Живое

In a whip, thinkin', "What if

You and this never existed?"

Hollow kiss, bottle liquor

Man, I'm sick, man, I'm schizo

Labrinth [Ends & Begins]

Не знаю, как долго у меня получится продержаться на этом воодушевлении. Странное дело, ведь я устал. Какое может быть воодушевление, когда ты обессилен? А вот, может. Просто иногда в жизни случаются моменты, когда осознаёшь, что являешься для себя самой главной ценностью — даже если таковой ещё не чувствуешь. И что ты не заслуживаешь того, чтоб тебя втаптывали в грязь, ты сам в первую очередь. Это чувство одновременно отвратительное и утешающее. Правда, первый шаг может быть далёким от второго, и в очень большой перспективе. А иногда он, второй, вообще не наступает. Наверное, нелепо слышать про воодушевление от человека, который перестал резать себе кожу всего пару месяцев назад. Ну что ж, всё когда-то в первый раз. Не знаю, долго ли я пробуду в этом решительном состоянии, но пока что так. А его я оставил позади, как и следовало. А следовало очень-очень давно. Всё это случилось… нет, закончилось так недавно, что на меня всё ещё накатывают волны страха: по ночам, когда я пытаюсь уснуть и мысли о прошлом ломятся в голову набатом, днём, когда я занят, а оно просачивается и обжигает. Это такой яд, которым ты заражён и который следует вывести из системы. А единственный способ сделать это — принимать время. *** Тревожность стала настолько жестокой, что бухло от неё не спасает. Вот так: просыпаешься утром с этим экзистенциальным страхом на фоне, а между тем ещё периодически приходят эти тревожные толчки, прямо-таки во всём колорите. А у тебя аддикция — ты уже на крючке. И поэтому, насаженный, прям по пробуждении думаешь: надо просто напиться. Ну и, в общем-то, делаешь это. Вот я и сегодня проснулся, минут пять лежал и пялился в облезлый потолок. Не сказать, что о чём-то думал — думалка у меня сейчас работает плохо, на мысли просто нет сил. Так, скорее, поползновения. Да, вроде бы страдаю от тревожности и это всегда хаос, а мысли кастрированы. Когда этим страдаешь, то всё время устаёшь. Просто живёшь без ресурса, потому что на восстановление времени нет. Но в нём нуждаешься, а воля есть только на то, чтобы находить его в бухле. Мне на работе сказали, что я стал чёрствый. Наташа сказала. Говорит, это отврат, ведь так жизнь сереет, но в то же время в чём-то это к лучшему. Просто она уважает жёсткость, в себе и в других. Тем более что жёсткость важна в нашей работе. А сегодня выходной и я не увижу стен клиники, на меня не будут с интересом пялиться ничьи круглые глазёнки, и моя медсестричка не будет приставать со своим гиперактивным любопытством. Как же хорошо иметь выходные. Но, кажется, они были созданы не для того, чтобы мочь пооткисать. И чёрт с ними. Пожалуй, я не заслужил таких почестей. Почему, когда ты молод и страдаешь алкоголизмом, в твоём холодильнике всегда пустота? Ведь знаешь же, что предстоит напиться и это произойдёт наверняка, но между тем как-то боязно отказываешься от покупок прозапас. Наверное, это тоже трусость. А никакая не зачаточная решимость. Так тяжело всё это. И поговорить об этом не с кем. Не знаю, хочу ли ещё я чего-либо вовсе. Но, видно, не так уж я упал в своём безразличии и усталости, раз решил встать и снова пойти за бухлом. Мне всё опостылело, и бабки тратить опостылело, но привычка пить никуда не девается, так что я покупаю водку. Каждый раз. Пиво мне пить стыдно, хотя я его очень люблю, а водка — дрянь какая-то чистая. Такой вот нелепый взгляд на яд. Тем круче себя чувствуешь, бухая, когда точнёхонько осознаёшь, что травишь себя. Ведь это, сука, так здорово — топиться в собственной деструкции. И какой толк от того, что я перестал резаться? Один хер. От водки опьянение оптимальное. Тупое и пружинящее. Позволяет забыться, когда и так нет сил и желаний. Вина выпьешь — так сразу на свершения тянет, только самому противно, когда их свершаешь. Просто я ненавижу себя, постоянно варюсь в этом чувстве, а когда так, то чувствовать удовлетворение от своих действий не представляется реальным. Как и от чего угодно ещё. Хотя нет, пожалуй, я удовлетворяюсь, когда напиваюсь. Во мне чекушка и, как я сказал, я чувствую тупую густоту. Но всё равно берусь за кисть. Это уже, наверное, не интерес и не желания, а рефлексы. Или что-то типа инстинкта самосохранения. Потому что, я знаю, несмотря на всю боль и усталость, я всё ещё не хочу себя потерять. Сегодня я сижу за этим тупорылым холстом — нет, я тупорылый, а холст невинен и мил — и плачу, блядь, потому что меня всё доконало. Ебучий припадок. Опять слишком много красноты. Сволочное сердце. Топаю по улице, солнце светит. Даже греет немножко. Оно, вообще-то, палит, я умом понимаю, но я бухой, и для меня оно никакущее. Так, остаётся на коже липко. Ну да, я не смог сидеть дома. Есть такая простота в самоповреждении, оно приносит эйфорию. Это — его закономерность. И, если честно, резаться под градусом гораздо интереснее. И удовлетворительнее. Такая вот забава!.. Врезался плечом в какого-то пацана. Молчу, чтобы не показывать, что я нетрезв, и иду дальше. Я не услышал ничего — ни возмущения, ни грубости, ни извините. Может, я уже сдох и стал призраком? Боже, я испытал счастье, когда подумал об этом. Но надежды мои напрасны. Какой отврат. Дорога, как и опьянение, густая и мутная, но меня это подстёгивает, потому как гулять на пьяную голову — очень увлекательно. Так что я захожу в ближайший магазин и покупаю ещё одну чекушку. И два яблока, чтобы закусывать. Иначе буду блевать. Она мне пригодится там, куда я иду. Ну да, а как же ещё любоваться потрясным прудом в этом потрясном городе, кроме как не будучи бухим? Какой отврат. Моя жопа тяжело опускается под дерево, походу, я рухнул на корень, ведь больно до ахера. От этого тоже приятно. Передо мною — зелёное поле, сейчас оно кажется мне огромным, но я знаю, что в реальности оно куда компактнее. Яблоко попалось кислое, но так даже лучше. Пожалуй, этот вкус подходит под щиплющую боль в руке. — Помощь нужна? Так… Пока не из ведра, но уже расплывчато. — Чё? — Ты, говорю, в порядке? Надо мной стоит, руки в боки, пацан со стриженной под машинку крашеной башкой. Не пойму, что за цвет, то ли баклажан, то ли синий. М-м… это я синий. Я пока ещё достаточно адекватен для того, чтобы его видеть в принципе. Не смотреть на, видеть. Божечки… я что, считаю, что он красив? Это из-за водки или из-за деструкции? Или из-за моей изменчивой натуры? — Чё? Только это я и смог сказать. Правда — парень очень красивый и мне не хочется перед ним мазать языком. — Да вот, ты в меня шибанулся, а я на тебе эту зелень увидел и стало интересно. Ты ж не плесенью покрываешься, не? Я подумал, что, наверное, дело поплясало, раз я ни хера не понимаю. Ну, это точно не пацан дебил, а я бухой, что смысл теряется. Будет нормально, если я снова спрошу “чё”? Хотя у меня должно быть достаточно невъёбывающее лицо, чтобы он и так понял, что я ничего не понял. Пацан присел на кортаны, и мы оказались на одном уровне. — Ты художник? — спрашивает он. М-м, я услыхал в его голосе теплоту? Чёрт-те что. — Ага. Бухой художник. — Ну, то, что бухой, я вижу. Но как-то, знаешь, у нас в людях принято считать, что когда бухает художник — это лучше, чем когда бухает сварщик. Хотя сам я так не считаю. — Ага, дурацкое оправдание. Так и так мразь. — Да ладно тебе. — Он плюхнулся в позу по-турецки. — Просто слабак. Я хотел было вякнуть, чтоб он пошёл на хуй, но так-то он всё сказал по существу, оттого что ж его гнать? К тому же пацан явно интересный. Хотя бы ему не противно. Впрочем, чего я не понимаю, так это нахуя разговаривать с алкашом. — Ты сам спалился, знаешь. Я ж не знал, что ты бухаешь, пока ты сам не сказал. Думал, ну, может, напился где по случаю. А потом ещё вот эту катастрофу увидел. Я глянул на свою разбухшую красную руку. Не подумай, я её, конечно, обработал. — Тебе сколько лет? — Шестнадцать. — Ладно тогда. Да, мне пришла эта трезвая мысль — что было бы совсем уж неправильно вести такие задушевные беседы с малолеткой. — Так а хера тебе от меня надо? — поинтересовался я. Он задумался. — Считай, спортивный интерес. — Ты спортсмен? — Кстати, да. Но это хобби. А ты? — А я — не спортсмен. Он усмехнулся. — Это по тебе и так видно. Я говорю, художник ты и всё? — Нет. Я врач. А художником я был когда-то. — Но, тем не менее, всё ещё рисуешь? — он ткнул пальцем мне в лоб. Показал его подушечку — она в кадмии. — Это следы былой жизни. — Поэтично! Я вдруг понял, что так и не притронулся к водке — не успел. Машинально подумал, что пора бы открыть, но пацан мне мешал. Не хотелось при нём. А потом — вот это да — я повернул к нему голову и одновременно произошло три вещи: у меня пролетел вертолёт, его глаза показались мне светло-медовыми, а сердце пропустило пару ударов. Оказалось очень похоже на эйфорию от пореза, но в прямо противоположном ключе. Парень смотрел на меня так открыто и просто, что мне подумалось — он, должно быть, ангел. Я перевёл взгляд на чекушку в ладони. На него. Укусил яблоко. Поднялся на ноги. — Линяешь? — Нет. Делаю что должно. Так что он последовал за мной. Поле растянулось всего-то на пару десятков круток в голове. Я подошёл к парапету над прудом, забыв о мире. Такое странное чувство — я стал настолько в себе, что собственное существование показалось нереальным. Посмотрел в ебучую воду и подумал, что окунаться бы не хотел. А потом мир на меня навалился. И я заорал что-то, что не запомнил, вместе с тем швыряя ебливую бутылку в пруд. По-моему, она улетела далеко… — А вот это было красиво! Он появился сбоку и хлопнул меня по плечу. — Ну, это всё из-за тебя. — Из-за меня?? — Просто ты очень красивый. А меня красивое делает участливым. А я давно не видел ничего красивого. Парень загорелся и потупил взгляд. Но это быстро прошло и он сказал: — Давай я отведу тебя до дома? А дальше как-нибудь справишься. Я согласился молчанием и двинувшимися стопами.