In Sickness, In Health.

⁓※⁓

Ты никогда не знаешь, когда что-то плохое постучится в твой дом, пока это не настаёт. И, естественно, как бы ты ни был готов — ты никогда не готов по-настоящему. Двадцать шестое апреля разбудило их звонком. Выходной, воскресенье, и они с Шарлем не планировали вставать раньше десяти. Они были ответственными родителями, но не строгими, поэтому устраивали дни «без будильников». — Макс, телефон. — пробормотал Шарль, передавая чужой гаджет, который почему-то заряжался с его стороны, Максу, и тут же лёг обратно, заворачиваясь в одеяло и трогая мужчину холодной ступней. Ферстаппен не сразу осознал, что айфон был в режиме «не беспокоить», значит никто, кроме экстренных номеров из его списка не смог бы дозвониться. Он потёр глаза, глубоко вздохнул, нажимая на ответ. — Алло? — хриплый голос был спокоен, он прикрыл веки, стараясь не уснуть. — Max? Slaap je? — материнский тон был напряжённым. Это не совсем его встрепенуло, но он хотя бы открыл липкие глаза. — Niet meer. Gaat het? Je klinkt alsof er iets gebeurd is. — шепчет Макс, переворачиваясь на бок, чтобы не будить возлюбленного и не портить ему настроение. — Je vader had een ongeluk. Вот это то, что окончательно заставило его проснуться. Макс поднялся в сидячее положение, сверля стену напротив кровати тупым взглядом. — Hoe? Waar? — он старался не шуметь, но голос невольно скаканул вверх. — Bij de rally. Vanmorgen. — мать звучала сильно обеспокоенной. Макс просил её подождать секунду и залез в интернет. Первая же новость: «Авария Йоса Ферстаппена на чемпионате по ралли.» Сердце ухает в груди, когда он раскрывает вкладку с фото и замирает. Палец немеет, застывая над статьёй. Шкода выглядит как консервная банка, по которой прошлись молотком раз сто и с особой страстью. «Состояние пилота не раскрывается». — Wat een stuk stront… — он чувствует холод комнаты на коже. Рядом скрипит матрас. — Mam, in welk ziekenhuis ligt hij? — Макс вскакивает, направляясь к шкафу с одеждой, плечом поддерживая телефон. — Ik stuur je het adres. — пролепетала женщина. — Ga je vliegen? — Да, конечно!.. — он путается в одной штанине, прыгая на ноге и переходя на английский от нервозности. — Как он? — Сейчас на операции. Так сказала Виктория. — Макс и не думал, что она вдруг захочет поехать в больницу к бывшему мужу. Он её не винил, в конце концов, она ему позвонила. — Ладно. Спасибо, что сказала. — Ферстаппен уткнулся в полки, ища что-нибудь подходящее и дыша слабой отдушкой ополаскивателя, который нравился Шарлю. — Не торопись слишком сильно. — говорит мать напоследок, прежде чем он вешает трубку и откидывает телефон куда-то на полку для косметики и парфюмов. — Что-то случилось? — Макс поворачивается, натянув футболку монегаска вместо своей. Шарль встревоженно хмурит брови, осматривая его сборы с кровати. — Отец в больнице. Авария. — пересказывает голландец, застывая с одним носком в руке. Пока он не сказал этого вслух — это было менее реально. Теперь нет, и он сбит с толку вибрирующей тревогой вокруг этой фразы. — Merde… — Шарль поднимается из кокона одеял, надевая лонгслив, висевший на спинке кресла, и домашние шорты. Подходит к мужу, заглядывая в замершие зрачки. — Всё плохо? — Машина всмятку. — дребезжит Макс, прислоняя ладонь ко лбу и втягивая воздух со свистом. — Чарли, я думаю… думаю, мне нужно ехать. Я не знаю… — Эй, эй… — монегаск ловит его за щёки, прося на себя посмотреть. — Вот так. Выдохни, amour. Мне поехать с тобой? Макс хватается за его запястья, заглядывает в лицо, мягкое, но натянутое серьёзностью. — Нет. Не надо, я справлюсь сам. — В конце концов, он слишком паникует. Может быть, там ничего серьёзного, а он слишком далеко залез мыслями в плохой исход. Это его успокаивает, не до конца, но хватает, чтобы собраться телом и разумом. Выпрямляется, тихо улыбаясь мужу. — Хорошо. — кивает Шарль, притягивая его голову для поцелуя в лоб. — Всё будет хорошо. Аварии случаются. Особенно с гонщиками. — Да. — с каждым словом Макс воспаряет духом. Это железная правда, и это заземляет. Просто утро, неожиданность, и выброс адреналина шумят в голове. — Да, верно, Перси. Ты прав. Леклер кивает, обещая разобраться с самолётом и заставляя его поесть перед вылетом.

⁓※⁓

Очевидно, джет Макса нужно предупреждать хотя бы за сутки, чтобы экипаж и судно успели подготовиться, так что Шарль просто покупает ему бизнес на ближайший рейс до Бельгии из Ниццы и заказывает такси. Он долго целует его перед уходом, проверяет сумку, которую тот взял, докладывает что-то, обнимает крепко, и только затем отпускает с чистой улыбкой. Ленни ещё спит к его уходу, пропуская суетливое утро, но Макс целует его голову и плечо, шёпотом обещая вернуться поскорее. Макс даже рад, что ему не пришлось объяснять причину своего отсутствия, но Шарль, вероятно, справится лучше. Он точно справится. Макс созванивается с сестрой по прилете, та рада его слышать, но голос уставший и сипит. Он понимает, что девушка переживает и устала. Такси едет неспешно по сухим, в отличии от Франции, улицам. Он пишет Шарлю, что на месте. Тот напоминает, чтобы он не переживал, кидает фото завтракающего Ленни. Макс улыбается, обещая держать в курсе. Спустя полчаса он шагает по коридорам больницы. Она хорошая: по-спокойному тихая, с минимальным количеством белых стен. Сумка болтается на плече, Макс решил не тратить время, чтобы заехать к Тому или к матери и оставить её. — Привет, малышка. — он крепко обнимает сестру, она прижимается к нему долго, обвивая шею. — Как ты? — Нормально. — Она не выглядит так, словно плакала или что-то в этом роде, просто уставшая. Улыбается осторожно, поправляет волосы. — Ты быстро прилетел. — Ага. — Макс занимает место на диване рядом с Вик, кидает сумку на пол, не думая, что она достаточно чистая для кресел: всё-таки кто-то иногда спал на них, дожидаясь окончания операций родных. — Что там известно? Ферстаппен, конечно, посмотрел повтор аварии: машину занесло в первой секции, она врезалась в столб, развернулась, перекрутилась в воздухе и приземлилась на крышу. Это выглядело жёстко — это таким и являлось, по опыту Макса, которому он привык доверять, но не всегда хотел верить. — Сильная травма головы, перелом предплечья и плеча. — выдохнула Виктория, помешивая сахар в чае деревянной палочкой. — Яспер как? — Макс вспомнил о штурмане. Формула отличалась от ралли тем, что если ты один попал в аварию, без участия соперников, то пострадать можешь тоже только ты. В ралли ты негласно отвечал ещё за одного человека на пассажирском, и мог ненарочно утащить его за собой. — Немного лучше, он в реанимации под наблюдением. Сотрясение и вывих запястья. — Ферстаппен кивнул, перебирая пальцы и считая крупинки в плитке на полу. Это было неплохо. — Они уже четыре часа что-то делают, наверное, это серьёзно? Светлые глаза сестры прожигают его для ответа. Макс сворачивает губы внутрь, пожимая плечами. Виктория согласно кивает, не начиная ничего озвучивать, пока они не узнают наверняка, мучаясь всевозможными предположениями. Не то, чтобы Вик была сильно близка с отцом, не так, как Макс, из-за их раздельного детства. Прошло много времени, пока и сам голландец смог бы сблизится с ним по-настоящему, простив значительное количество обид. Возможно это было из-за детей сестры: Виктория родила Луку через год, после того Макс и Шарль стали родителями, затем следом появился Лео, и Йос много времени проводил с внуками и соответственно с дочерью. Он не знал, как изменились их отношения за эти четыре года, но сестра отзывалась о нём положительно. Отец старался быть с ней мягче даже тогда, когда они были детьми, так что скорее всего эти двое были достаточно теплы друг к другу, и ещё не имели всех спорных ситуаций за плечами. — Вы родственники мистера Ферстаппена? — через полчаса и пары выпитых кружек плохого кофе к ним вышла врач, спокойно снимая маску. Перчаток не было, Макс предположил, что она избавилась от них в не поля их зрения из-за крови. — Да. Мы его дети. — встаёт Вик, сжимая ладонь брата. — Я Доктор Кинг. У Вашего отца диффузное аксональное повреждение из-за сильного удара головой при столкновении. — её голос ровный, но ни лишённый сочувствия, и обычно это значит, что всё хуже, чем врач пытается выдать для них. — Другими словами, наблюдается частичный разрыв отростков нервных клеток, которые проводят импульсы из мозга. — И. Это значит? — Макс прочищает горло, сжимая пальцы сестры чуть сильнее. — Он сейчас в коме. — Вик прикрывает рот рукой, сдерживая вздох испуга. — Прогнозы неплохие, ему повезло, повреждения височных долей не такие серьёзные, как могли бы при такой аварии. Мы наблюдаем за ним, состояние стабильное, вы можете его навестить, когда будете готовы. Макс поднимает глаза к потолку, тяжело выдыхая. Это хуже, чем могло бы быть, но гораздо лучше, чем он себе представил. Всё-таки современные гоночные автомобили были в тысячу раз безопаснее, чем те же пятнадцать лет назад. — Да, конечно, мы пойдём. — Виктория смотрит на него вопрошающе, он кивает. Конечно, он не заставил бы её идти одну. Блять, ну он хороший брат. Сын, наверное, тоже неплохой. Когда они заходят в палату, та приветствует их писком трекеров пульса и чего-то ещё, что Макс не распознал. Лицо отца немного отёкшее и голова раздута, видимо, в месте удара от шлема. К нему прицеплены все эти трубки, которые нужны для искусственной вентиляции лёгких. Он сглатывает, сестра подходит к койке первой. — Он нас слышит? — спрашивает она тихо, кладя свою руку на запястье отца, аккуратно обходя катетер в вене. — Нельзя однозначно утверждать, но… Скорее всего, он будет распознавать звуки, но вряд ли их осознает или расшифрует. — объясняет она, и брови Виктории складываются домиком. — Однако, есть исследования, доказывающие положительное влияние на состояние больного при прослушивании знакомых голосов. Мозг среагирует на знакомые стимулы и будет способствовать заживлению, так что… Да, вы можете с ним поговорить. Доктор Кинг прижимает планшет с анализами к груди. Она выглядит немного нервно, но ободряюще им улыбается, прежде чем скомкано извиниться и покинуть палату. — Папа? Это Вик. — щебечет девушка на нидерландском, невесомо поглаживая руку мужчины. — Тут ещё Макс. Мы здесь, так что всё будет хорошо. Ты поправишься. Виктория была сильной женщиной. Макс был благодарен, что та часто брала на себя роль «старшего» ребёнка. Он погладил её по плечу, смотря на мирное выражение лица Йоса. Голландец не помнил, когда тот последний раз так выглядел. — Да, привет, пап. — подал он голос, осознавая что во рту пересохло от обильного употребления кофе за последние часы. — Ты в порядке. Просто немного не в себе. Он не знает, почему он это утверждал. В конце концов, он не врач, чтобы судить о дальнейшем исходе. Просто это было нужно для вселенной, наверное, глупо, но Макс иногда её о чём-то просил. Это не всегда работало и никак не было связано с религией или чем-то около. Шарль как-то сказал, что это его механизм купирования сложных чувств. Максу пришлось узнавать, что такое «купирование». Это не было чем-то плохим, только, может, странным. Они посидели где-то минут двадцать, следя за рисунком сердечного ритма на мониторе и тихо что-то проговаривая про аварию. Ничего существенного, просто делились опытом, чтобы как-то скрасить этот момент. Их не просили выйти, но Виктории нужно было вернуться к детям. Макс оставил свои контактные данные на ресепшене, чтобы взять на себя ответственность за принятие обновлённой информации. Том забрал их с парковки. Было около трёх дня, что достаточно поздно для обеда и рано для ужина, но муж сестры сказал, что приготовил что-то для взрослых, так как дети поели в саду. Племянники встретили Макса с радостным визгом. Он был рад их видеть, и посадил по одному на руку. Они значительно потяжелели с их последней встречи. Для их возраста это было комплиментом, так что он сказал сестре, вызывая её улыбку. Больница была всего в пятнадцати минутах езды от дома Виктории, и это означало, что Максу не нужно снимать отель. Удобно. Том предложил взять одну из их семейных машин, и он согласился. После быстрого обеда Вик с Томом и детьми отправились на прогулку. Максу предлагали тоже, но голландец отказался, сетуя на перелёт и необходимость разложить вещи в гостевой комнате. Оставшись один, он набрал Шарля по фейс-тайму. — Oh, Eh bien, te voilà, Lion. — Макс устроился удобнее на кровати, подпирая поясницу подушкой. — Как дела там? — Ты один? — лицо Шарля нахмурилось, и он встал, свет вокруг него немного поскакал, прежде чем Макс узнал в заднем фоне комнату с симуляторами. — Oui. Можешь говорить. — Ферстаппен прикрыл глаза на мгновение и длинно выдохнул. — Он в коме. — повисла тишина, которую можно было бы списать на интернет, если бы Леклер не моргал. — Oh mon Dieu, c'est sérieux? — напрягся монегаск, протирая глаза. — Что врачи говорят? — Повреждения нервов. Нервных окончаний, я не запомнил. — затылок потяжелел. — Прогнозы хорошие, но он… Чарли, он в коме. Слабые травмы не приводят к коме, так? Макс чувствовал, как шарик стресса в груди раскаляется. — Нет, не приводят. — спокойствие мужа заставляет Ферстаппена прислушаться. — Потому что это была сильная авария. Но твой отец здесь, и когда он очнётся, всё будет в порядке. — Да, а если… — Макс. — останавливая бессмысленный поток, надавливает Шарль. — Доверяй мнению специалистов. Они бы не стали предполагать, как тебе стоит отстроить баланс машины. Так и ты не лезь в их работу. Шарль был груб: не потому что хотел его расстроить, но потому что Макса нужно было опустить на землю. Фактами, угрозами, чем угодно, лишь бы тот не закопался в собственном страхе. Макс стиснул переносицу, жмуря глаза. Кивнул, показывая, что понял. — Я с тобой. При любом исходе, но я верю в лучший. — нежно добавил Шарль, улыбаясь в камеру. — И ты тоже верь. Он теперь улыбался по-настоящему. Любовь растеклась в груди, перекрывая тревогу плотным одеялом. Макс уже успел пожалеть, что не разрешил присоединится, но эту мысль перебила мысль о сыне, которому Шарль нужен явно больше. Он маленький, а Макс взрослый, так что это было правильно. — Хорошо. Если ты так говоришь, значит так и будет. — выдавил он с задержкой. Это было вынужденно, чтобы Леклер не волновался о нём. Всё равно будет, но хотя бы не укажет сейчас на сомнения. — Как там мой чемпион? — Усиленно занимается английским с репетитором по зуму. — говорит Шарль уже менее напряжённо, поддерживая смену темы. Максу это было нужно. — Мне кажется, мы слишком нагружаем его языками. Он в последнее время их не делит, и я начинаю сам путаться. — Тебя это напрягает? — в целом, Макс не видел в этом ничего плохого. Учитывая, что с ним с младенчества говорили то на французском, то на английском, а в сложные дни Шарль забывался и вставлял что-то на итальянском. — Мы же на это и рассчитывали. — Немного. — Шарль почесал за ухом, смотря выше экрана. — Как будто бы это многовато для шестилетки. Я не знаю, правильно ли мы решили не делить языки, вдруг он всегда будет так разговаривать? — Он ещё совсем малыш. Подрастёт, в школе будет говорить на французском, с нами… как пойдёт. — Макс откидывается на стену затылком. — Не думаю, что это проблема. Не сейчас, это точно. — Ладно, может я просто как-то пытаюсь оправдать своё отсутствие дома излишней заботой. — Ох, Чарли. — хмурится голландец, вглядываясь в черты чужого лица. — Ты чувствуешь вину за это? — Да… и нет. Не знаю. Должен, я полагаю. Я же самый близкий ему человек. — Макс не вступает в спор о равности родителей. — Чёрт… Что-то я замотался. Прости. — Бывает. — Ферстаппен тянет уголки вверх, любуясь. — Не забывай, мы в первый раз родители. — Мгм. — Шарль задумчиво смотрит в стеллаж, на котором стояли пару их шлемов, фотки и какие-то особо симпатичные кубки с Гран-при. Он молчит слишком странно, Макс уже почти собирается выяснить причину, но его опережают: — Ты успел пообедать? — Да, Том приготовил тыквенный суп. Было неплохо, но не то, чтобы я был голоден. — Хорошо. Просто не игнорирую естественные потребности организма. — Макс покачал головой. — Я тебя знаю, Ферстаппен. И знаю, какой ты в стрессе. — Я не в стрессе, Чарли. — Это, конечно же, было ложью. — Разумеется. — мягко пожурил мужчина. — Ты нашёл в сумке сигареты? — Да. Спасибо, но я же бросил. — Это было неожиданно для Макса. Шарль никогда не говорил, что его бесит запах или сам факт, но Макс не слепой. Он и сам был не в восторге от этого. — Я не собираюсь их использовать. — Пускай будут. — вздохнул монегаск. Шарль, поддерживающий вредные привычки — нонсенс. — На всякий случай. «На всякий случай» — это звучало плохо. Как-то, что заставило бы его испытывать боль, или заставило бы Шарля приехать. Макс отряхнулся от этого. Он не хотел думать об этом «случае». — Я не уверен, что скоро вернусь. — признался Макс. Это стоило обсудить, даже если Шарль уже всё продумал по этому поводу. — Даже до начала Маями. — Ничего. Маман посидит с Ленни, я уже её предупредил. — спокойно говорит он. — Думай об отце, остальное оставь мне. — Чёрт, я вообще не уверен, что могу любить тебя больше, но каждый раз это происходит. — Он был искренен. Шарль сладко выдохнул, отправляя ему виртуальную улыбку. — Ik hou steeds meer van je. — Ik hou ook van jou. — У него всё было плохо с нидерландским, но монегаск помнил все самые жизненно важные фразы. — Я с тобой. Каждую секунду. Звони в любое время, хорошо, милый? Стоит сделать ремарку, что Шарль не любил милые прозвища. Были отдельные случаи — но те всегда были связаны либо с тем, что он просто издевался, или с тем, что Макс был не в себе. Он бы очень хотел, чтобы это был первый вариант. — Да. Обязательно. — Макс смог улыбнуться, хотя бы через силу своей заботы о Шарле. — До связи. Тишина пустого дома оказалась оглушительной. Он покрутил телефон в руках, прежде чем заставить себя пойти в душ.

⁓※⁓

Следующий день был пасмурным. Детям нужно было идти в сад, а Виктории поработать со счетами, так что Макс отправился в госпиталь на предложенном автомобиле: Мини Купере ярко алого цвета. Выбор сестры. Шарлю бы понравился оттенок. Дворники работали мерно: ехать было недалеко, но пошёл дождь, и все водители резко разучились нормально ездить, из-за Макс попал в небольшую пробку. Приехал только к десяти. — Мистер Ферстаппен. — его встретила та же женщина-доктор. Вроде, её фамилия Кинг? Нужно будет выяснить, он не запомнил. У неё были бегающие глаза шоколадного оттенка. — Давайте, я вас провожу? Они поднялись на лифте. — Разве Вам не нужно к другим пациентам? — спросил он. Тишина была неприятной. Колокольчик звякнул, двери открылись на нужном этаже: пятом. — У меня есть немного времени. — Макс напрягся. Снял куртку, немного влажную. — И я хотела бы кое-что обсудить с Вами. Прежде чем дойти до нужной палаты, доктор остановилась у кофемашины: протянула стакан Ферстаппену и сделала один себе. Он кивнул, принимая из вежливости. Намёки всё наслаивались друг на друга, и теперь нервозный взгляд врача и её оттяжки стали понятны. Разговор будет не из приятных. — Пройдёмте. — она распахнула дверь одиночной комнаты, пропуская его вперёд. Макс посмотрел на отца: ничего не изменилось со вчера. Непонятно, было ли это плохим знаком. — Вы близки с Вашим отцом? — неожиданно спрашивает девушка. Ферстаппен смотрит на неё не мигая. — Простите, если вопрос получился бестактным. — Мы… в последние годы, полагаю. — уклончиво ответил он, сжимая горячие края картонного стакана. Ей вряд ли нужна его биография, так что Макс вежливо компанует всё в эти слова. Доктор задумчиво смотрит на пациента, отпивая горячую подкрашенную воду. Макс не может ничего прочитать в её лице. Устраивается в кресле поудобнее, раскидывая локти. — Ваш отец получил сильные повреждения той части мозга, что отвечает за долгосрочную память. — А, так вот к чему была соломка. Ферстаппен смотрит в стену, сдерживая поток мыслей в загоне вежливости. — Есть высокая вероятность проявления амнезии, когда он проснётся. Ну, она говорит не «если», а «когда». Макс цепляется только лишь за это. — Это значит, он не будет помнить… как много? — Нельзя сказать точно, пока он в коме. — Она пыталась смягчить. Это чувствовалось в пробелах между словами, напряжении между звуками. Много. Это значит — много. Макс сглатывает, проводя пальцами по холодным поручням койки. — Может быть и так, что амнезии вообще не случится. В моей практике такого не было, но коллеги рассказывали, что пациенты с ЧМТ не обязательно забывают пол жизни после травмы. Так себе поддержка, если честно. Странные у неё способы сообщать о подобном. — Всегда нужно верить в лучший исход. — добавляет она, чувствуя, что Макс расклеивается. Внешне этого не видно, но внутри всё горит. Он почти не слушает. — Если он очнётся — сбоку от кровати кнопка вызова мед персонала. Доктор вышла. Макс остался. В скребущей тишине. Он долго смотрел на руки отца: уже в морщинах, крупные, с мозолями от руля. В этих руках редко была ласка. Настолько редко, что он, наверное, и не вспомнит. Как никак, то, что страшнее и больнее, запоминалось остро, на подкорке. Макс жалел, что не мог вычленить из головы хотя бы одно воспоминание, в котором отец обнимал его не из-за победы. Конечно, тот изменился. Не до конца, но старался. Макс ценил это, правда. Но не значит, что забывал всё то, что было до. Не значит — прощал. Каким бы он ни был человеком, другого отца у Макса никогда не было и не будет. Часы на стене были простыми, с чёрной рамкой и тонкими стрелками, зато крупным циферблатом. Они привлекли его внимание ещё вчера, в первый визит. В каждой палате они были. Макс знал, для чего. Его передёрнуло, словно от холода. Нужно было позвонить сестре? Предупредить? Или не стоило её тревожить раньше времени. Всё-таки, это лишь вероятность. Ему хотелось бы верить в это. Старался верить, потому что его Шарль попросил. Он провёл руками по лицу — раз, второй. Пока плёнка на зрачках окончательно не сойдёт. Выпил кофе. Монитор пикал всё также ровно. Макс просидел около часа, почти не двигаясь, пока не зазвонил телефон. Он достал его из куртки, а саму её повесил на спинку второго стула. Мама. Это было ожидаемо. — Привет, Макс. — ласковый голос женщины пробивался через динамик. — Как у тебя дела? Нормально долетел? Я не смогла позвонить вчера, прости. — Ничего. Всё нормально, я в больнице сейчас. — Он приложил телефон ближе к уху. — О. Ты с папой? — Она редко называла его так. Обычно «твой отец» или по имени. Макс прикрыл глаза. — Да, он в коме. — тишина в трубке оказалась громкой. — Боже. — мать вздохнула. — О, милый. Мама редко не могла подобрать слов: но это видимо, был как раз тот случай. — Прогнозы хорошие. — убедил он больше себя, чем её. Это было легко, потому что было частично правдой. — Я приеду как смогу. — Ты не обязана, всё нормально. — фыркнул Макс, смотря на неподвижное лицо на крахмально белой подушке. — Я понимаю. — Можно мне приехать к тебе? — аккуратно переворачивает она, и это хорошо цепляет. Не к отцу: к нему. — Да. Конечно… — Где ты остановился? — У Вик. — Макс не был против повидаться. — Не торопись, правда. Я в порядке. Отчасти это было так. Но только отчасти. — Ты молодец, мой мальчик. — ласково подбадривает она. Макс трёт глаза. — До скорого, сынок. — Мгм. Пока. — он вешает трубку с облегчением. Рядом с ней он расклеивался — даже если просто слышал грустный голос. Это сейчас ни к чему. Максу нужно сосредоточится. Он откинулся в кресле удобнее, думая, что можно было бы сказать сейчас отцу. Ничего не шло на ум. Он всё же чувствовал себя неловко, словно приходилось вести диалог со спящим. Поэтому Макс просто дышал рядом, постоянно поглядывая на датчики слежения пульса.

⁓※⁓

Сестра отреагировала на новость о возможных последствиях спокойно. Может, не верила до конца, или тоже надеялась, что пронесёт. Макс всё же решил сказать ей. Это ощущалось правильно — не нести в одиночку. Не укрывать детали. Поэтому он и передал слова доктора, когда вернулся из госпиталя поужинать и поспать. Он бы не остался на ночь там — это было бессмысленно. Макс бы просто не выспался, но и не увидел бы ничего нового. Итак там целый день провёл, решая рабочие вопросы по телефону, те, что не требовали дополнительных графиков или списков. Его собственная команда активно готовилась к Нюрнбургрингу. Через пару недель ему предстояло проехать гонку на выносливость, но это совсем вылетело из головы. Макс думал теперь, можно ли отказаться. Состав утверждён, но у них есть запасные пилоты, для разных случаев. Вечером дети попросили его с ними поиграть. Он не мог отказать. Хоть отвлечётся. Они делали пирамидки из крупного конструктора, потому что Лео до сих пор тащил игрушки в рот. Лука не возражал, ему было интересно командовать дядей, чтобы тот строил какие-то невероятные балансирующие устройства. — Is oom Charles aan het racen? — Макс не сразу понял, что мальчик имеет в виду. — Ага. Он вылетает в Америку послезавтра. — ответил он, наблюдая за тем, чтобы Лео не карабкался по дивану слишком опасно. — А мы с тобой посмотрим гонку? — переходя на английский по его примеру, воодушевлённо спросил Лука. Видимо, любовь к тачкам как-то передавалась через кровь, по-другому это объяснить не выходило. — Да. Если я не буду занят делами. — конечно, дети понятия не имели, почему вдруг приехал Макс. Они с сестрой договорились не рассказывать им настоящую причину приезда. Пока что, Макс просто приехал по каким-то взрослым «делам», очень скучным и серьёзным. Лука не спрашивал, Лео и подавно, так что всё было нормально для них. Они бы вряд ли поняли суть, даже если бы они подобрали очень простые формулировки. Честно говоря, после дня, проведённого носом в телефоне, он ужасно хотел просто полежать с закрытыми глазами. Сестра, время от времени выглядывавшая из прачечной, заметила это. — Так. Мальчики, уже поздно. Дядя Макс работал целый день, а вам двоим завтра нужно в kinderdagverblijf, марш переодеваться в пижамы. Конечно, за этим последовал недовольный стон и звуки, предвещающие начало детской истерики. Лука повис на руке Макса, а Лео просто повторил за братом, чтобы не быть в этом маленьком урагане лишним. — Я помогу им. — Говорит Ферстаппен, подхватывая два утяжелителя и поднимаясь на ноги аккуратным рывком. — Всё равно не отцепятся же. Виктория строго посмотрела на детей, веселящихся тому, что им потакают, и вымученно согласилась, объясняя, где находится нужная одежда в шкафу. Ей всё ещё нужно было закончить домашние дела, а Том задерживался в офисе, так что на подвиг оставался только Макс. Мальчики уснули довольно быстро после того, как Ферстаппен заставил их сходить в туалет на ночь и почитал пару страниц старой голландской сказки. Они жили в одной комнате, с кроватями, стоявшими по разные стороны стены. Он оставил тусклый ночник и прикрыл дверь. Голова снова заработала на высоких оборотах. Всего два дня прошло с его приезда на родину, а по ощущениям — все двадцать. Чёрт. Нужно было как-то уснуть. Ближе к одиннадцати ему позвонил Шарль — без видео. — Хэй. — Хэй. — Леклер выдохнул в трубку. Сзади что-то шумело, кажется вода. — Как прошёл день? Макс открыл окно. На улице было прохладно, и хотелось впустить свежий воздух в спальню. Может, помогло бы уснуть. — Дети спрашивали про гонку. — решил начать он с самого нейтрального за сегодня. — О. Это мило. — Шарль не был очень близок с племянниками Макса, но нельзя сказать, что у них были плохие отношения. Да и Лука очень любил Формулу. В принципе все машинки, просто Макс много рассказывал именно о ней, да и Шарль тоже. Дети много видели их в болидах на экране. — Нужно будет как-нибудь пригласить их и Викторию. Может, в Монако? Или любой европейский этап летом. — Я поговорю с ней об этом. Не думаю, что Лео будет интересно, но они могли бы приехать вдвоём. Макс помолчал, расправляя складки на простыни, чтобы занять руки. — Ты устал? — спустя пару минут тишины, позвал Шарль. Макс почти задремал под тихие звуки из дома. Видимо, монегаск что-то готовил. — Ммм. Я был в больнице весь день. — к горлу подступили чувства, он прокашлялся: — Говорил с врачом. — Что-то узнал? — Леклер не звучал встревоженно, только мягко. — Что… он. Чёрт. — Спустя пару часов осознания ситуации, плохие мысли били ключом. Макс не мог это контролировать. Он не хотел волновать Шарля, не перед гонкой, но получилось как получилось. — Возможно, у него будет амнезия. — Возможно, он забудет пол-жизни, когда проснётся. — Это довольно частое явление после аварий. — бережно сказал мужчина. Его голос звучал громче, будто бы он ближе поднёс микрофон. Макс кивнул, вспоминая, что его не видят. — Да. Ага. Я просто… не знаю. Это меня тревожит. — Ты волнуешься за отца, это естественно, Макс. Ты же не робот. — Мгм. — Ферстаппен сбрасывает спортивки, оставаясь в одной футболке и боксёрах, и залезает под одеяло, надеясь уснуть под чужой голос. — Ты уже собрал чемодан? — Да, как всегда. Я возьму твой самолёт, ты не против, я уже всё равно это сделал. — Сколько раз можно говорить, что это наш самолёт, Чарли. — хрипит мужчина, включая громкую связь и укладывая телефон на грудь. — Всё, что у меня есть — это всё твоё. — Ммм. Но на нём только твой логотип. — в голосе слышна улыбка, и Макс, наконец, расслабляется. — Хочешь, чтобы я написал на нём твою фамилию? — Не-а. Мне прекрасно и так. — Я могу попросить наклеить на крыло нашу свадебную фотку. — Фу, как пошло, Макс. — тихо смеётся Леклер, стукая вилкой по дну тарелки. — Мне приятно, что я пользуюсь транспортом своего мужа и все об этом знают. — Ты такой романтик. — улыбается Макс, представляя, что сейчас происходит дома. Шарль, судя по всему, опять ужинает поздно из-за того, что забыл, готовясь к уикенду. Мелкий давным давно видит третий сон, а животные разбрелись по этажам на свои лежанки. Кроме собак, они всегда таскаются за Шарлем, как охрана, если его нет рядом, чтобы их отогнать. — Учусь у лучших, Ферстаппен. — ласково подкалывает его мужчина. — Ну и надо же как-то напоминать людям про величайшего гонщика двадцатых. — Думаешь, за четыре года про меня все забыли? — ему, в целом, было на это плевать. Это Шарль до сих пор не оставлял привычку заботиться о медийности, постоянно что-то выкладывая и рекламируя. — Таких как ты автоспорт не забывает. — Макс хмыкнул и потёр нос. — Мы в одной лиге, любовь моя. — Фу, Макс, я же просил… — святым делом было побесить Шарля. Это хорошо разгружало голову: просто обсуждать что-то неважное и кидаться глупыми шутками. — Никаких «любовь моя» пока нам не стукнет хотя бы пятьдесят. Что за пенсионерские прозвища… — Понял-понял. Я дождусь круглой цифры. — Да куда ты денешься, mon cher. — смех Шарля был хорошим успокоительным. Макс готов был слушать его часами, может быть, тогда бы у него получилось залечить все детские травмы. Его постепенно начало клонить в сон, пока они лениво препирались по поводу, который он наутро уже не вспомнит. В какой-то момент в активном диалоге остался только Шарль, а Макс красноречиво хмыкал на его рассуждения по поводу дальнейшей судьбы бренда одежды, что тот организовал пару лет назад. — Макс, ты меня вообще слушаешь или уже спишь? — тихо поинтересовался монегаск, когда на вопрос «что, если я начну продавать косметику для собак?» мужчина позитивно хмыкнул. О том, что он не прошёл проверку на внимательность, Ферстаппен не волновался от слова сильно. — Конечно слушаю, как ты вообще мог такое подумать? — лениво шевеля губами, оправдался голландец, переворачиваясь набок, из-за чего телефон упал в одеяло. — И вообще, я думаю, что ты прекрасно будешь выглядеть и в мешке из-под картошки. — Я, вообще, не Мерлин Монро, но спасибо. — А лучше вообще без одежды. — хмыкнул Макс, дотягиваясь до выключателя на торшере. — Я мог предположить, что ты это скажешь. — вздыхает монегаск в трубку. — Эй, Макси. — М? — Спокойной ночи, aimé. Постарайся отдохнуть. — Oui, toi aussi. Dors doucement. — пробормотал он, наконец, проваливаясь в сон полностью.