Через дорогу

Прошло два дня. Два дня — и Тэхен всё ещё не мог нормально смотреть на Чонгука через стойку. Не потому что тот что-то сделал или сказал — нет, всё было как обычно: приходил за американо, иногда оставался за столиком с ноутбуком, иногда забирал на вынос, иногда бросал какую-нибудь короткую колкость и уходил. Всё было нормально. Всё было абсолютно нормально. Кроме того, что Тэхен теперь знал, о чём думает, когда смотрит на линию его шеи. Это было невыносимо. Два дня он справлялся — собирал всё своё достоинство в кулак, улыбался профессиональной улыбкой, говорил «три тысячи вон» тоном человека, у которого нет никаких мыслей ни о каких татуировках, и в целом неплохо держался. Почти убедил себя, что та ночь была просто... усталостью. Стрессом. Биологией, в конце концов — он же омега, у него бывают такие периоды, это не значит ничего личного. Почти убедил. Потому что каждый раз, когда Чонгук брал стакан из его рук — просто брал, пальцами, как берут кофе, это было совершенно обычное действие, — что-то внутри у Тэхена делало короткое, предательское движение, и ему приходилось очень быстро смотреть в другую сторону и думать о луковице в холодильнике. Стыд был тихим, но настойчивым — как зубная боль, которую можно временно заглушить, но нельзя забыть. Не потому что произошло что-то плохое — нет, по сути ничего не произошло, он был один в своей квартире и делал то, что делают люди наедине с собой, и это было его личным делом и ничьим больше. Стыдно было именно то, о чём он думал. О ком думал. Потому что один раз можно было списать на усталость и стресс — но к тому моменту, когда Тэхен честно попытался подсчитать, сколько раз за два дня его мысли возвращались к одному и тому же, цифра получилась достаточно неловкой, чтобы он прекратил считать. Это было проблемой. Человек, о котором он думал, был высокомерным, резким, приходил каждый день и пил кофе за его стойкой, и они ругались при каждой второй встрече, и вообще между ними не было ровным счётом ничего, кроме географической близости и взаимного раздражения с привкусом чего-то ещё, которому Тэхен отказывался давать название. И тем не менее именно об этом человеке он думал. Снова и снова, с постыдной регулярностью и ещё более постыдной конкретностью. «Это пройдёт», — говорил он себе утром первого дня, глядя в зеркало и замечая, что уши у него розовые без всякой видимой причины. «Это уже почти прошло», — говорил он себе вечером того же дня, когда Чонгук уходил из кофейни и бросал через плечо что-то короткое и колкое, а Тэхен не мог сразу ответить, потому что на секунду залип на том, как выглядит силуэт Чонгука в дверях. «Это полная ерунда, и я об этом не думаю», — говорил он себе на второй день, когда Чонгук облокотился на стойку, и Тэхен почувствовал запах кедра, и слова американо пришлось повторить дважды потому что он с первого раза не расслышал заказ. На третий день пришёл Инхо. Тэхен его заметил сразу — тот вошёл в кофейню с таким видом, как будто делал Тэхену одолжение своим присутствием, огляделся, убедился, что Юнги в подсобке, и подошёл к стойке с улыбкой, которую Тэхен уже научился распознавать с точностью камеры наблюдения. — Привет, Тэхён-а. — Здравствуйте, — ответил Тэхен нейтральным тоном. — Что будете заказывать? — Да я не за кофе, — Инхо облокотился на стойку, слишком близко, с той же непринуждённостью, за которой пряталась настойчивость. — Хотел поговорить. Ты всё избегаешь меня последнее время. — Я работаю, — Тэхен принялся протирать стойку с таким сосредоточенным видом, будто это была задача государственной важности. — Если нет заказа, мне нужно— — Тэхён-а, — в голосе Инхо появилась та самая мягкая, обволакивающая нотка, которую Тэхен ненавидел больше всего, потому что за ней ничего не стояло, кроме убеждённости, что стоит только немного надавить — и всё получится. — Ты умный парень. Ты понимаешь, что рано или поздно всё равно согласишься. Что-то внутри у Тэхена натянулось — тихое, острое, знакомое раздражение, смешанное с чем-то более тёмным, близким к панике. Он не хотел этой паники. Он не имел права на эту панику, потому что Инхо был просто однокурсником с неправильным представлением о том, что значит слово «нет», и с этим нужно было просто спокойно разобраться. — Я уже ответил, — сказал Тэхен ровно. — Несколько раз. На разные вопросы один ответ. — Ты просто боишься, — Инхо слегка наклонил голову, с видом человека, снисходительно объясняющего очевидное. — Я понимаю, у тебя не было отношений. Это нормально — бояться. Но я готов подождать, пока ты— — У меня есть альфа. Это вышло само. Совершенно непредвиденно, без каких-либо предварительных намерений, просто слова появились и были произнесены, прежде чем Тэхен успел их остановить. Он сам на секунду опешил от того, что только что сказал. Инхо приподнял бровь. — Что? — У меня есть альфа, — повторил Тэхен, и теперь это прозвучало чуть увереннее — не потому что он был уверен, а потому что отступать уже было некуда. — Тот, что из переулка в прошлый раз. Он... мой альфа. Мы вместе. Инхо медленно выпрямился, разглядывая его с таким выражением, в котором читалось сомнение, смешанное с чем-то похожим на раздражение. — Серьёзно. — Серьёзно, — Тэхен выдержал взгляд. — Он работает через дорогу. И если тебе интересно подтверждение — мне достаточно позвонить, он придёт. — Угу, — Инхо прищурился. — Позвони. — Что? — Позвони, — повторил Инхо с той же снисходительной полуулыбкой, которая сейчас приобрела дополнительный оттенок торжества. — Прямо сейчас. Если он твой альфа, он придёт. Я посмотрю. Тэхен на долю секунды завис, стоя за стойкой и чувствуя, как почва уходит из-под ног с такой скоростью, что не успеваешь сгруппироваться. Он только что сказал это. Он действительно это сказал. И теперь надо было либо признавать, что солгал, — чего он делать категорически не собирался, — либо... — Не нужно звонить, — сказал он с максимально безразличным видом. — Можем просто зайти. — Зайти. — Через дорогу, — Тэхен снял фартук с такой непринуждённостью, которая давалась ему едва ли не нечеловеческим усилием воли. — Я всё равно должен был занести им накладную. Пойдём. Инхо смотрел на него несколько секунд — взвешивал, прощупывал, явно пытался найти лазейку, — потом пожал плечами с видом человека, которому нечего терять. — Пойдём. Всю дорогу через улицу Тэхен думал примерно следующее: «что я делаю, что я делаю, что я делаю», — но лицо при этом сохранял спокойным с таким мастерством, что мог бы, наверное, выступать на соревнованиях по покеру. Стеклянные двери фитнес-центра разъехались. Тэхен кивнул администратору на ресепшене — уже знакомый парень, они успели привыкнуть друг к другу за эти недели — и с абсолютно невозмутимым видом направился к лестнице на второй этаж, где был кабинет Чонгука. Инхо шёл следом, и Тэхен спиной чувствовал его взгляд — скептический, выжидающий. Он постучал. Подождал. Сказал себе «не паникуй» и постучал ещё раз. — Войдите. Голос был знакомый — низкий, немного недовольный, как всегда, когда Чонгука отвлекали от работы. Тэхен толкнул дверь и вошёл. Чонгук сидел за столом с документами, в тёмно-сером свитере с закатанными рукавами — и когда поднял взгляд, на его лице мелькнуло выражение лёгкого удивления, которое тут же сменилось привычной непроницаемостью. — Тэхён, — сказал он. — Что-то случилось? Тэхен вошёл, чувствуя, как за его спиной в дверях встал Инхо, и понял, что следующие несколько секунд определят всё — либо Чонгук сейчас скажет что-нибудь в духе «какого чёрта ты здесь делаешь», либо... — Я соскучился, — сказал Тэхен, и эти слова прозвучали настолько неожиданно — в том числе для него самого, — что у него едва не подкосились колени. Чонгук посмотрел на него. Потом — очень коротко, почти незаметно — перевёл взгляд на Инхо, стоящего в дверях. Что-то прошло по его лицу — быстрое, внимательное, считывающее ситуацию так точно, что Тэхен почти почувствовал, как в голове Чонгука щёлкают детали на место. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно. Потом Чонгук встал из-за стола. Встал — и это само по себе было уже что-то, потому что в полный рост он занимал столько пространства, что небольшой кабинет сразу стал казаться меньше. Он обошёл стол, подошёл к Тэхену — не спеша, уверенно, как человек, у которого нет ни малейшего повода торопиться, — и остановился рядом так близко, что Тэхен ощутил тепло его тела и тот самый запах, кедровый и тёмный, который за последние двое суток приобрёл нехорошее свойство появляться в воспоминаниях совершенно некстати. — Я тоже, малыш — сказал Чонгук тихо, почти только для него, — соскучился. И наклонился. И поцеловал его. Тэхен не успел ни подготовиться, ни среагировать — просто в одну секунду между ними было расстояние, а в следующую его не было, и рука Чонгука лежала на его щеке — тёплая, тяжёлая, с лёгкой шершавостью мозолей на ладони, — и губы у Чонгука были горячими и очень, очень конкретными в том, что они делали. Это был не поцелуй для вида. Тэхен понял это сразу — потому что поцелуй для вида бывает быстрым и поверхностным, жест без содержания. Этот был другим. Чонгук целовал его так, как будто у него было на это время и намерение, медленно и плотно, с лёгким давлением, которое говорило: я знаю, что делаю, и я делаю это осознанно. Рука на щеке не давила — просто держала, направляла, и от этого прикосновения по коже Тэхена прошла волна тепла, которую он категорически не планировал чувствовать. Мысли остановились. Просто остановились — все разом, как будто кто-то выключил звук, — и осталось только это: тепло, запах кедра совсем близко, и ощущение, что земля под ногами куда-то сместилась. Потом Чонгук отстранился — медленно, без спешки, — и посмотрел на него сверху вниз. Взгляд был спокойным, но в тёмных глазах что-то мерцало — что-то внимательное и тёплое, что Тэхен не успел опознать прежде, чем из дверей раздалось: — Серьёзно? Голос Инхо был резким и плоским одновременно — такая особая интонация уязвлённого человека, который пытается звучать безразлично и не вполне справляется. Тэхен обернулся. Инхо стоял в дверях с таким выражением лица, в котором злость и недоверие боролись примерно на равных. Он смотрел то на Тэхена, то на Чонгука — и было видно, что он всё ещё ищет лазейку, всё ещё пытается найти то, что позволило бы сказать «это ненастоящее». — Это... постановка, — произнёс он наконец, с усилием, как человек, произносящий приговор, в который сам пока не верит. — Вы сговорились. — Угу, — отозвался Чонгук за спиной Тэхена, и в голосе не было ни скуки, ни иронии — просто холодная, очень конкретная тяжесть. Он наконец повернулся в сторону Инхо, и посмотрел на него так, как смотрят на что-то, что мешает и от чего хочется избавиться. — Тэхен уже сказал тебе «нет». Несколько раз. К тому я его альфа. Этого недостаточно? Тэхен почувствовал, как внутри что-то горячее поднялось — не смех, но что-то очень близкое к нему. — Ты не знаешь его, — Инхо кивнул в сторону Чонгука, всё ещё обращаясь к Тэхену, голос стал чуть тише, почти доверительным. — Тэхён-а, ты просто испугался, и нашёл первого попавшегося— — Уходи, — сказал Тэхен. Тихо. Без злости, без интонации — просто факт. Инхо посмотрел на него. Потом на Чонгука, который наконец повернул голову и посмотрел на него в ответ — молча, без выражения, с тем спокойным давлением в взгляде, от которого, Тэхен знал по личному опыту, становилось неуютно даже при отсутствии каких-либо конкретных угроз. Инхо ещё секунду стоял, потом развернулся и вышел — с той особой скованностью в движениях, которая бывает у людей, когда они стараются выглядеть достойно в ситуации, которая вышла не по их сценарию. Его шаги затихли на лестнице, потом хлопнула входная дверь внизу. Тэхен выдохнул. И только потом, в наступившей тишине, осознал, что до сих пор стоит в нескольких сантиметрах от Чонгука. Что рука Чонгука больше не касается его щеки, но тепло от неё всё ещё ощущается — или ему казалось, что ощущается, что, в общем-то, было ещё хуже. Он шагнул назад. Потом ещё на полшага — просто чтобы между ними снова было достаточно воздуха, чтобы думать связно. Внутри у него сейчас происходило что-то, что он затруднился бы описать словами, потому что чувства шли одновременно в нескольких противоположных направлениях. Благодарность — это было. Облегчение от того, что Инхо ушёл — тоже. И ещё что-то другое, более неловкое и значительно менее понятное: что-то связанное с тем, что поцелуй был настоящим, не для вида, и Чонгук мог бы сделать его куда более условным — просто руку на плечо, просто встать рядом, — но не сделал, и Тэхен не знал, что с этим знанием делать. — Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь, разглядывая стену с расписанием тренировок. — Прости, что зашёл вот так, без предупреждения. Он просто... не верил, и я не подумал, что— — Тэхён. — Что? — Повернись. Тэхен повернулся. Чонгук стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с таким выражением, которое Тэхен затруднился бы описать — не злость, не насмешка, что-то более внимательное и более сложное, что не укладывалось в привычные категории. — Это тот же, что в прошлый раз, — сказал Чонгук. Не вопрос. — Да. — Он давно так делает. — Я справляюсь, — Тэхен автоматически напрягся. — Мне не нужно— — Я не говорил, что нужно, — Чонгук чуть приподнял руку — останавливающий жест, без раздражения. — Просто уточняю. Тэхен помолчал. — Пару месяцев, — сказал он наконец, чуть тише. — Он думает, что это... игра, не знаю. Что если достаточно давить, то рано или поздно. Что-то в лице Чонгука сделало короткое, почти незаметное движение — то же, что Тэхен видел тогда на улице, перед тем как Чонгук шагнул вперёд. — Хорошо, — сказал он после паузы, — что ты зашёл. Тэхен не знал, что на это ответить. «Хорошо» в устах Чонгука звучало как нечто большее, чем просто вежливость, но меньшее, чем всё то, что Тэхен был готов сейчас воспринять и обработать без серьёзных последствий для собственного душевного равновесия. Он смотрел на Чонгука и думал о том, что этот человек только что поцеловал его без предупреждения, перед свидетелем, совершенно по-настоящему — и теперь стоял с руками, скрещёнными на груди, и смотрел на него с тем же спокойным, непроницаемым выражением, как будто ничего особенного не произошло. Как будто целовать людей в своём кабинете было для него совершенно будничным делом. Как будто у Тэхена до сих пор не бьётся сердце чуть быстрее, чем следует, и щёки не тёплые по совершенно необъяснимой причине. Непроницаемое — но не совсем. В тёмных глазах что-то мерцало, что-то внимательное и ждущее, и Тэхен вдруг понял, что Чонгук наблюдает за ним. Не с насмешкой, не с давлением — просто наблюдает, терпеливо, давая ему время собраться. Это было неожиданно тактично для человека, который в первый день их знакомства заявил, что американо — это не американо. — Мне нужно вернуться на смену, — сказал он, потому что это было безопасно и конкретно, и от этого никуда не денешься. — Я подвезу, — сказал Чонгук. — Это через дорогу. — Знаю, — Чонгук уже снимал с вешалки куртку, без лишних слов, с видом человека, принявшего решение и не особо заинтересованного в его обсуждении. — Но он мог остаться снаружи ждать. Я подвезу домой вечером. После смены. Тэхен хотел сказать «не нужно». Хотел сказать «я сам доберусь» и «это лишнее». Хотел сказать что угодно, что поставило бы разумную и чёткую границу между тем, что только что произошло в этом кабинете, и всем остальным. — Хорошо, — сказал он вместо этого. И это тоже было небезопасно и неконкретно. Но он уже шёл к двери, и Чонгук шёл следом, и улица встретила их прохладным вечерним воздухом и мокрым асфальтом, всё ещё блестящим после утреннего дождя.

***

В половину десятого, когда Тэхен вышел из кофейни с рюкзаком через плечо, чёрная машина уже стояла у тротуара. Он несколько секунд смотрел на неё, стоя на ступеньках, и думал о том, что это всё ещё не поздно отменить — сказать «я возьму такси» или «автобус», придумать что угодно. Это было бы разумно. Это было бы правильно, с учётом всего. Сесть в такси, доехать домой в тишине, лечь спать и наутро выйти на смену с нормальным лицом и нормальными мыслями, которые не будут возвращаться к одному и тому же снова и снова как испорченная пластинка. Стекло опустилось. — Ты собираешься там стоять весь вечер? — спросил Чонгук. Тэхен спустился со ступенек и сел в машину. Внутри было тепло и тихо — Чонгук не включил музыку, и это молчание было не неловким, а каким-то другим, плотным и насыщенным, как воздух перед грозой. Тэхен смотрел в боковое стекло на проплывающие огни улицы и старался дышать ровно, что давалось ему с каждой минутой немного сложнее, чем должно было. Машина тронулась. Некоторое время они ехали молча, и Тэхен думал о том, что у него есть два варианта: либо сказать что-нибудь нормальное и человеческое, либо продолжать смотреть в окно до тех пор, пока они не доедут, и тогда сказать «спасибо, пока» и уйти. Оба варианта были одинаково приемлемы. Оба варианта не требовали разбираться с тем, что произошло сегодня в кабинете и почему он до сих пор помнит тепло руки Чонгука на своей щеке с такой точностью, как будто прошло не полчаса, а пять минут. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от дороги. — Да, — сказал Тэхен. — Он не появился вечером. — Я знаю. Я следил. Пауза. Светофор, красный, машина остановилась. — Зачем ты это сделал, — сказал Чонгук. Не вопрос — скорее мысль вслух, произнесённая без осуждения, просто так. Голос был ровным, без давления. — Он не верил, что ты можешь быть моим альфой, — Тэхен пожал плечами, по-прежнему глядя в окно. — А я и не подумал. Просто вырвалось. — И ты решил доказать. — Я решил, что если он увидит тебя рядом, то отстанет, — Тэхен помолчал. — Прости, что втянул. — Я же сказал — хорошо, что зашёл, — голос Чонгука был ровным, без интонационных украшений, но в нём было что-то, от чего у Тэхена по коже прошла лёгкая, почти незаметная волна тепла. Светофор сменился на зелёный. Машина тронулась снова. Тэхен смотрел на огни за окном и думал о том, что сказать дальше. О том, что нужно поблагодарить нормально — не так, как у него получалось сегодня, суматошно и вполголоса глядя в стену с расписанием, — а по-человечески, прямо. Сказать: спасибо, ты сделал кое-что важное, и я это ценю, и давай сделаем вид, что поцелуя не было, потому что иначе мне будет сложно смотреть тебе в лицо завтра утром когда ты придёшь за своим американо. Он открыл рот. И в этот момент понял, что что-то не так. Это было тихое, почти неощутимое сначала — как изменение температуры в комнате, которое замечаешь не сразу, а только когда уже стало заметно теплее. Что-то внутри сдвинулось, медленно и неотвратимо, как будто кто-то повернул регулятор — и запах кедра рядом, который Тэхен уже научился игнорировать с таким трудом, вдруг перестал быть чем-то, что можно игнорировать вообще. Он почувствовал, как по коже прокатилась волна жара — от основания позвоночника вверх — и сжал пальцы на лямке рюкзака. Не сейчас. Не здесь. Не рядом с ним. — Тэхён, — голос Чонгука изменился — стал чуть тише, с какой-то настороженной, острой ноткой, которой там не было секунду назад. Он не смотрел на него, продолжал вести машину, но что-то в посадке его плеч изменилось. — Ты... — Всё нормально, — быстро сказал Тэхен. Это была ложь. Это была очевидная, прозрачная ложь, и они оба это знали, потому что в замкнутом пространстве машины скрыть запах было невозможно — особенно тот, который сейчас начинал меняться, становился острее, горячее, насыщеннее, предательски и неумолимо. — Тэхён, — повторил Чонгук, и теперь это звучало иначе, — это течка? Тэхен закрыл глаза. — Нет, — сказал он. Пауза. — Это течка, — сказал Чонгук. Тэхен не ответил. За окном проплыли огни какого-то магазина, потом перекрёсток, потом снова тёмная улица. Волна жара накатила ещё раз — сильнее, отчётливее, с той особой, выворачивающей изнутри интенсивностью, которую невозможно спутать ни с чем другим, — и Тэхен почувствовал, как у него сжимаются пальцы на рюкзаке так сильно, что белеют костяшки. — Это... началось только что, — выдавил он наконец. — Она не должна быть начаться сегодня...я не знаю почему.. — Все хорошо, не волнуйся , — сказал Чонгук тихо. Машина притормозила. Тэхен открыл глаза — они стояли на обочине, двигатель работал, и Чонгук смотрел на него. Смотрел так, как смотрел тогда на улице, после Инхо — прямо, без лишнего, но за этим прямым взглядом было что-то такое плотное и горячее, от чего у Тэхена что-то сжалось в горле. — Скажи мне, — произнёс Чонгук — тихо, очень тихо, почти только для него. — Куда везти. Тэхен смотрел на него. На линию его скул в свете фонаря, на тёмные глаза, на татуировку, едва заметную над воротником — и подумал о том, что у него нет подавителей, что до дома ехать ещё минут сорок, что течка только начинается и через полчаса будет совсем другой разговор, и что Чонгук пахнет кедром и чем-то тёмным, и что это невыносимо. — Домой, — сказал он. Голос немного сорвался на последнем слоге. — Твой или мой? — спросил Чонгук. Тэхен выдохнул сквозь зубы. — Ближний, — сказал он.