. Может быть, просто заваркой, которая слишком долго стояла. Тэхён поднимает голову ровно через семь минут после того, как закрылась дверь. Он убирает со стола. Моет тарелку Чонгука — ту, из-под каши. Трёт губкой, пока та не становится скрипуче-чистой. Ставит в сушилку вверх дном — ручкой влево, потому что справа сушатся чашки. Потом идёт в прихожую. Смотрит на полку. Кроссовки Чонгука стоят справа. Тэхён смотрит на них минуту. Потом переставляет обратно налево. Чтобы завтра не было повода. Он садится на пол в коридоре. Прислоняется спиной к стене. Холодно. Сквозняк из-под двери — полоска ледяного воздуха касается щиколоток. Тэхён закрывает глаза. Перед глазами — ничего. Только красные пятна. Так бывает, когда слишком долго смотришь на свет, а потом закрываешь веки. Он думает о вечере. О том, как Чонгук придёт. Как ключ повернётся — два или три оборота. Как Тэхён поймёт по одному этому звуку, можно ли выдохнуть или нужно собраться в комок. Он думает о том, что, наверное, это называется «жить». И ему почти смешно. Потому что никто не учил его, что жить — это не когда ты каждую секунду готов к удару. Никто не учил, что можно просто сидеть на полу и не бояться. Никто. Двенадцать лет. Тэхён не помнит, каким был до этого возраста. Иногда ему кажется, что он родился сразу в двенадцать. Или даже не родился — просто появился, как боль. Как синяк на теле, которого вчера не было, а сегодня уже есть, и не понятно, откуда. Он помнит запах. Сначала запах. Всегда запах. Перегаром от отчима несло за три шага. Не винным — дешёвым пивом и чем-то ещё, химическим, от чего у Тэхёна сжималось горло. Потом шаги. Тяжёлые, неровные. Левая нога волочилась чуть сильнее правой — у отчима болел тазобедренный сустав после старой травмы. Тэхён узнавал эту походку ещё до того, как дверь открывалась. В тот вечер он узнал её за пять минут до звонка. Сидел на ковре в своей комнате, сжимал в руках плюшевого кролика — Хёрин оставила, забыла. Кролик был розовый, с оторванным ухом. Тэхён прижимал его к груди и слушал. Шаги на лестнице. Ступенька скрипнула — третья сверху. Потом пятая. Пауза — отчим остановился перевести дыхание. Потом снова. Ближе. Ближе. Ключ в замке. Тэхён знал, что дверь его комнаты не заперта. Он уже пробовал запираться — отчим выломал замок с первого раза, даже не закричав, просто молча, одним рывком плеча. После этого Тэхён не запирался. Бесполезно. Дверь открылась. Отчим стоял в проёме. Здоровый, красномордый, с потными ладонями — Тэхён видел, как он вытирает их о джинсы. Этот жест. Это движение. Он стал для Тэхёна хуже любого крика. — Тэхён, — сказал отчим. Не поздоровался. Не спросил, как дела. Просто имя. Как приговор. — Да, — ответил Тэхён. Голос не дрожал. Он уже умел делать так, чтобы голос не дрожал. Отчим вошёл. Сел на край кровати. Кровать скрипнула — жалобно, по-живому. Тэхён смотрел на его колени. Широкие, в синих джинсах. Грязные ботинки. Один шнурок развязан. — У меня к тебе разговор, — сказал отчим. Тэхён молчал. Всегда молчал. Молчание было безопаснее. — Твоя сестра. Хёрин. Ей девять. Тэхён замер. Кролик в руках стал слишком тяжёлым. — Я смотрю на неё, — отчим говорил медленно, как будто выцеживал слова. — Она растёт. Хорошенькая. Тэхён почувствовал, как внутри всё обрывается. Не падает — именно обрывается, как нитка, которую перерезали ножницами. — Не трогайте её, — сказал он. Быстро. Слишком быстро. Отчим усмехнулся. Коротко, без смеха — только дёрнулись уголки губ. — А что мне делать, Тэхён? У меня потребности. Жена не хочет. А я хочу. Тэхён сжал кролика так, что швы затрещали. — Тогда… тогда идите куда-нибудь ещё. — Куда? — отчим наклонился вперёд. Запах перегара ударил в лицо. — Ты думаешь, я не пробовал? Деньги нужны. А у меня нет денег на баб. Он помолчал. Потом сказал то, что Тэхён не забудет никогда. — Поэтому выбор такой, сынок. Или ты. Или она. Тэхён смотрел на развязанный шнурок. Не мог оторвать взгляд. Коричневый, грязный, с распущенными кончиками. Один кончик был длиннее другого. — Я не буду с тобой спорить, — добавил отчим. — Ты умный мальчик. Ты всё понимаешь. Если не ты — значит, через пару лет она. Я не железный, мне надо как-то выпускать пар. Двенадцать лет. Тэхён поднял глаза. Посмотрел прямо в лицо отчиму. В красные прожилки на белках. В небритую щетину. В маленький шрам над бровью — от стычки с кем-то в пьяной драке. — Я, — сказал он. Одно слово. Отчим моргнул. Не ожидал, что так быстро. — Что — я? — Я. Выберите меня. Не её. Тэхён сказал это без истерики. Без слёз. Без мольбы. Как говорят «я буду кашу» или «я пойду в магазин». Спокойно. Будто речь шла о том, кто сегодня моет посуду. Отчим посмотрел на него долго. Оценивающе. Как на вещь. Как на инструмент. — Хорошо, — сказал он. — Умный мальчик. Я знал, что ты умный. Он встал. Кровать скрипнула с облегчением. Отчим подошёл к двери, остановился. — Сегодня вечером. Мать уйдёт в ночную смену. Я приду в десять. И вышел. Дверь не закрылась — осталась приотворённой. Тэхён слышал, как отчим шаркает по коридору, как заходит в спальню, как падает на кровать. Слышал даже его вздох — тяжёлый, пьяный. Тэхён остался сидеть на ковре. Кролик в руках. Оторванное ухо. Розовый, выцветший. Он смотрел на дверной проём. Коридор. Жёлтый свет из кухни. И вдруг в этом свете появился силуэт — маленький, тонкий. Хёрин. Она стояла в дверях своей комнаты — напротив. Девять лет. Пижама в цветочек. Волосы заплетены в две косички, одна растрепалась. Она смотрела на брата. Глаза круглые, тёмные. — Тэ? — позвала она шёпотом. — Ты чего не спишь? Он посмотрел на неё. На её маленькие руки, сжимающие край пижамной футболки. На её босые ступни — холодные, пальцы поджаты от холода. — Ничего, — сказал Тэхён. — Иди спи. — А ты? — Я скоро. Она помялась. Хотела спросить ещё что-то — Тэхён видел, как она открывает рот. Но не спросила. Развернулась и ушла в комнату. Дверь за ней закрылась — тихо, почти беззвучно. Тэхён остался один. Он смотрел на пустой дверной проём. Слушал тишину. Где-то в квартире матери капал кран на кухне — кап-кап-кап, каждые две секунды. Тэхён считал капли. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Потом он услышал шаги из спальни отчима. Тот встал. Прошёл на кухню. Открыл холодильник — звон стекла, бутылка. Потом снова шаги — обратно. Тэхён сидел неподвижно. В голове было пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он не плакал. Он просто сидел и ждал, когда часы покажут десять. В тот вечер он не позвал мать. Не потому что не хотел. А потому что знал: мать уже выбрала. Она выбрала, когда привела отчима в дом. Она выбрала, когда отводила глаза за завтраком. Она выбрала, когда слышала крики из спальни и делала музыку громче. Она выбирала каждый день. Просто не Тэхёна. И не Хёрин. Она выбирала себя. Тэхён стоит у окна на кухне. Смотрит на улицу. Никого. Он вспоминает ту ночь. Первую. Помнит всё — до последнего звука. До треска простыни. До того, как он закусил подушку, чтобы не закричать. Потому что если кричать — мать услышит. А если мать услышит — она сделает музыку громче. И это будет хуже всего. Он выжил ту ночь. И следующую. И ещё пять лет. Потом он вырос. Собрал доказательства. Пошёл в полицию. Смотрел на отчима на скамье подсудимых и не отвернулся. А мать плакала в зале и шептала: «Я не знала, я не знала». Тэхён тогда ничего не сказал. Он просто слушал. И слышал ложь. Сейчас за окном серое утро. Холодно. Где-то лает собака. Тэхён стоит у окна, пьёт воду, и думает об одном: сегодня Чонгук придёт злым. Сегодня будет тяжело. Но отчима нет. Отчим в тюрьме. И Тэхён больше не мальчик, который выбирает между собой и сестрой. Он взрослый. Он может уйти. Он может остаться. Он выбирает остаться. Потому что Чонгук — это не отчим. А он сам — это не тот мальчик. Он просто забывает об этом иногда. Особенно когда слышит шаги за дверью. Вечер приходит медленно. Тэхён прожил этот день как всегда — в тишине, в делах, в попытках не думать. Он мыл полы. Стирал вещи. Смотрел в окно. Отвечал на сообщение от Хёрин — короткое, смайлик, «всё хорошо, брат». Он не написал ей про утро. Никогда не пишет. Хёрин не должна знать, как Чонгук кричит. Как Тэхён замирает. Как сжимается внутри. Хёрин должна думать, что у него всё хорошо. Потому что ради этого он всё и делал. К семи часам Тэхён приготовил ужин. Тушёные овощи и рис. Чонгук любит простое. Чонгук не любит, когда много специй. Чонгук не любит, когда его кормят как ребёнка, но всё равно ест всё до последней ложки, потому что в детдоме еду не оставляют. Тэхён поставил тарелки на стол. Две. Свою и Чонгука. Свою — с трещиной. Чонгука — целую. Потом сел на диван в гостиной и стал ждать. Он не включал телевизор. Не читал. Просто сидел, положив руки на колени, и слушал. Тишину. Своё дыхание. Стук собственного сердца — ровный, чуть учащённый. Он знал, что сердце бьётся быстрее, чем нужно. Значит, тело уже готовится. Тело всегда готовится раньше, чем голова. В полдесятого Тэхён встал. Прошёл на кухню. Проверил, не остыл ли ужин. Рис уже не парил — пришлось бы разогревать. Он накрыл тарелки крышками. Вернулся в прихожую. Сел на пол. Прислонился спиной к стене — той же, что утром. Холод уже не чувствовался. Тело привыкло. Тэхён закрыл глаза и стал слушать. Лестничная клетка. Сосед сверху — шаги лёгкие, быстрые. Соседка слева — шаркает, тапки. Лифт — гудит, открывается, закрывается. Ничего. Потом — новый звук. Тэхён открыл глаза. Шаги на лестнице. Тяжёлые. Один — два — три — четыре. Не торопятся, но и не задерживаются. Левая нога — чуть громче? Нет. Сегодня ровно. Чонгук не хромает, не устал настолько, чтобы волочь ногу. Но шаги — тяжёлые. Слишком тяжёлые для человека, который просто идёт домой. Плохо. Ключ в замке. Тэхён слушал, не дыша. Поворот — первый. Второй. Пауза на полсекунды — и третий. Три оборота. Как утром. Значит, злость не прошла. Она ждала его весь день, копилась, обрастала новыми поводами. И теперь Чонгук пришёл не просто злым — он пришёл готовым взорваться. Тэхён встал. Быстро, бесшумно. Отошёл от двери на три шага — в коридор, к кухне. Встал так, чтобы видеть дверь, но не быть прямо перед ней. Чтобы Чонгук не налетел на него сразу. Дверь открылась. Чонгук вошёл — не раздеваясь, не снимая кроссовок. Он просто стоял в прихожей, дышал тяжело, смотрел в пол. Волосы растрёпаны — он проводил по ним рукой весь день, Тэхён знал эту привычку. Футболка выбилась из джинсов. На щеке — грязь, будто вытирал лицо грязной рукой. Тэхён молчал. Чонгук поднял голову. Посмотрел на него. Глаза — красные, уставшие. Не от слёз — от злости. От бессилия. От того, что внутри переполнено, а выхода нет. — Привет, — сказал Тэхён. Тихий голос. Ровный. Чонгук ничего не ответил. Он скинул кроссовки — один, второй. Ударились о стену. Тэхён не вздрогнул. Только сжал пальцы в кулаки — незаметно, за спиной. Чонгук прошёл мимо него. Плечом задел — случайно? Или нет? Тэхён не знал. Не мог определить. Плечо — слишком грубый контакт, чтобы понять. Но он отступил на шаг. Автоматически. Тело решило быстрее, чем мозг. Чонгук зашёл на кухню. Увидел накрытые тарелки. Остановился. — Не хочу есть, — сказал он. Голос хриплый, сдавленный. — Хорошо, — ответил Тэхён из коридора. Он не заходил следом. Ждал. — Ты всегда так делаешь, — Чонгук повернулся к нему. — Готовишь. Ждёшь. Стоишь и молчишь. Как будто я бомба. Тэхён промолчал. Потому что да. Именно как бомба. — Скажи что-нибудь, — Чонгук сделал шаг вперёд. — Скажи, что я неправ. Скажи, что я веду себя как мудак. Скажи хоть что-то, блять. — Ты не хочешь есть, — сказал Тэхён. — Я уберу ужин в холодильник. — Не надо! Крик. Тэхён замер. Крик — громкий, резкий. Он ударил по ушам, по нервам, по тому месту внутри, которое никогда не заживало. Тэхён почувствовал, как задрожали пальцы. Он спрятал руки за спину. — Не надо ничего убирать, — уже тише, но не спокойнее, сказал Чонгук. — Не надо ничего делать. Просто... просто перестань быть таким. — Каким? — Идеальным. Спокойным. Чёртовым роботом, который никогда не злится. Чонгук прошёл в гостиную. Тэхён пошёл за ним — на расстоянии, держась у стенки. — Ты никогда не кричишь, — Чонгук говорил, расхаживая по комнате. — Никогда не бросаешь вещи. Никогда не говоришь, что я тебя бешу. Ты просто... существуешь. Рядом. И я не знаю, это потому что ты меня боишься? Или потому что тебе вообще всё равно? — Мне не всё равно, — тихо сказал Тэхён. — Тогда покажи их блять! Чонгук резко развернулся. В руке — пульт от телевизора. Он не помнил, как взял его. Просто оказалось, что он сжимает этот кусок пластика так, что трещат рёбра. Тэхён смотрел на его руку. На побелевшие костяшки. — Чонгук, — сказал он. Голос не дрожал. — Положи пульт. — А то что? — Пожалуйста. — Пожалуйста, — передразнил Чонгук. — Ты всегда такой вежливый. Всегда такой правильный. Даже когда я ору на тебя, ты говоришь «пожалуйста». Он шагнул к Тэхёну. Тэхён шагнул назад — упёрся спиной в стену. Ловушка. Он швырнул пульт на диван — тот отскочил и упал на пол. Чонгук подошёл вплотную. Не касаясь. Просто — близко. Так близко, что Тэхён чувствовал его запах — пот, железо, усталость. И ещё — гнев. У гнева есть запах. Тэхён знал. — Что ты сделаешь? — спросил Чонгук. Голос низкий, почти шёпот. — Если я сейчас ударю стену рядом с твоей головой? Что ты сделаешь? — Ничего, — ответил Тэхён. — Правильно. Ничего. Потому что ты — ничего. И Чонгук ударил. Кулак — в стену. В трёх сантиметрах от виска Тэхёна. Звук — глухой, тяжёлый. Штукатурка треснула. По стене пошла паутина. Тэхён не вздрогнул. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел мимо лица Чонгука — в стену, в трещину, в то, как медленно течёт по обоям пыль. Внутри — пустота. Он знал эту пустоту. Она приходила в самые страшные моменты, укрывала его, как одеяло. В ней не было больно. Не было страшно. Не было ничего. — Ну? — выдохнул Чонгук. Кулак всё ещё прижат к стене. Костяшки — сбиты, из ранок сочится кровь. Он не замечал. — Испугался? — Ты поранил руку, — сказал Тэхён. Чонгук отдёрнул кулак. Посмотрел на кровь. На содранную кожу. Потом снова на Тэхёна. Глаза у него были — потерянные. Как будто он сам не понял, что сделал. Как будто проснулся посреди кошмара. — Тэхён... — начал он. Тэхён ничего не сказал. Он медленно, очень медленно, опустился по стене на пол. Сел. Поджал колени к груди. Обхватил их руками. Не плакал. Не трясся. Просто — сел. Потому что ноги больше не держали. Чонгук смотрел на него сверху вниз. Дышал часто, прерывисто. Кровь с костяшек капала на пол — кап. Кап. Кап. — Я... — голос его сорвался. — Я не хотел... Тэхён поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх. Глаза спокойные. Слишком спокойные для человека, который только что чуть не получил кулаком в висок. — Знаю, — сказал он. — Ты не хотел. И это было хуже всего. Потому что если бы Тэхён закричал — Чонгук понял бы, как испугать. Если бы заплакал — Чонгук разрыдался бы сам. Но Тэхён просто сидел на полу и смотрел на него спокойными, мёртвыми глазами, и в них не было ни страха, ни обиды, ни злости. Только усталость. Такая глубокая, что её можно было утонуть. Чонгук отошёл. Сел на диван. Спрятал лицо в ладони. Плечи его тряслись — без звука. Тэхён сидел на полу. Они молчали. Трещина на стене между ними. И тишина. Кровь на полу сохла быстро. Тэхён смотрел на красные точки и почему-то думал о том, что хлорка отмоет это за минуту. Если взять тряпку, намочить, добавить «Белизны». Отчим когда-то тоже оставлял кровь. На простынях. На полу в ванной. Мать оттирала по утрам, пока он сидел в своей комнате и не выходил, пока не уберут. Тэхён закрыл глаза. Вдох на четыре. Задержка на два. Выдох на шесть. Вдох. Выдох. Он всё ещё здесь. Прошло, наверное, пять минут. Или двадцать. Тэхён перестал считать. Тэхён сидел в коридоре, прислонившись спиной к стене напротив ванной. Слышал, как за дверью иногда шаркали тапки — Чонгук ходил из угла в угол. Не стоял на месте. Значит, успокаивался. Ноги затекли — он поджал их под себя, не меняя позы. В гостиной горел только торшер — жёлтый, тусклый свет выхватывал край дивана, спинку кресла, носки разбросанных Чонгуком кроссовок. Тэхён подождал десять минут, потом тихо встал, прошёл на кухню. Убрал остывшие тарелки в холодильник — завтракать не пришлось, ужин тоже простыл. Накрыл их крышками, поставил на среднюю полку. Вернулся в коридор. Сел обратно. Осталось пятьдесят минут. Чонгук всё ещё сидел на диване. Лицо закрыто ладонями. Плечи перестали трястись — теперь он просто замер, как статуя. Тэхён слышал его дыхание — рваное, с присвистом. Нос заложен. Будто плакал, но без звука. В комнате пахло кровью. Совсем чуть-чуть — железом, сыростью. Тэхён ловил этот запах ноздрями и не мог отделаться от мысли: надо вытереть пол, пока не въелось. Но он не вставал. Потому что тело не слушалось. Ноги были ватными. Руки — холодными, хотя в комнате тепло. Где-то под рёбрами ныло — не больно, а так, тупо, как ноет старый перелом перед дождём. Тэхён знал эту боль. Она приходила всегда после сильного испуга. Психосоматика, говорил врач. Тело помнит. Тело всегда помнит. — Чонгук, — позвал Тэхён. Тихий голос в тихой комнате. Чонгук не убрал ладони от лица. — Чонгук, посмотри на меня. Медленно, очень медленно, Чонгук опустил руки. Глаза красные, опухшие. На щеках — мокрые дорожки. Он плакал. Беззвучно, как Тэхён когда-то в детстве. — Я не хотел, — повторил он. Голос сел до шёпота. — Я не хотел бить рядом с тобой. Я просто... я просто не знаю, куда девать это всё. — Я знаю, — сказал Тэхён. — Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — когда внутри закипает, когда хочется разбить всё к чертям, когда не можешь остановиться, даже если очень хочешь. Чонгук сжал кулаки. Зашипел от боли — на правом костяшки были сбиты, кожа лопнула в двух местах. Кровь уже запеклась, но при движении снова пошла. — Ты поранил руку, — опять сказал Тэхён. — Плевать. — Не плевать. Иди промой. — Я сказал, плевать. Чонгук откинулся на спинку дивана. Посмотрел в потолок. Адамсово яблоко дёрнулось — он сглотнул. Потом закрыл глаза. — Почему ты не кричишь на меня? — спросил он. — Почему ты не скажешь, что я чудовище? Тэхён молчал несколько секунд. Потом медленно поднялся. Ноги затекли — он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть. Выпрямился. Сделал шаг. Потом ещё один. Он подошёл к Чонгуку. Остановился в шаге. Посмотрел на его разбитые костяшки, на тёмные круги под глазами, на искусанные губы. — Ты не чудовище, — сказал он. — Ты просто злой. И усталый. И напуганный. Как я. — Я не напуган, — огрызнулся Чонгук, не открывая глаз. — Напуган, — повторил Тэхён ровно. — Ты боишься, что однажды не остановишься. Что ударишь меня по-настоящему. И тогда я уйду. Или останусь — но буду смотреть на тебя так же, как смотрел на отчима. Чонгук дёрнулся, как от пощёчины. Открыл глаза. Посмотрел на Тэхёна. В его взгляде мелькнуло что-то — боль, стыд, страх. И сразу пропало. — Не сравнивай меня с ним, — сказал он глухо. — Я и не сравниваю. Но ты сам боишься этого сравнения. Чонгук резко сел. Теперь они смотрели друг на друга почти на одном уровне — Тэхён стоял, Чонгук сидел на диване. Между ними — воздух. Тяжёлый, спрессованный. — Что мне делать? — спросил Чонгук. В его голосе не было злости. Было только отчаяние. — Скажи мне. Что делать, чтобы не срываться? Чтобы не бить стены? Чтобы не хотеть разорвать себя на куски? Тэхён смотрел на него долго. Слишком долго. Потом сел на пол у его ног. Не на диван. Рядом. На пол, как сидел минуту назад у стены. Прислонился головой к подлокотнику. — Если тебе нужно меня ударить, — сказал он, и голос его был спокойным, будто речь шла о погоде, — ударь. Но потом сразу уйди на час. Иначе я начну орать. Чонгук замер. — Что? — Уйди на час, — повторил Тэхён. — В коридор. На кухню. На лестницу. Не важно. Просто не будь рядом. Потому что если ты ударишь и останешься... я сломаюсь. Я буду помнить это каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду. Как тогда. Он замолчал. Потом добавил чуть тише: — А если ты уйдёшь — я успею собраться. Собрать себя обратно. По кусочкам. Чонгук не дышал. — Ты просишь меня... — начал он и не закончил. — Я прошу тебя не быть как он. Он оставался. Он смотрел. Он хотел видеть, как я ломаюсь. А ты — уходи. Просто уходи на час. И возвращайся. Это всё, что мне нужно. Тэхён поднял глаза. Посмотрел на Чонгука — снизу вверх, открыто, без защиты. — Ты можешь меня ударить, — повторил он. — Но не заставляй меня смотреть на тебя после. Тишина. Чонгук смотрел на него — на тонкую шею, на выступающие ключицы, на тёмные круги под глазами. На человека, который просит не о пощаде. О паузе. — Я не буду тебя бить, — сказал Чонгук. Голос треснул. — Никогда. Слышишь? — Ты уже бьёшь стены рядом со мной, — спокойно ответил Тэхён. — Это только вопрос времени. — НЕТ. Чонгук вскочил. Тэхён не шелохнулся. Чонгук отошёл к окну, встал спиной, упёрся ладонями в подоконник. Голова опущена. Плечи подняты. — Я не хочу быть как он, — сказал он в окно. — Я лучше уйду совсем. Навсегда. — Не уходи, — сказал Тэхён с пола. — Я просил на час. Не навсегда. — А если я сорвусь? Если я ударю тебя по-настоящему? — Тогда я приму решение. Но сейчас — не сорвался. Ты ударил стену. Не меня. Чонгук развернулся. На его лице было столько боли, что Тэхён почти пожалел, что сказал всё это. — Как ты можешь быть таким спокойным? — спросил Чонгук. — Как ты можешь сидеть на полу и предлагать мне бить тебя? Ты ненормальный? — Может быть, — Тэхён пожал плечами. — Но я знаю, что делаю. Я знаю свои пределы. И я знаю, что ты не переступишь их. Потому что ты — не он. Ты уйдёшь, если я попрошу. Он не уходил никогда. Чонгук сжал челюсть. Сделал шаг к двери. — Я уйду, — сказал он. — Сейчас. На час. — Хорошо, — кивнул Тэхён. — Но я не бил тебя. Я ударил стену. — Я знаю. Чонгук постоял ещё секунду. Потом вышел из гостиной, прошёл в ванную. Дверь закрылась — не хлопнула, а мягко, почти неслышно. Тэхён услышал, как щёлкнул замок. Остался один. Он сидел на полу, прислонившись к дивану. Смотрел на трещину в стене. На паутину, которая разбегалась от центра — там, где пришёлся кулак. Тэхён медленно поднялся. Ноги всё ещё плохо слушались — он двигался осторожно, как по льду. Прошёл на кухню. Взял тряпку. Намочил. Добавил хлорку. Вернулся в гостиную. Опустился на колени. Начал вытирать кровь с пола — капля за каплей. Тряпка окрасилась в розовое. Тэхён тёр линолеум, пока не осталось ни следа. Потом пошёл в ванную. Остановился у двери. Прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука. Чонгук сидел там — может быть, на полу, прижавшись к стене. Может быть, стоял перед зеркалом и смотрел на свои разбитые костяшки. Может быть, плакал. Тэхён не знал. И не хотел заходить. Он просто сел на пол в коридоре, прислонился спиной к стене напротив ванной. И стал ждать. Секунды тянулись медленно. Тэхён считал их — не нарочно, просто привык. Тридцать семь. Сорок два. Пятьдесят. Он смотрел на дверь ванной. На белую краску, на потёкшую местами. На ручку — медную, потёртую. В голове было пусто. Только одна мысль, тупая, как зубная боль: он вернётся. Он всегда возвращается. Чонгук возвращался всегда. После каждой ссоры. После каждого крика. После каждого раза, когда Тэхён думал, что сейчас дверь хлопнет навсегда. Чонгук возвращался. И садился рядом. И молчал. И ждал, пока Тэхён заговорит первым. Это было единственное, что Тэхён умел в них ценить. Чонгук возвращался. В отличие от матери. В отличие от отчима, который возвращался только для того, чтобы продолжить. Чонгук возвращался, чтобы остаться. Тэхён закрыл глаза. Вдох на четыре. Задержка на два. Выдох на шесть. Осталось сорок семь минут. Час прошёл ровно. Тэхён знал это, даже не глядя на часы. Тело отсчитало секунды. Кровь в венах сделала положенный круг. Дверь ванной открылась. Чонгук вышел — с мокрым лицом, в той же футболке, без обуви. Костяшки были промыты — Тэхён заметил, что кровь смыта, но ранки остались. Чонгук не заклеил их пластырем. Он посмотрел на Тэхёна. Тот сидел на полу в коридоре, поджав колени. Чонгук подошёл. Сел рядом. Не касаясь. Плечом к плечу, но не вплотную — оставив сантиметр воздуха. — Прости, — сказал он. Одно слово. Сухое. Короткое. Тэхён кивнул. — Не бей стену больше, — сказал он. — Штукатурку жалко. Чонгук издал странный звук — не то всхлип, не то смешок. Что-то сломанное, горькое. — Ты невозможный, — сказал он. — Да, — согласился Тэхён. Они сидели в коридоре. Два человека на холодном полу. Один с разбитыми костяшками. Второй — с трещиной в груди, которую не заклеить пластырем. Через пять минут Чонгук спросил: — Ужин ещё можно разогреть? — Да, — сказал Тэхён. — Я оставил. Чонгук встал. Протянул руку. Тэхён посмотрел на его ладонь. Широкую, с мозолями на пальцах. На сбитые костяшки. На грязную кожу. Он взял. Чонгук помог ему подняться. Не отпустил сразу — задержал на секунду. Сжал пальцы. Потом отпустил. Они пошли на кухню. Тэхён достал тарелки из холодильника. Поставил в микроволновку. Загудела, зажужжала — привычный звук, домашний. Чонгук сел за стол. Смотрел, как Тэхён двигается по кухне. Как ставит тарелки. Как кладёт ложки. Как заваривает свежий чай — зелёный себе, чёрный Чонгуку. — Тэхён, — позвал он. — М? — Спасибо, что не ушла. — Не ушёл, — поправил Тэхён. — Я не ушёл. — Спасибо, что не ушёл, — повторил Чонгук. Тэхён поставил перед ним тарелку. Рис. Овощи. Всё как должно быть. — Я не ухожу, — сказал он. — Пока ты возвращаешься. Микроволновка пикнула. Тэхён достал свою тарелку. Сел напротив. Они ели молча. Ложки звенели о керамику. Где-то на лестнице хлопнула дверь — сосед вернулся домой. Тэхён слушал его шаги. Лёгкие, быстрые. Нормальные. Чонгук смотрел на Тэхёна. — Ты сегодня не спал? — спросил он. — Немного. — Ложись раньше. — Хорошо. Они доели. Тэхён помыл посуду. Чонгук стоял рядом — не помогал, но и не уходил. Просто был. Потом они пошли в комнату. Тэхён лёг на свою кровать. Чонгук — на свою. В темноте они лежали, глядя в потолок. — Спокойной ночи, — сказал Чонгук. — Спокойной ночи, — ответил Тэхён. Он закрыл глаза и стал слушать. Дыхание Чонгука — ровное, глубокое. Уснул быстро. Устал. Тэхён не спал. Он лежал и думал о том, что завтра утром Чонгук проснётся. И всё повторится. Или нет. Нельзя знать. Нельзя контролировать. Он включил контроль. Вдох на четыре. Задержка на два. Выдох на шесть. Сосед сверху прошагал в туалет. Где-то за стеной залаяла собака. Чонгук всхрапнул — самую малость. Тэхён закрыл глаза. И провалился в сон без сновидений.