Живое

Да, надо сказать, пол-литра водки для закалённого бедами организма — что слону дробина. На следующее утро я проснулся как огурчик, правда, проспал часов тринадцать. Надо думать. Время — семь утра. Да, пора собираться. Наташка, как всегда, меня обняла, когда я явился в клинику. — Ну привет, дядя-Айболит, — она мне улыбнулась. — Хорошо выглядишь. — Правда? Я потёр подбородок — если уж я даже сейчас выгляжу “хорошо”... — А я не брился три дня. — Мужчинам идут волосы. И шрамы. — У тебя шрамов побольше, чем у меня, будет. Правда. — Просто я растяпа. — Нет, солнце, просто ты наивная. И когда на тебя рычит кошка, не надо геройствовать. Она возмутилась, мол, это что же, не агрессивные пациенты виноваты, а она, со своей чудной доверчивостью? Меня, как это постоянно случается, тронули её эмоции. — Я курить, — сказал я. — ? Мы смолили прям у парадной. Чёрный у нас есть, но зато в клинике больше никого, так что если охота курить в компании, приходится выходить на крылечко. Высоко сижу, далеко гляжу. — Наташка? — М? — Ты когда-нибудь видела ангелов? Она хрюкнула от забавы. — Во сне, что ли? — Нет, наяву. Да ладно, ты же поняла. — Нет. Не видела. Могла бы сказать, что тебя, но ты слишком больной, чтобы тебя так называть. Это правда. Наташа со мной проводит добрую четверть жизни и лучше всех знает о моих проблемах. Пускай я и не особенно распространяюсь, но что-то всегда протечёт, если оно барахтается у тебя в ладонях лодочкой. — А я вот видел. Вчера. У него жёлтые глаза и цветные волосы. Такие, короткие, почти что под ноль. — Это теперь характеристика ангелов? — Просто он был очень добр и прямодушен. Она промолчала. Мне показалось, она немножко приуныла. Сегодня мы провели две кастрации, белой домашней кошке и серой британке, мои руки побывали в шелковистых и в немытых собачьих шкурках (ну что ж я могу поделать, если не люблю перчатки, особенно когда можно обойтись без них), одной йорочке мы порвали вену, поскольку она металась, как умалишённая, а в целом день получился обыкновенным. Всё посредине. После пяти народ совсем сошёл и мы, покончив с бумажной работой, пинали балду, ожидая закрытия. С ногами на столе я вслух читал кроссворд, и Наташа подсказывала ответы, но не потому как я тупой (хотя как знать), а потому, что мне ужасно тяжело напрягать мозг. Я буду выпивать сегодня перед сном? Может быть и стоит. Сглушить чекушку, чтобы уснуть и забыть обо всём до самого утра. — Здравствуйте. Я переместил ноги под стол. В кабинет вошёл огромный волкодав — ирландский серый, очень редкая псина в наших краях. Я его встретил взглядом в сами его невероятные зелёные глаза, и видел, что ему больно. Оказалось, ей. Только когда я, сидя на корточках (она всё равно оказалась выше меня), чесал ей шёрстку между ушей и собирался обратиться к хозяину, понял, что хозяина знаю. Вот прямо-таки лёгок на помине — мой ангел. Стоило мне подумать о бухле. Он как-то нервно посмеялся. Может, огорчился, что попал на меня. — Привет… — Проходи, — сказал я сухо, поднявшись на ноги. — Снимай шлейку. Будем осматривать. Не знаю, какое желание было сильнее — чтобы он съебался в другую клинику, дабы я не позорился перед ним, или чтобы во что б то ни стало поставить его вот прям здесь, возле этого смотрового стола, и обслужить его псину в самом лучше виде. Пожалуй, он возымел слишком сильное влияние на меня, потому что второе перевесило. Смотрите-ка, я не выпал в деструктивное! — Цистит у вас, юноша, — вздохнул я. — Надо будет прийти утром натощак с мочой и сдать кровь. Но это цистит. Сдать надо, чтоб всю картину видеть. Он на меня посмотрел своими медовыми глазами так пронзительно, что у меня пошли мурашки. И… улыбнулся. С большой теплотой. — Как зовут? — спросил я. — Меня? Или собаку?.. Кажется, он обомлел. Я, вообще-то, тоже, и это так странно — как будто я кусок масла, а он — лампа накаливания. Я его видел всего ничего. Но я знаю, как это бывает. Просто не хочу ничего повторять. Но от этого понимания ни мурашки, ни онемение никуда не делись. И я ляпнул так безнадёжно тупо: — Собаку… — Надя. — Очень приятно, — проговорил я голосом, похожим на шёлк. Тихим, знаешь? И спокойным. — А меня — Альберт. Наташа дала ему бумажку с назначениями на анализы и сказала до свиданья, видно, взяла на себя эту задачу потому, как я пребывал в трансе. Ну, я бы себе такого не позволил, если б работа обязывала в данный момент, но тогда я не стал сопротивляться и поплавился. — Это что было? — она выглядела недовольной. — Это был мой ангел… — Ты поэтому не взял с него деньги?? — Знаешь, я не верю в судьбу, но совпадения неслучайны. Просто они есть. Думаю, я попытаюсь завязать, Наташа. Это же хорошие мысли? Она отвела взгляд и взялась за швабру. — Да, хорошие. Утром я проснулся в славном настроении. Нет, разумеется, меня в животе щекотала тревога, а мысли были тяжелы, но, эх, ты понимаешь… Так что я почистил зубы, сунул бошку в тазик с ледяной водой, привёл себя в порядок и пошёл на работу. Меня ждут моча и кровь очень приятного пациента. Без двадцати восемь, а Наташка уже на месте — смолит, машет мне издалека. Моя глупая Наташка. Как можно быть жёсткой с пациентами и такой наивной с людьми? Никогда не перестану ею любоваться. — А ну-ка дай, — я украл из её пальцев сигарету. — Беспардонный. Ты буллишь женщину. — Нет, себя. Я тебя от никотина избавил, дурёха. — Ну-ну. ...Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Ну надо же, этот… чёрт, батя Нади и Надя собственной персоной пришли вскорости, я даже не успел досмолить Наташкину половинку. Вот он подошёл и я только сейчас увидал, на трезвую голову, что радужки у него действительно жёлтые. Должно быть, он наполовину татарин. Уж очень открытые у него глаза. — Пописяли? — спросил я, улыбаясь, и хозяйственно повёл всех троих внутрь. Ответил Надин батя утвердительным стуком — стаканчика с мочой по смотровому столу. Моча была красная. Надя-старший держал собаку за загривок, когда я брал у неё кровь. Должно быть, это у них такой язык прикосновений — Наде явно нравилась эта сильная хватка, она расслаблялась. Кровь капала из воткнутой в вену иглы в пробирку густыми чёрными каплями. — Какая у тебя спокойная собака. — Да… Мы похожи. Знаешь, она меня воспитала. Ей уже восемь — половина моей жизни. — А родители тебя не воспитывали? — Да так. — Он помолчал. — Мы с Надей вдвоём. Так что она скучает, когда я в училище. — А дома, что ж, пусто? — Считай что так. Бабка там. А она Надьку терпеть не может. — Я ничего не понял, но пытать тебя не буду. Он явно был доволен тем, что его бытовую жизнь оставили в покое. Лохматая смотрела на меня умудрённым взглядом, когда я доставал из её лапищи иглу и повязывал на местечко эластичный бинт. Я прописал им амоксициллин с обезболом, сказал, что анализы будут готовы назавтра, поставил первый укол сам. Парень сказал, что сам это делать умеет (ещё бы он не умел, псина его воспитала, надо думать). Отчего-то меня тянуло к этой серой тётушке — должно быть, дело в её хозяине, ведь я, да и Наташка, смотрим на пациентов совсем не так, как на животных вне рабочего места. Этого пацана я узнал далеко не в самом рабочем своём состоянии. До мерзкого неформальная обстановка. А теперь он стоит тут, с поводком в руках и огромной псиной у ноги, и я чувствую себя так уязвлённо. Он мог не приходить сегодня на повторный приём, наша ветклиника не единственная на районе, ведь я — это я, а всё же он вернулся. Пока что я не могу это объяснить ничем кроме любопытства. — Карточку не забудь. Я ему сунул тетрадку с линовкой — ах, для начальной школы, и где он её откопал? — а он ею обмахнулся, как веером. Похоже, он меня кадрит. О да: — Номерок-то дадишь? Лечиться долго. — Конечно. Конечно я ему дал свой личный номер, а не рабочий. Я покосился на Наташку, она на весь этот перфоманс смотрела со скептицизмом, что ли — одна бровь была задрана едва ли не до хорошенького её вдовьего мыса. Я пытался не засмеяться, но это у меня получилось хорошо, потому как мне полагалось вести себя нейтрально. А потом пациент с хозяином ушли, и я заржал — боже, как давно я не смеялся вот так легко. — Ему лет-то сколько? Восемнадцать хотя бы есть? — Шестнадцать. — Ты сдурел? — Да. А разве ты не знала? — Шизик. Впрочем, она быстро отошла. — Наташ… — мы уходили с работы и дымили. — Я себя окрылённым чувствую, знаешь? С нихуя. — И? Я вздохнул. — В общем, я просто хотел тебя попросить, не сможешь ли ты сегодня прийти ко мне с ночёвкой? Я не хочу сорваться. Её взгляд потеплел. Она взяла меня за руку, и остаток пути мы прошли молча.