Удар в сердце

      Вонь в этом переулке стояла такая, что даже привыкший ко всему желудок Юджи порой сжимался в тугой комок. Пахло протухшей рыбой из ресторанчика за углом, мочой, дешёвыми сигаретами и сыростью вечно подтекающих труб. Стены домов, покрытые облупившейся штукатуркой и многовековыми граффити, смыкались над головой, оставляя лишь узкую полосу серого, затянутого смогом неба. Район, в котором он снимал свою конуру, никогда не был презентабельным, но с каждым годом, с каждым новым витком его долговой ямы, он скатывался всё глубже на это дно.       Юджи шаркал, еле переставляя ноги. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в рёбрах. Он не знал точно, сломаны ли они или просто сильно ушиблены, но дышать полной грудью было больно. Левая рука, та, что была с изуродованной, лишённой двух пальцев кистью, висела плетью. Сегодня ему особенно сильно досталось по почкам, и каждый вдох простреливал поясницу. Перед глазами всё двоилось, левый глаз заплыл практически полностью, и мир виделся ему в красно-чёрной пелене из лопнувших капилляров и запёкшейся крови.       Деньги. Им снова нужны были деньги. А денег не было.       С тех пор как он перестал выходить на ринг, его жизнь превратилась в бесконечное затянувшееся падение в бездну. Хакари, конечно, дал ему эти грёбаные «выходные», но толку от них не было. Выйти на ринг он не мог. Не физически: Юджи знал, что его тело ещё способно драться, мышцы помнили каждый блок, каждый удар, каждое движение. Но внутри, в груди, там, где раньше горел огонь, заставлявший его вставать после самых страшных нокдаунов, теперь была только пустота. И лицо того парня, его соперника. То, как его глаза, за секунду до удара полные злобы и азарта, вдруг потухли навсегда. Как он рухнул на грязный настил ринга мешком с костями, и тишина, наступившая в зале, была оглушительнее любого рёва толпы.       Он убил человека. Своими руками. Случайно, но убил.       После этого каждая попытка даже просто сжать кулаки заканчивалась тем, что его начинало трясти. Ему казалось, что его руки по локоть в крови. Он часами тёр их под обжигающе горячей водой в своей крошечной ванной, но ощущение липкой, чужой грязи не уходило. Он не мог есть, не мог спать. Еда казалась безвкусной, а во сне он снова и снова видел тот самый момент, снова и снова слышал этот мерзкий, влажный хруст.       Коллекторам, естественно, было плевать на его душевные терзания. Им нужны были деньги. Очередной платёж по долгу его матери, который он, как последний дурак, когда-то поклялся выплатить. Долгу, который, как ему теперь казалось, он будет выплачивать всю свою грёбаную жизнь. И сегодня они пришли напомнить об этом.       Их было трое. Обычные шестёрки местного ростовщика, мелкие, трусливые шакалы, которые никогда бы не рискнули и близко подойти к «Тигру западной школы» в его лучшие времена. Но сейчас перед ними был не «Тигр». Сейчас перед ними был сломленный, затравленный мальчишка с пустым взглядом, который даже не попытался защищаться. Он просто стоял, вжав голову в плечи, и принимал тупые, жестокие, унизительные удары. Били его в живот, сгибая пополам. Били по рёбрам. Один, самый ретивый, с мерзкой ухмылкой разбил ему губу, а затем добавил локтем в висок, отчего в глазах у Юджи вспыхнул белый свет и он на несколько секунд потерял ориентацию в пространстве. Последний удар, хлёсткий и звонкий, пришёлся по переносице, и из носа хлынула кровь, заливая и без того грязную, растянутую на груди футболку.       Они даже не утруждали себя угрозами. Просто сделали своё дело, напомнили о сроках и ушли, оставив его, сплёвывающего кровь и шатающегося, в тени мусорных баков.       Теперь он брёл домой в свою пустую, холодную квартиру, в которой его не ждало ничего, кроме пачки лапши быстрого приготовления и давящей тишины. Каждый шаг был пыткой. Разбитая губа пульсировала, распухая на глазах, кровь из носа, смешиваясь с соплями, стекала по подбородку. Он попытался вытереть её рукавом, но только размазал липкое месиво по лицу. Левый глаз окончательно заплыл, и Юджи смотрел на мир через узкую щёлочку, из которой текли слёзы, вызванные болью и лопнувшими сосудами.       Именно в этот момент он его и увидел. Вернее, сначала услышал ритмичный, уверенный стук дорогих туфель по растрескавшемуся асфальту. Звук был абсолютно чужеродный для этого грязного переулка, где обитали лишь крысы да бомжи. Юджи поднял голову, и его здоровый глаз расширился от ужаса, смешанного с тупым, безысходным отчаянием.       В конце переулка, загородив собой скудный свет уличного фонаря, стоял он. Сукуна Рёмен.       Он был одет в своём обычном, безупречном стиле, который так дико, так неестественно контрастировал с окружающей обстановкой. Дорогое, чёрное кашемировое пальто, наброшенное на широкие плечи, небрежно расстёгнутая бордовая рубашка, обнажающая татуированную шею и часть груди. Идеально отглаженные брюки, туфли, сияющие даже в этом полумраке. И тяжёлые золотые перстни на массивных пальцах. Он стоял, засунув одну руку в карман пальто, и его лицо, изуродованное бугристым багровым шрамом, было абсолютно непроницаемым. Только глаза, тёмные, красно-карие, горели в полутьме, как два раскалённых угля. Они впились в Юджи, сканируя его, оценивая нанесённый ущерб.       Юджи замер как вкопанный. Сердце, до этого бившееся вяло и устало, теперь заколотилось о рёбра с такой силой, что боль в ушибленном боку стала невыносимой. Ноги, и без того державшие его с трудом, стали ватными. Он инстинктивно сделал шаг назад, пошатнувшись. Из-за слёз, застилавших зрение, фигура Сукуны расплывалась, казалась ещё более огромной и пугающей. — Какого хрена… — прошептал Юджи разбитыми, распухшими губами, даже не надеясь, что его услышат. Голос прозвучал глухо и сипло.       Сукуна не ответил. Он просто начал движение, медленное, плавное, как у хищника, который загнал свою жертву в угол и знает, что ей некуда бежать. Каждый его шаг был нетороплив, но от этого неумолим. Юджи, повинуясь панике, которая захлестнула его с головой, попятился. Его трясущиеся ноги заплетались, он споткнулся о какой-то мусор и, чтобы не упасть, вынужден был опереться рукой о склизкую, ледяную стену. От резкого движения рёбра пронзило болью, и он тихо зашипел, сквозь зубы втягивая воздух. Он цеплялся за стену, как за единственную опору, но Сукуна всё приближался, и расстояние между ними таяло с каждой секундой.       Вот он уже в двух шагах. Вот — в шаге. От него пахло чем-то невероятно дорогим и сложным — мужским парфюмом, табаком, дорогим вином и чем-то ещё, холодным и металлическим, как запах оружия. Юджи вжался в стену, выставив перед собой здоровую, правую руку в слабом, бессмысленном защитном жесте. Он мог бы попытаться ударить, хотя бы замахнуться, но тело его не слушалось. Он был пуст. В нём не осталось ни капли того боевого духа, который когда-то заставлял его быть «Тигром».       Сукуна остановился. Он возвышался над Юджи, огромный и подавляющий. Его тень накрыла парня целиком. Вблизи его лицо казалось ещё более пугающим. Шрам на правой стороне, стягивающий кожу, был похож на карту какой-то выжженной, мёртвой земли. Правый глаз из-за него был вечно прищурен, что придавало взгляду Сукуны зловещее, оценивающее выражение. Его запах, такой мощный и инородный, перебивал вонь переулка, и от этого кружилась голова.       Он внимательно, без тени брезгливости или жалости, разглядывал лицо Юджи: заплывший глаз, разбитый висок, на котором уже набухала огромная багровая гематома; распухшие, разорванные губы, из которых сочилась кровь; разбитый нос, который после старого перелома и так дышал с трудом, а теперь был превращён в кровавое месиво. Он смотрел так, словно читал раскрытую книгу, понимая каждую деталь, каждую причину этого избиения.       Сукуна поднял руку. Медленно, так медленно, что Юджи мог бы увернуться, если бы только хотел. Но он не мог и не хотел. Он просто смотрел, как тяжёлая ладонь с длинными, ухоженными пальцами и массивным перстнем на среднем, приближается к его лицу.       Он ожидал удара или жестокой, унизительной хватки за челюсть, как это любили делать коллекторы, заставляя смотреть им в глаза. Но Сукуна не ударил и не схватил его. Кончики его пальцев — неожиданно горячие, почти обжигающие — едва ощутимо коснулись кожи под заплывшим глазом Юджи. Там, где лопнувшие капилляры окрасили кожу в багровый цвет. Прикосновение было невесомым, почти призрачным, но оно обожгло сильнее, чем любой удар. Юджи вздрогнул всем телом, как от удара током, и попытался отшатнуться ещё дальше, но за спиной была только холодная, грязная стена. Он вжался в неё затылком, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       Сукуна убрал палец и, нахмурившись, осмотрел подушечку, на которой остался влажный след от слёз и крови Юджи. Он потёр пальцы друг о друга, размазывая чужую боль, и снова посмотрел на Итадори. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Скорее, холодная, расчётливая констатация факта. Он осмотрел Юджи всего, с ног до головы. Задержал взгляд на рваной, окровавленной футболке, на неестественно висящей левой руке. Юджи всё ещё пытался прикрываться, его правая рука была сжата в слабый кулак, который даже не дрожал, а просто безвольно прижимался к груди. — Посмотри на себя, — голос Сукуны прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. Это были первые слова, которые он произнёс в этом переулке. Он говорил тихо, почти вполголоса, но каждое слово, казалось, вибрировало в воздухе, проникая прямо в солнечное сплетение Юджи. В его тоне не было ни насмешки, ни презрения. Это была простая, убийственная констатация факта. — Ты же ходячий труп.       Юджи попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный, булькающий хрип. Ему нечего было возразить. Сукуна был прав. Он чувствовал себя трупом. Он уже несколько недель был мёртв, просто его сердце ещё билось по привычке.       А потом Сукуна сделал то, чего Юджи не ожидал. Он не стал продолжать унижать его словами или разворачиваться и уходить, оставляя подыхать в этой грязи. Вместо этого он подался вперёд.       Юджи зажмурился. Всё его существо сжалось в ожидании новой боли. Но боли не было.       Вместо этого он почувствовал, как его накрывает что-то тяжёлое и тёплое. Сильные, невероятно сильные руки обвились вокруг его плеч и спины, притягивая его к твёрдой, как камень, груди. Его лицо, разбитое и окровавленное, оказалось прижатым к мягкому, невероятно дорогому кашемиру пальто Сукуны. Пальто это пахло тем самым запахом: вином, табаком и абсолютной, несокрушимой силой.       Это не было объятие в том смысле, в каком его понимают нормальные люди. Нет, это было что-то совсем другое. Это был собственнический жест, капкан, который захлопнулся и впился своими острыми шипами в тело жертвы. Руки Сукуны сжались вокруг него, как тиски. Одна ладонь легла на затылок Юджи, зарываясь пальцами в короткие, жёсткие от засохшей крови розовые волосы. Другая рука обвила его талию, прижимая к себе с такой силой, что у Юджи перехватило дыхание и рёбра отозвались тупой болью. Он был заперт, пойман в ловушку. Сукуна прижимал его к своей груди так крепко, что Юджи чувствовал каждый мощный, размеренный, абсолютно спокойный удар его сердца. В отличие от его собственного, которое колотилось, как загнанный в клетку зверь.       И в этот момент всё, что он сдерживал в себе последние недели — боль, страх, чувство вины, отчаяние, усталость — прорвало плотину.       Это началось с судорожного, неровного вдоха. Воздух со свистом проник сквозь разбитый нос и окровавленные губы, но выйти обратно не смог. В горле встал ком, твёрдый и колючий, от которого стало невозможно дышать. Глаза, даже тот заплывший, начало нестерпимо жечь, и из них хлынули слёзы. Не те скупые, злые слёзы боли, которые текли у него, когда его били коллекторы. Это были горячие, беззвучные рыдания, которые сотрясали всё его тело. Его плечи задрожали под ладонью Сукуны.       Он плакал, уткнувшись лицом в дорогой кашемир. Плакал из-за того парня на ринге, которого он убил. Из-за дедушки, которого не смог спасти. Из-за матери, которая бросила его, оставив лишь долги. Из-за своих изуродованных пальцев, которые напоминали ему о его беспомощности. Из-за всей своей глупой, разбитой вдребезги жизни. Слёзы, смешанные с кровью и соплями, моментально пропитали дорогую ткань пальто, оставляя на ней грязные, влажные разводы. Но Сукуна, казалось, даже не замечал этого.       Сукуна не шикал на него, не говорил «тише, всё будет хорошо». Он вообще ничего не говорил. Он просто стоял, как монолитная скала посреди бушующего шторма, и держал его. Его пальцы на затылке Юджи начали медленно, почти лениво поглаживать короткие розовые волосы, спускаясь ниже, к напряжённой, мокрой от пота и крови шее. Прикосновение было на удивление деликатным, почти нежным. Оно так контрастировало со стальной хваткой его второй руки, что у Юджи от этого когнитивного диссонанса разрывался мозг.       Он плакал долго, судорожно, навзрыд, захлёбываясь собственными слезами и кровью из носа. Ему было трудно дышать, сопли и слёзы забивали носоглотку. Из-за своей старой травмы, из-за искривлённой перегородки носа, он начал сопеть. Сначала тихо, потом всё громче, с присвистом втягивая воздух. Этот звук, такой жалкий и уязвимый, казалось, должен был вызвать у такого человека, как Сукуна, лишь брезгливость. Но мужчина лишь сильнее прижал его к себе.       И именно тогда, посреди этого беззвучного, ноющего отчаяния и грязных всхлипов, Сукуна заговорил снова. Его голос прозвучал прямо над ухом Юджи, тихий, низкий, лишённый каких-либо эмоций, но от этого не менее властный. — Всё, — прошептал он, и его дыхание обожгло ухо Юджи. — Теперь всё закончилось.       Юджи на мгновение перестал плакать, затаив дыхание, но тело всё ещё сотрясала мелкая дрожь.       Сукуна продолжал, его губы почти касались мокрой от слёз щеки Юджи. — Твои долги, твои крысы-коллекторы, твоя паршивая квартира, твой бойцовский клуб — всё это дерьмо, в котором ты тонешь, — он сделал крошечную паузу, и его объятия стали на долю секунды ещё крепче, выжимая из лёгких Юджи остатки воздуха. — С этого момента всё это — моя забота.       Он сказал это так просто, так буднично, словно покупал пачку сигарет в ларьке. Его пальцы, гладившие шею Юджи, переместились выше, и он властно, но без боли, сжал его челюсть, чуть приподнимая мокрое, опухшее лицо. Юджи сквозь пелену слёз попытался сфокусировать на нём взгляд. Глаза Сукуны, тёмные и бездонные, смотрели прямо в его душу, в самую её истерзанную, окровавленную сердцевину. — Эти шакалы, что сделали это с тобой… Они больше не приблизятся. Я позабочусь об этом, — повторил он. Это звучало не как утешение, а как приказ, которого нельзя ослушаться. — А ты… Ты прекратишь скулить. Прекратишь убегать. Прекратишь драться за кусок хлеба и бояться поднять голову. Ты понял меня, Юджи?       Его имя. Он произнёс его имя. Это было что-то личное, интимное. Это означало, что Сукуна знает о нём всё. Не просто кличку на ринге, а его, настоящего.       Юджи не мог вымолвить ни слова. Его снова прорвало. Рыдания стали ещё сильнее, ещё безнадёжнее, но теперь в них было что-то новое. Сквозь боль и отчаяние проступило облегчение. Дикое, иррациональное, животное облегчение от того, что кто-то сильный, кто-то столь опасный и пугающий, только что взял на себя всё бремя его жизни. Что ему больше не нужно нести это в одиночку.       Он снова уткнулся лицом в пальто Сукуны, на этот раз уже не пытаясь сдерживаться или отстраниться. Его здоровая рука, до этого безвольно висевшая, сама собой, инстинктивно, вцепилась в лацкан этого дорогого пальто, скомкала его в кулаке. Он не мог обнять в ответ, не мог и не смел, но держался за этого человека, как за единственную опору над пропастью, в которую едва не упал.       Сукуна не двигался. Он держал его так долго, как это было нужно. Пальцы на затылке Итадори продолжали размеренно, убаюкивающе поглаживать его. Тихие, сиплые стоны и всхлипы Юджи заполняли тишину грязного переулка. Ночной ветер гулял где-то над крышами, но здесь, в тени двух фигур, прижавшихся друг к другу, время словно остановилось.       Всё закончилось. Или только началось.

***

      За несколько месяцев до этого дня всё было иначе. И одновременно всё было ровно так же, только скрыто под маской выдержки и сжатых до хруста челюсти зубов.       Юджи Итадори научился терпеть боль. Не в том высокопарном, философском смысле, а в самом прямом, физическом. Боль была его старым, заклятым другом, с которым он просыпался, шёл на пробежку, спарринговал и ложился в постель, если, конечно, ему удавалось уснуть. Он не помнил, когда у него ничего не болело. Наверное, в детстве, до того как пропала мать, оставив после себя лишь пахнущий её духами шарф и огромную долговую расписку на имя какого-то мутного типа из района. До того как заболел дед. До первой серьёзной драки в школьном дворе, когда он, ещё совсем пацан с розовыми волосами, торчащими во все стороны, бросился на троих старшаков, защищая какого-то забитого очкарика. Тогда он и получил свои первые «настоящие» шрамы.       Удар ножом был быстрым, почти незаметным в пылу потасовки, но рваная рана у левого уголка рта и рассечённая бровь запомнились ему надолго. Крови было много, страшно много для подростка, но он всё равно победил. Выстоял. И с того дня местная шпана начала называть его «Тигром». Сперва с насмешкой, а потом — с уважением. Он был злым, быстрым и, как им казалось, ничего не боялся. Но они ошибались. Он боялся, всегда боялся, что однажды не сможет защитить тех, кто ему дорог. А когда дед, его единственный родной человек, начал угасать, этот страх поселился в нём навечно. Дедушка умер тихо, во сне, оставив Юджи одного в пустой квартире с просроченными счетами и незаконченным школьным аттестатом. Смерть забрала старика легко, а вот жизнь за порогом приготовила для парня куда более жестокие испытания.       Коллекторы пришли через неделю после похорон. Их было двое: один огромный, с бычьей шеей и татуировкой в виде паутины на локте, а второй — сухой, вертлявый, с бегающими, как у хорька, глазками. Они были вежливы, даже слишком. Положили перед ничего не понимающим Юджи кипу бумаг с печатями, фотографию матери и договор займа. Сумма была астрономической. На столько денег можно было купить целый квартал в центре Токио, а не прозябать в нищете на окраине. Они сказали, что с процентами и штрафами за просрочку долг теперь висит на нём, как на единственном наследнике. Юджи тогда засмеялся им в лицо. Истерично, нервно. Он сказал, что ему семнадцать и у него нет ни гроша. Тогда вертлявый заломил ему руку за спину, а здоровяк спокойно, буднично достал из кармана арматурные кусачки.       Боли он не почувствовал. Сначала. В первые секунды был просто дикий, первобытный шок, когда его мизинец, а следом и безымянный палец на левой руке с влажным, отвратительным хрустом отделились от тела. Кровь толчками хлынула на грязный линолеум кухни. Кричать Юджи начал позже, когда коллекторы уже ушли, оставив его одного корчиться на полу и выть вперемешку с матом. Задыхаясь от ужаса, он сумел дотянуться до кухонного полотенца, намертво перетянул запястье и, шатаясь, выполз в подъезд. В круглосуточной больнице, куда его доставила скорая, врачи даже не пытались пришивать остатки: кости были раздроблены в труху. Ему просто наскоро сформировали аккуратные культи и вкололи антибиотики. Настоящая боль пришла на следующий день. Тупая, пульсирующая, она не отпускала неделями, заставляя просыпаться по ночам в холодном поту. Но ещё хуже физической муки было чувство собственного бессилия. Чувство, что его тело, его жизнь больше ему не принадлежат. Это и было их «предупреждение». И Юджи его усвоил.       Доучивался он кое-как, посещая школу урывками, между подработками на стройке и в круглосуточных магазинах. Денег всё равно не хватало, долг только рос, а коллекторы напоминали о себе каждый месяц, требуя всё больше и больше. В одну из таких ночей, когда он, голодный, побитый и отчаявшийся, возвращался после неудачного дня в поисках работы и очередной драки, его и заметил Кирара Хоси. Кирара стоял у входа в подпольное казино, перегородив дорогу, и рассматривал его с откровенным, оценивающим интересом. На нём были рваные джинсы с цепями, укороченное худи, открывающее полоску живота, и яркий макияж, делавший его лицо похожим на маску прекрасного демона. Зелёная прядь в чёрных волосах светилась в неоновом свете вывески. — Эй, Тигр, — окликнул он его, затягиваясь тонкой сигаретой. Юджи тогда встал как вкопанный. Он не ожидал, что кто-то в этом районе знает его кличку. — Ты ведь Тигр из Западной? Слышал о твоих подвигах. Говорят, ты дерёшься как бешеный. За гроши.       Юджи хотел пройти мимо, не ввязываться, но Кирара ловко преградил ему дорогу, улыбаясь уголком рта. — Не хочешь зарабатывать по-настоящему? — спросил он, и в его голосе сквозило что-то кошачье, вкрадчивое. — У меня есть босс, которому нужны такие, как ты. Не бойся, это не то, о чём ты подумал. Просто бои без правил… За хорошие деньги. Очень хорошие.       И Юджи, у которого на тот момент бурчало в животе уже вторые сутки, а в кармане лежала смятая купюра, которой едва хватало на проезд, согласился. Просто потому, что выбора не было. Так он попал в подвальный клуб Киндзи Хакари.       Хакари оказался мужиком колоритным. Высоченный, широкий в кости, с нелепым, но при этом стильным обесцвеченным афро на голове и с золотыми серьгами да кольцами, он выглядел как вышедший на пенсию рэпер из девяностых, который нашёл себя в криминальном бизнесе. Его кабинет был пропитан запахом дорогого одеколона, сигаретного дыма и адреналина. Он сидел, закинув ноги в дорогих кроссовках на массивный дубовый стол, и с прищуром разглядывал стоящего перед ним розоволосого паренька в поношенной худи. — Кирара говорит, ты уличный боец, — произнёс Хакари, постукивая пальцем по стакану с виски. — Пальцев, смотрю, недосчитываешься. Долги?       Юджи тогда лишь молча кивнул, сжимая и разжимая искалеченную левую ладонь, а после поспешно спрятал её в кармане, будто стыдясь дефекта, не ускользнувшего от чужих глаз. Он не привык жаловаться. — Понимаю, — Хакари не стал давить. — У нас тут правила простые. Ты выходишь на ринг и дерёшься. Если ты зрелищный и злой — публика тебя любит. Если публика тебя любит — ты получаешь свой процент. Я беру своё за организацию и крышу. Никаких подстав, у меня всё честно. С травмами разбираешься сам. Лечим, конечно, за свой счёт, но есть общая касса, если совсем хреново. Ну что, по рукам?       Юджи согласился. Так началась его карьера на подпольном ринге. Первый бой он запомнил на всю жизнь. Это был взрослый мужик, килограммов на двадцать тяжелее его, с руками, напоминающими две кувалды. В зале стоял гул, пахло потом, пивом и дешёвыми сигаретами. Юджи тогда, стоя в одних спортивных шортах, с замотанными тейпами руками, чувствовал, как колотится его сердце. Не от страха, но от жажды. От того самого злого, животного азарта, который заставлял его когда-то бросаться на целую толпу хулиганов. Когда гонг ударил, он перестал быть собой. Он стал Тигром.       Он пропустил первый удар, тяжёлый, в скулу. Голова дёрнулась, в глазах вспыхнули искры, но он устоял, сплюнул кровь на пол, поправил капу и ринулся вперёд. Его стиль был рваным, интуитивным, полным грязных уличных приёмов. Из-за отсутствия пальцев на левой руке он не мог нормально делать захваты, поэтому превратил свой недостаток в смертоносное оружие. Он бил костяшками указательного и среднего пальцев, и его прямые удары были похожи на удары тупым штырём, пробивающие слой мышц и оставляющие страшные гематомы. Бой продлился три раунда. К концу соперник, залитый кровью, уже не мог поднять руки, а Юджи, шатаясь, стоял в центре ринга, и его медовые глаза горели торжеством. Он победил.       Хакари тогда лично спустился в раздевалку, похлопал его по мокрому плечу и сунул в руку пачку купюр. Это были первые по-настоящему большие деньги, которые Юджи видел в своей жизни. Он тут же отнёс их коллекторам. Так пошёл его путь.       Годы на ринге превратили его тело в дорогой, много раз битый и латанный инструмент. Каждая косточка, каждая мышца знали, что такое настоящая нагрузка. Он оброс сухими, как канаты, мускулами, его плечи стали шире, челюсть — крепче, а взгляд — жёстче. Его кожа превратилась в карту бесчисленных боевых действий: грудь, спина и рёбра были усыпаны россыпью белых шрамов — следов от рассечений, которые ему наносили то кастетом, то просто острым ногтем, заточенным как лезвие. Переносица, сросшаяся после перелома под неправильным углом, придавала его лицу вечно настороженное, звериное выражение. Он почти не говорил, только выходил на ринг, разминая шею, смотрел на соперника пустым взглядом и дрался. Дрался так, будто это был его последний бой.       Именно таким — избитым, но несломленным зверем, — его впервые и увидел Сукуна Рёмен.

***

      Дверь раздевалки скрипнула, и в проёме показалась знакомая фигура. — О, Тигр, ты уже при параде. — Кирара Хоси проскользнул внутрь, мягко притворив за собой дверь. Его чёрные волосы с зелёной прядью у виска были уложены волосок к волоску, на веках поблёскивали серебристые тени, а три шарика пирсинга под нижней губой качнулись, когда он улыбнулся. — Хакари просил передать, что сегодня в вип-ложе особый гость. Очень особый.       Юджи поднял на него усталый взгляд. Светло-карие, почти медовые глаза смотрели без прежнего задора, потухшие, с тёмными кругами от хронического недосыпа. Шрам у левого уголка рта делал его улыбку чуть кривоватой, но сейчас он и не пытался улыбаться. — Мне-то какое дело до вип-гостей? — он вернулся к бинтам, поправляя слой на левой кисти. — Я свою работу делаю, остальное не моя забота.       Кирара подошёл ближе, цокая каблуками дизайнерских ботинок по бетонному полу. От него пахло дорогим парфюмом: что-то сладковатое с цитрусовой ноткой, чужеродное в этом пропитанном потом и кровью помещении. — Вообще-то, очень даже твоя. — Он опустился на корточки перед скамьей, заглядывая Юджи в лицо. — Этот гость пришёл конкретно на тебя. Сукуна Рёмен. Слыхал о таком?       Юджи замер. Пальцы, натягивающие бинт, дрогнули и остановились. Имя резануло по ушам, как осколок стекла. Сукуна Рёмен. Разумеется, он слышал. Кто в их районе не слышал этого имени? Криминальный авторитет высшей лиги, человек, державший в кулаке половину подпольного бизнеса города: от игорных притонов до крышевания строительных компаний. Про него ходили слухи один страшнее другого: говорили, что он лично забил до смерти троих человек за попытку обмануть его на сделке, что его шрам на лице — результат пытки кислотой, после которой он выжил и уничтожил всех причастных, что его тело покрыто татуировками, каждая из которых означает убитого врага. — Слышал, — глухо ответил Юджи и продолжил бинтовать руку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И что с того? Мало ли богатых ублюдков приходит поглазеть на мясо. — Этот не просто богатый ублюдок, — Кирара понизил голос почти до шепота, хотя в раздевалке они были одни. — Это, блять, сам Сукуна. Он никогда не интересовался боями без правил. Считал это грязной забавой для псов. А тут вдруг заявился лично. И знаешь, на кого он поставил?       Юджи промолчал, хотя ответ был очевиден. — На тебя. Десять миллионов йен. Одной ставкой. — Кирара присвистнул, показывая масштаб суммы. — Хакари чуть в штаны не наложил от радости, но потом, когда осознал, кто именно пришёл, чуть не наложил уже от страха. Короче, Итадори, не облажайся сегодня. Этот тип не из тех, кто прощает потерю денег, даже если для него это мелочь. — Я никогда не обламываюсь, — сухо ответил Юджи, хотя где-то внутри неприятно засосало под ложечкой. — Знаю, милый, знаю, — Кирара потрепал его по плечу унизанной кольцами рукой. — Ты у нас звезда. Ладно, я пойду наверх, а ты давай, настраивайся. И это… постарайся произвести впечатление. Не только на публику.       Он ушёл, оставив после себя шлейф парфюма и тревожное послевкусие. Юджи остался сидеть на скамье, глядя в обшарпанную стену перед собой. Сукуна Рёмен. Какого хрена такому человеку интересоваться им? Обычным бойцом с подпольного ринга, у которого за душой ни гроша, зато куча долгов и шрамов?       Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Плевать. Какая разница, кто там сидит в вип-ложе и сколько денег на него поставил? Его дело выйти на ринг и сделать свою работу: избить противника так, чтобы тот не встал раньше времени. Всё остальное не имеет значения. Так он думал, поднимаясь со скамьи и направляясь к выходу в зал, но где-то в глубине души уже шевелилось смутное, неоформленное предчувствие чего-то тяжёлого.

***

      Этот вечер не предвещал ничего особенного. Очередной бойцовский вечер в подвальном клубе Хакари. Суббота. Публика собралась как обычно: мутные типы в дешёвых костюмах, пришедшие поглазеть на мясо, несколько девиц с ярко накрашенными губами, мелкие бандиты, делающие ставки, и прочий сброд. В воздухе висел сизый сигаретный дым, под потолком гудели мощные вентиляторы, не справляясь с духотой и запахом разгорячённых тел. Зал ревел в предвкушении, когда на ринг, представляющий собой огороженную клетку из сетки-рабицы с полом, устланным матами, вытолкнули первого бойца.       Сукуна пришёл один. Обычно он не посещал подобные мероприятия, считая их «плебейской забавой для нищебродов». Но в этот вечер ему было особенно скучно. Такая скука нападала на него всё чаще в последнее время — тягучая, вязкая, когда не радовали ни элитные шлюхи, ни изысканный виски, ни новости о разорении конкурентов. Знакомый букмекер упомянул в разговоре про бойца по кличке Тигр, который «показывает настоящий ад на ринге». Сукуна заинтересовался ровно настолько, чтобы дать себе труд доехать до этого клоповника. Он вошёл в зал, когда Хакари уже объявлял следующий бой.       Его появление произвело эффект взорвавшейся бомбы. Толпа у входа расступилась перед ним, как море перед Моисеем. Люди инстинктивно вжимали головы в плечи, стараясь не встречаться с ним взглядом. Его боялись — и было за что. Огромный, под метр девяносто, он возвышался над толпой на голову, а может и больше. На нём было длинное чёрное кашемировое пальто, накинутое на плечи поверх идеально сидящей бордовой шёлковой рубашки, верхние пуговицы которой были небрежно расстёгнуты, обнажая татуированную грудь и основание мощной шеи. Многочисленные татуировки в виде чёрных полос и колец поднимались из-под воротника, оплетая его тело, и даже выходили на лицо, подчёркивая линию челюсти. Но самым пугающим был шрам. Огромный, бугристый, багровый, он покрывал всю правую половину его лица, от виска до скулы, делая его правый глаз слегка прищуренным и придавая всему облику вид ожившей статуи какого-то жестокого божества.       Он прошёл к VIP-ложе — небольшому балкончику с диваном, парой кожаных кресел и отдельным столиком. Здесь открывался лучший вид на клетку. Хакари, заметивший его из своего кабинета с тонированными стёклами, чуть не поперхнулся виски. Появление самого Сукуны Рёмена в его заведении было событием, сравнимым с визитом налоговой или ОМОНа. То есть ничего хорошего не сулящим. Он быстро поправил свою яркую велюровую куртку и уже собирался спуститься поприветствовать «дорогого гостя», но Кирара, стоявший рядом, удержал его за локоть. — Не лезь, — тихо сказал он, качая головой. — Он пришёл посмотреть бой. Видишь? Не нас. Просто дай ему то, за чем он пришёл.       Хакари кивнул, нервно сглотнув. Он взглянул на ринг, где как раз готовились к выходу бойцы. С одной стороны клетки разминался какой-то громила по кличке Носорог, с квадратной челюстью и красной от натуги шеей. А с другой… с другой стороны, в самом углу, стоял Юджи.       На нём были только старые, застиранные спортивные шорты и грубые бинты на кистях. На левую руку, ту самую, с двумя отсутствующими пальцами, он намотал ещё один дополнительный слой тейпа, фиксируя суставы и скрывая увечье. Его голова, с коротким розовым ёжиком, была опущена, он топтался с пятки на носок, разогревая мышцы. Он выглядел меньше своего соперника, суше, но в его теле чувствовалась пружинистая, взрывная сила. А главное — та самая звериная стойка, готовность сражаться насмерть, которая была видна в каждом его движении.       Гонг. Толпа взревела. Носорог сразу попёр в атаку, осыпая Юджи градом тяжёлых, размашистых ударов. Первый пришёлся в блок, от которого руки парня задрожали. Второй — вскользь по виску, заставив его пошатнуться. Носорог, почувствовав лёгкую добычу, оскалился и ринулся добивать. Но Юджи играл. Он дал себя загнать в угол, чтобы противник потерял бдительность, раскрылся. И, когда Носорог замахнулся для сокрушительного прямого в голову, Тигр нырнул вниз, пропуская удар над собой, и провёл молниеносную серию. Два прямых удара костяшками левой руки под рёбра противнику, туда, где находилась печень. Звук был такой, будто молотком ударили по сырому мясу. Носорог согнулся, выплёвывая капу, и тут же получил хлёсткий апперкот правой в челюсть. Его голова мотнулась, и он рухнул на настил, как подкошенный.       Бой продлился всего около минуты. Зал взорвался криками и свистом. Кто-то вопил от радости, выиграв ставку, кто-то матерился, проиграв. Но Сукуна, сидевший в своей ложе, не шелохнулся. Его глаза, тёмные, красновато-карие, были прикованы к фигуре победителя. Он смотрел не на триумф. Он смотрел на то, как парень, тяжело дыша, вытирает лоб тыльной стороной забинтованной ладони, как он не улыбается, не позирует, а просто устало идёт в свой угол, игнорируя рёв толпы. Смотрел на его шрамы. На его измотанное, но несломленное тело. И что-то давно забытое, ленивое и хищное шевельнулось в его груди. Интерес.       С того вечера Сукуна стал появляться на каждом бою Тигра.       Киндзи Хакари, директор клуба, сидел в своём кабинете, закинув ноги в шикарных кроссовках на заваленный бумагами стол. Его ярко-жёлтый велюровый спортивный костюм кричал о безвкусице и шальных деньгах. Массивные золотые цепи болтались на шее. В зубах он лениво перекатывал зубочистку. Рядом с ним, на подлокотнике его же кресла, сидел Кирара, элегантно скрестив ноги в рваных джинсах. Он задумчиво поигрывал своей зелёной прядью. — Говорю тебе, Киндзи, это ненормально, — промурлыкал Кирара, поглядывая на мониторы. — Сукуна Рёмен. Сам Сукуна Рёмен сидит на каждом бою этого мальчишки. Он ставит на него такие суммы, что наши букмекеры уже икают. Если «Тигр» проиграет, мы не расплатимся до второго пришествия.       Хакари лишь хмыкнул, сверкнув белозубой улыбкой. — Пф, не проиграет. Парень — машина. — Он покрутил на пальце массивный золотой перстень. — Но то, что Сукуна на него запал… Это да, это жара. Это очень горячо. И чертовски опасно. Наш «Тигр» теперь не просто боец, а развлечение для Короля. А что бывает, когда Королю надоедает игрушка? Её ломают. Или выбрасывают. — Он не игрушка, — вдруг резковато, без своей обычной мурлыкающей интонации, ответил Кирара. Он нахмурился, и татуировки-звёздочки у его глаз на мгновение исказились. — Ты же знаешь, как он ко мне попал. Я нашёл его на помойке, Киндзи. В прямом смысле слова. Ему было семнадцать. Уже на тот момент у него не было пальцев на руке. Кровь текла из свежих ран. Он всё равно держался.       Кирара замолчал. Хакари перестал улыбаться. Он опустил ноги со стола, убрал зубочистку и посмотрел на своего партнёра серьёзно. — Кирара, — произнёс он веско, выделяя каждое слово. — Я прекрасно тебя понимаю. Но ты знаешь правила. В этом мире, когда Сукуна Рёмен кладёт на что-то глаз, это уже не твоя вещь. Это его вещь. И наша задача — сделать так, чтобы он остался доволен… и чтобы парнишка при этом выжил.       Для Хакари это был, с одной стороны, знак качества, с другой — жуткий стресс. Он пытался лично приветствовать мафиозного босса, но Сукуна лишь молча отмахивался от него, как от назойливой мухи, и проходил в свою ложу. Он сидел там в полной тишине, пока толпа вокруг бесновалась, курил дорогие сигареты, медленно потягивал виски и смотрел только на одного бойца. Остальное его не интересовало.       Юджи не мог этого не заметить. Сначала он думал, что это просто совпадение. Ну пришёл какой-то богатый тип поглазеть на мордобой, что с того? Но взгляд… Этот тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд, который он чувствовал на себе даже сквозь сетку клетки, заставлял его нервничать. Когда после боя он, мокрый и разгорячённый, поднимал голову к VIP-ложе, он всегда встречался с этим взглядом. Сукуна не отводил глаз. Он смотрел прямо, спокойно, с каким-то собственническим, изучающим интересом, от которого у Юджи по спине бежали мурашки. Ему казалось, что этот мужчина раздевает его глазами, но не в пошлом смысле, а будто пытается просмотреть насквозь, понять, как устроен его внутренний механизм.       Однажды Хакари, заглянув к Юджи в раздевалку с пачкой наличных, как бы невзначай заметил, потирая массивную золотую цепь на шее: — Слышь, Итадори. Твой фанат всё не угомонится. Рёмен-сан на каждом твоём бое заряжает такие суммы, что у букмекеров крыша едет.       Юджи, разматывая бинты, поморщился. — Знаю. Кирара говорил. Десять миллионов с первой же ставки. — Десять? — Хакари хмыкнул, плюхаясь на скамейку. — Это было только начало, парень. Сейчас суммы уже совсем другие. Но прикол не в них даже. Он ведь не ради денег, ты понимаешь? Ему плевать на выигрыш. Он на тебя смотрит, как… не знаю, как на скаковую лошадь. Или на вино, которое выдерживают годами.       Юджи нервно сглотнул, вспомнив тяжёлый взгляд из вип-ложи. — Что ему от меня надо? — тихо спросил он, комкая в руках грязный бинт.       Хакари пожал плечами и поднялся, хлопнув его по плечу. — Да кто ж его знает, парень. Может, просто нравится, как ты дерёшься. А может, и не только. Ты главное не дёргайся. Такому человеку лучше под руку не попадаться, но уж если он тебя приметил… проще не рыпаться, а ждать, что будет. Он как акула. Если заинтересовался — всё, от него не уплывёшь.       И Юджи ждал. Бои продолжались, ставки росли, а взгляд Сукуны становился всё более ощутимым. Каждый раз перед выходом на ринг Юджи, разминая шею, невольно бросал быстрый взгляд на балкон. И каждый раз находил его там, огромного, мрачного, как ожившая скала. Их взгляды встречались лишь на долю секунды, но этого хватало, чтобы по телу Юджи пробегала дрожь. Это было похоже на странную, извращённую игру. Гляделки через грязный, пропитанный кровью и потом ринг. Игру, правил которой он не понимал.       Так продолжалось несколько недель, пока однажды, после особенно жёсткого боя, в котором Юджи хоть и победил, но пропустил несколько серьёзных ударов по корпусу, оставивших на его рёбрах багровые синяки, Кирара не поймал его в коридоре. — Итадори, задержись, — его голос, обычно насмешливый, звучал непривычно серьёзно. — Рёмен-сан хочет тебя видеть. Сейчас. В VIP-комнате.       У Юджи всё внутри похолодело и замерло. Он ожидал чего-то подобного, но когда это произошло, растерялся. Он инстинктивно взглянул на свои замотанные руки, на грязные спортивные шорты, на синяки, расцветающие на торсе. — Зачем? — спросил он хрипло, хотя и так знал, что ответа не получит. — Понятия не имею, — Кирара мягко улыбнулся, но его глаза оставались цепкими. — Но советую пойти. Не заставляй его ждать. Это невежливо.       Юджи медленно, как на эшафот, поднялся по ступенькам на второй этаж, где располагались VIP-комнаты для особых гостей. Он шёл, и его босые ноги неслышно ступали по мягкому ковровому покрытию, так разительно отличающемуся от грязных матов ринга. Перед дверью он замер, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя поднять руку и дважды негромко постучать. — Входи, — раздался низкий, властный голос изнутри. Голос, который, казалось, проникал под кожу.       Юджи толкнул дверь и вошёл. Комната была обставлена с показной, хищной роскошью: низкий диван из тёмной кожи, журнальный столик с бутылкой элитного виски и блюдом с фруктами, приглушённый свет — всё это разительно контрастировало с убожеством подвала. Сукуна сидел в кресле, вальяжно откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Он был без пальто, в одной лишь рубашке, и теперь Юджи мог в полной мере оценить его чудовищную мускулатуру, распиравшую шёлк. Казалось, одно неверное движение — и ткань лопнет по швам. В руке он держал стакан с янтарной жидкостью.       Юджи остановился у входа, не решаясь пройти дальше. Он чувствовал себя неуклюжим, грязным и лишним здесь. Запах его собственного пота, казалось, заполнил всю эту стерильно-роскошную атмосферу. Он поспешно натянул на своё влажное тело толстовку, которую всё это время держал в руках, пытаясь спрятаться, стать незаметнее, хотя и понимал, что это бесполезно.       Сукуна медленно, лениво оглядел его с ног до головы, задержав взгляд на замотанных кистях рук, на свежем кровоподтёке под глазом, на искалеченной переносице. — Сядь, — произнёс он, и это был не приказ, а, скорее, утверждение непреложного факта. Он указал стаканом на угол дивана, максимально удалённый от его кресла.       Юджи молча, стараясь не делать резких движений, прошёл и сел на самый краешек дивана. Он весь сжался, превратившись в комок нервов. В комнате повисло тяжёлое, вязкое молчание. Сукуна не сводил с него своего жутковатого, пристального взгляда, делая небольшие глотки виски. Юджи не знал, куда деть глаза, и просто смотрел в пол, изучая ворсинки ковра. Его пальцы нервно теребили край бинта. Тишина давила на уши.       Наконец, Сукуна заговорил: — Ты интересно дерёшься, — его голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Не технично. Глупо. Но в этом есть… животная красота. Ты ставишь на кон всё, что у тебя есть. Это редкое качество.       Юджи поднял голову, встретившись с ним взглядом. От комплимента, если это был комплимент, ему стало только больше не по себе. — Это всё, что я умею, — ответил он тихо, стараясь, чтобы его голос звучал твёрже, чем был на самом деле.       Сукуна чуть склонил голову набок, и его уродливый шрам натянулся. — И поэтому ты здесь? Долги? — он кивнул на его левую руку, спрятанную в кармане. — Хакари как-то обмолвился. Глупо влезать в такое дерьмо в одиночку.       Юджи промолчал. Он не собирался обсуждать свою жизнь с этим человеком.       В этот момент в дверь негромко постучали, и в комнату бесшумно вошёл официант с большим подносом. Он поставил на журнальный столик перед диваном несколько тарелок с едой и так же бесшумно исчез. На тарелках были аккуратно разложены блюда, которые Юджи видел разве что на картинках или на витринах ресторанов, в которые никогда не совался: свежайшие сашими, блестящие на срезе, с идеальными прожилками жира; горячий мисо-суп, источающий нежный, обволакивающий аромат водорослей и тофу; пиалы с рисом, посыпанным кунжутом; темпура из креветок, ещё шипящая от масла. Запах был божественным.       Юджи замер, глядя на эту роскошь. Его желудок, в котором со вчерашнего дня не было ничего, кроме дешёвого рисового шарика из комбини, предательски заурчал. Он сглотнул слюну, пытаясь сохранить невозмутимый вид. Сукуна заметил его реакцию. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка. — Ешь, — сказал он тем же тоном, каким говорят «дыши». Без вопроса, без принуждения, просто констатируя факт, что это произойдёт. Сам он к еде не притронулся, лишь закурил тонкую, ароматную сигарету.       Юджи колебался пару секунд. Гордость боролась с голодом. Голод победил с разгромным счётом. Он несмело протянул руку и взял кусочек сашими. Положил в рот. Вкус был невероятным: маслянистая, тающая рыба наполнила рот чем-то настолько далёким от привычной ему пресной лапши быстрого приготовления, что он едва не застонал от удовольствия. Он начал есть. Сначала медленно, несмело, но с каждым кусочком его жадность нарастала. Юджи ел, низко склонившись над столом, жадно заглатывая пищу, и забывая обо всех приличиях. Он сопел во время еды, потому что искривлённая носовая перегородка делала дыхание немного затруднённым, и это сопение смешивалось с тихим звуком льющегося в стакан виски.       Сукуна наблюдал за ним, стряхивая пепел в тяжёлую хрустальную пепельницу. Он смотрел на то, как этот избитый, одичавший парень уплетает еду, как он боится взять лишнего, но не может остановиться, как он украдкой, быстрым взглядом исподлобья, проверяет реакцию своего «хозяина». В этом было что-то невыразимо притягательное для Сукуны. Это было не сострадание, нет. Это было удовлетворение от обладания чем-то диким, что ты можешь приручить.       Когда с едой было покончено, и Юджи, вытерев рот рукавом, откинулся на спинку дивана, чувствуя непривычную, блаженную тяжесть в желудке, Сукуна затушил сигарету. — Теперь уходи, — сказал он, даже не взглянув на него. — Придёшь после следующего боя.       Это было не предложение, а очередной приказ, пока что в мягкой, если можно так выразиться, форме.       И Юджи ушёл. Он брёл в свою убогую квартирку сытый, сбитый с толку и напуганный. В его душе боролись благодарность за еду и страх перед этим человеком, который так откровенно, так жестоко вторгался в его жизнь, устанавливая свои правила.       Их встречи в VIP-комнате стали регулярными. После каждого боя, каким бы измотанным и избитым он ни был, Юджи, повинуясь безмолвному приказу, шёл наверх. Он всё так же садился на край дивана, стараясь занимать как можно меньше места, и Сукуна, не говоря ни слова, смотрел на него. Иногда они молчали весь вечер. Иногда Сукуна задавал короткие, резкие вопросы о его тренировках, о соперниках, о травмах. Он никогда не спрашивал о его жизни за пределами ринга, о долгах, о прошлом. Казалось, его интересовало только тело Юджи и его боевой дух. Каждый раз на столике появлялась новая, ещё более изысканная еда. Сукуна никогда к ней не притрагивался. Он просто курил и пил, наблюдая, как Юджи жадно ест, сопя носом.       Со временем, сам того не замечая, Юджи начал понемногу расслабляться в его присутствии. Страх никуда не ушёл, он просто стал привычным, как фоновая боль в старом, уже зажившем переломе. Он понял, что здесь ему не причинят вреда. По крайней мере, не физического. Это место стало странной, извращённой тихой гаванью, где его ждала горячая еда и молчаливая компания самого опасного человека в городе. Он перестал вздрагивать от каждого движения Сукуны, научился выдерживать его тяжёлый взгляд дольше пары секунд и даже иногда сам украдкой рассматривал его: его шрам, его татуировки, уходящие под шёлк рубашки, его огромные ладони, сжимающие стакан.       Идиллия, если это можно было так назвать, рухнула в один из вечеров, когда напряжение, копившееся в Юджи неделями, достигло своего пика.       Это был особенно грязный бой. Соперник попался подлый, постоянно бил по запрещённым зонам, целясь в пах и в горло, когда рефери не видел. Юджи победил, но победа далась ему тяжело. Он едва стоял на ногах, его трясло от переизбытка адреналина, злости и какой-то дикой, нерастраченной энергии, бурлящей в крови. Всё тело звенело, как натянутая струна. Он пришёл в VIP-комнату даже не постучавшись, просто ввалился внутрь, тяжело дыша. Его глаза, медовые, обычно такие спокойные, сейчас горели лихорадочным, опасным огнём.       Сукуна, как всегда, сидел в кресле, но сегодня он показался Юджи каким-то… другим. Может, виной тому был приглушённый свет, отбрасывающий глубокие тени на его шрамы, делая его похожим на демона. Может, виной тому была его поза — он сидел, широко расставив ноги, и в его взгляде читалось не привычное спокойное любопытство, а откровенный, голодный мужской интерес, направленный прямо на Юджи. Он не пил, но просто смотрел.       Юджи замер у двери. Воздух между ними наэлектризовался. Это было не похоже на их обычные, полные тишины встречи. Сегодня тишина была другой: плотной, душной, наполненной недосказанностью. Юджи чувствовал этот взгляд кожей, он скользил по его голому, блестящему от пота торсу, по замотанным бинтам рук, по вздымающейся от тяжёлого дыхания груди. И его собственное тело, всё ещё разгорячённое дракой, отозвалось на этот взгляд предательским томлением внизу живота. — Иди сюда, — голос Сукуны прозвучал ниже обычного, с хрипотцой, которая отозвалась вибрацией в груди Юджи.       И Юджи пошёл. Не потому, что ему приказали, а потому что ноги сами понесли его вперёд. Он подошёл почти вплотную, и Сукуна, подавшись вперёд, схватил его за запястье. Его хватка была стальной. Он резко дёрнул Юджи на себя, заставляя того упасть на колени прямо между его широко разведённых ног. Юджи упёрся руками в его сильные бёдра, чувствуя, как напряжены мышцы под дорогой тканью брюк. Сердце колотилось как бешеное, заглушая все разумные мысли. Они оба знали, зачем они здесь сегодня.       Сукуна наклонился, приблизив своё лицо к лицу Юджи. Его горячее дыхание, пахнущее виски и табаком, обожгло искусанные, пересохшие губы парня. — Ты весь дрожишь, Тигр, — прошептал он, и в его голосе слышалась насмешка, смешанная с похотью. — Это от боя? Или от меня?       Юджи не ответил. Он не мог: в горле пересохло. Вместо ответа он просто подался вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между их губами. Их первый поцелуй был больше похож на укус, жадный, злой, полный отчаяния и скопившегося за все эти недели напряжения. Зубы Сукуны впились в его нижнюю губу, прямо в свежий шрам, и Юджи застонал от боли и удовольствия, чувствуя во рту привкус собственной крови. Его руки, всё ещё замотанные в бинты, вцепились в плечи Сукуны, пытаясь найти опору.       Сукуна рывком поднял его на ноги и, не разрывая поцелуя, впечатал спиной в ближайшую стену. Удар вышиб из лёгких остатки воздуха, но это было неважно. Важны были только его губы, его язык, который жадно, по-хозяйски исследовал рот Юджи, проникая глубоко, почти до глотки. Они целовались как изголодавшиеся звери, лизались в дёсны, сталкиваясь зубами. Это был не романтичный поцелуй, а яростная, примитивная битва за доминирование, в которой победитель был заранее известен.       Огромная ладонь Сукуны легла на горло Юджи, не сжимая, но давая понять, кто здесь главный. Большой палец прошёлся по кадыку, по выступающей жилке, заставляя парня задохнуться от ощущений. Затем его губы оторвались от губ Юджи и начали свой путь вниз. Сукуна целовал его подбородок, линию челюсти, прикусывал мочку уха, от чего Юджи вздрагивал и хрипло выдыхал. Губы и язык Сукуны скользнули на шею, находя особенно чувствительное место прямо под ухом, и он стал целовать, лизать, посасывать кожу, оставляя на ней багровые метки. Юджи, прижатый к стене его массивным телом, беспомощно царапал короткими ногтями его плечи и выгибался навстречу.       Когда Сукуна добрался до его переносицы, он нежно, почти невесомо поцеловал уродливый шрам, место старого перелома. — Красиво, — выдохнул он в самую кожу, и от этого слова у Юджи подкосились ноги. Никто и никогда не говорил ему таких вещей.       Он зарылся пальцами в короткие, жёсткие волосы на затылке Сукуны, притягивая его обратно к своим губам. Они снова начали целоваться, на этот раз медленнее, глубже, изучая друг друга. Язык Сукуны был горячим и требовательным, он пробовал его на вкус, как дорогое блюдо. Юджи неумело отвечал, но его страсть и отзывчивость компенсировали отсутствие опыта. Всё его тело горело. Напряжение, с которым он пришёл с ринга, трансформировалось во что-то иное, острое, требующее немедленной разрядки.       Сукуна отстранился, и Юджи жалобно заскулил от потери тепла. Но он увидел, как руки мужчины опускаются к его поясу. Дорогие, унизанные перстнями пальцы ловко справились со шнурком на его заношенных спортивных шортах, и те с мягким шорохом упали на пол вместе с нижним бельём. Юджи, прикусив губу, помог снять с себя пропитанные потом бинты и остался стоять перед ним совершенно обнажённым. Он чувствовал себя уязвимым, открытым, но в то же время — никогда ещё таким желанным.       Сукуна, не сводя с него глаз, медленно расстегнул ремень на своих брюках. Затем он спустил их ровно настолько, чтобы освободить свой возбуждённый член. Юджи опустил взгляд, и его дыхание перехватило. Плоть Сукуны была под стать его телосложению — большая, тяжёлая, с выступающими венами и тёмной, налитой кровью головкой. — Прикоснись ко мне, — приказал Сукуна низким, севшим голосом.       Юджи несмело протянул руку и обхватил горячую, бархатистую плоть пальцами. Его ладонь, пусть даже и покалеченная, была твёрдой и мозолистой, что создавало грубоватое, но тем не менее приятное ощущение. Сукуна одобрительно застонал и накрыл его руку своей, задавая ритм. Он двигал их сцепленными ладонями вверх и вниз, медленно, сильно, учил Юджи тому, что нравится ему самому. — Вот так, малыш, — прошептал он, уткнувшись лбом в его висок. — Ты быстро учишься.       Через несколько минут Сукуна убрал его руку и развернул Юджи лицом к стене. Холодная штукатурка коснулась его разгорячённой груди, заставляя вздрогнуть. Сукуна прижался к нему сзади, и Юджи почувствовал его твёрдый член, упирающийся прямо в ягодицы. Это было пугающе и возбуждающе одновременно. Но Сукуна не стал делать того, чего парень подсознательно боялся. Вместо этого он протянул руку вперёд и сжал в кулаке член самого Юджи.       Юджи задохнулся, забился в его руках от острейшего наслаждения. Ладонь Сукуны была огромной, горячей и двигалась совершенно иначе, чем его собственная, когда он делал это сам. Она обхватывала его целиком, сжимая с идеальной силой, и каждое скользящее движение, от основания до самой головки, заставляло искры вспыхивать перед его слезящимися глазами. Большой палец Сукуны грубо надавил на дырочку уретры, и Юджи вскрикнул, чувствуя, как из члена обильно вытекает прозрачная смазка. Сукуна размазал её по всей головке, делая скольжение более лёгким. Он дрочил его умело, с каким-то садистским терпением, то ускоряя темп до бешеного, то почти останавливаясь, доводя Юджи до грани и отступая назад. Свободной рукой он ласкал его торс, царапая ногтями соски, гладил напряжённый живот, сжимал ягодицы.       Юджи совсем потерял голову. Он упирался руками в стену и толкался бёдрами навстречу этой сводящей с ума руке, мыча что-то нечленораздельное. В голове не было ни одной мысли, только чистое, концентрированное ощущение приближающегося экстаза. Он вспомнил, что Сукуна тоже ещё не получил разрядки, и, повинуясь порыву, попытался повернуться. Сукуна понял его намерение и позволил поменять позу. — Давай, — прохрипел он, убирая руку.       Юджи быстро повернулся и опустился на колени так резко, что Сукуна успел лишь хмыкнуть. Теперь член был прямо перед его лицом, огромный, тёмный, пульсирующий в такт сердцебиению, которое Юджи чувствовал даже на языке, ещё толком не прикоснувшись. Запах сразу ударил в нос: горячий, солоноватый, мускусный, до головокружения живой. Юджи никогда раньше этого не делал. Пальцы дрожали, когда он неуверенно взялся за основание.       Он лизнул первым делом — просто кончиком языка, будто пробуя на вкус. Кожа оказалась обжигающе горячей, гладкой и влажной от смазки. Юджи облизал головку по кругу, сбивчиво, неумело, собирая языком прозрачную каплю, выступившую из узкой щели. Вкус показался странным: горьковато-солёным, с металлическим оттенком, от которого у него свело скулы. Но он не остановился.       Он взял член в рот слишком резко, слишком глубоко, и сразу поперхнулся. Горло сжалось рефлекторно, выталкивая, из глаз брызнули слёзы. Юджи отдёрнулся, закашлялся, давясь слюной, которая смешалась с предэякулятом и теперь тягучими нитями стекала по подбородку. Он вытер губы дрожащей рукой, судорожно вдохнул — и снова наклонился, теперь медленнее.       Он пробовал снова и снова, позволял себе давиться, чувствуя, как спазмирует горло, как перехватывает дыхание, как слёзы текут по щекам. Но каждый раз возвращался, облизывая ствол снизу вверх, от яичек до головки, широко, жадно, оставляя блестящие влажные дорожки. Он посасывал головку, втягивая щёки так сильно, что они проваливались внутрь, и слышал, как влажно чмокает во рту. Несколько раз задел зубами, и Сукуна над ним вздохнул сквозь зубы, но не отдёрнулся, не ударил. Юджи торопливо зализал место укуса, надеясь сгладить неловкость, но язык заплетался от спешки.       Он пытался взять глубже, и головка упиралась сначала в нёбо, потом в горло, и каждый раз его тошнило, дыхание перекрывало, глаза слезились так сильно, что всё расплывалось. Но он не останавливался. Его собственный член стоял колом, твёрдый и влажный. От каждого всхлипа, каждого влажного вдоха через забитый рот по телу пробегали мурашки. Юджи двигался в своём темпе — не ритмично, не умело, а отчаянно, как будто от этого зависело всё. Он облизывал, посасывал, давился, пытался отдышаться — и снова погружал член, горячий и солоноватый, в рот, пока челюсть не начала ныть от напряжения.       Рука Сукуны, тяжёлая, горячая, с широкими пальцами вскоре легла на его затылок. Он не давил ей, не направлял. Рука просто лежала, позволяя Юджи самому решать, как глубоко и как быстро брать. Это прикосновение — тяжёлое, обжигающее — заставляло сердце колотиться ещё сильнее. Юджи зажмурился, всхлипнул, сглатывая горькую слюну, и продолжал. Грязно, неумело, до слёз, до спазмов в горле, но с таким рвением, которое делало его полную неопытность ещё более возбуждающей.       Через несколько минут они снова поменялись. Теперь они стояли вплотную, практически обнявшись, и их члены, скользкие от смазки, упирались друг в друга. Сукуна взял оба ствола в свою огромную ладонь и начал дрочить их вместе. Это было самое эротичное, самое интимное, что Юджи испытывал в своей блядской жизни. Их лбы соприкасались, их дыхание смешивалось в одно, они оба смотрели вниз, на это первобытное, грязное, но такое завораживающее зрелище. — Сейчас, — предупредил Сукуна, его рука задвигалась быстрее, грубее.       И Юджи сорвался. Его тело выгнулось дугой, и он кончил с громким, сорванным стоном, изливаясь густой, горячей спермой на живот Сукуне и на его ладонь. В тот же момент, чувствуя пульсацию его члена, Сукуна тоже достиг оргазма. С его губ сорвался низкий, утробный рык, и он излился на живот Юджи, смешивая их семя. Они стояли так ещё с минуту, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя.       Потом Сукуна молча отошёл к столику, взял салфетки и протянул их Юджи. В его взгляде больше не было похоти, только странное, собственническое удовлетворение. Юджи, всё ещё дрожащий и опустошённый, принял салфетки и начал вытираться, не в силах поднять глаза. То, что произошло, было потрясающе, но осознание того, с кем и где это случилось, накатывало на него постепенно, ледяной волной. Он оделся в молчании. Сукуна застёгивал рубашку и пил виски, словно ничего не произошло. — Придёшь завтра, — бросил он ему в спину, когда Юджи уже взялся за ручку двери.       Юджи молча кивнул и вышел.       А через месяц случился тот самый роковой бой.       Соперник попался новый, молодой, но перспективный. Здоровенный детина с тяжёлой челюстью и злым взглядом. Хакари лично инструктировал Юджи перед выходом: «Сделай красиво, Тигр. Рёмен-сан сегодня в ложе». И Юджи старался. Первые раунды прошли в равной борьбе, оба бойца обменялись мощными ударами. Зал ревел. В третьем раунде Юджи начал доминировать. Он загнал противника в угол, тот пропустил пару тяжёлых ударов и ушёл в глухую оборону. Публика требовала нокаута. Юджи, подгоняемый их криками, адреналином и пониманием того, что за ним наблюдают с балкона, провёл свою коронную серию. Обманный финт, нырок и прямой удар костяшками левой руки. Он метил в челюсть, чтобы вырубить соперника чисто.       Но соперник в последний момент внезапно дёрнулся. И удар, в который Юджи вложил всю свою звериную силу, пришёлся точно в висок. В одну, самую уязвимую точку. Звук удара был глухим и каким-то окончательным. Соперник замер на мгновение, его глаза остекленели, и он, даже не вскрикнув, просто рухнул на настил, как подкошенное дерево.       В зале на секунду повисла гробовая тишина. А потом начался хаос. Рефери бросился к упавшему, медики засуетились, кто-то из зрителей закричал. Юджи стоял в центре клетки, опустив руки, и смотрел на тело. Он видел, как под головой расплывается лужа крови. Видел, как неестественно вывернута шея. Медики что-то кричали, делали массаж сердца, но всё было ясно. Искра, которая ещё несколько секунд назад была жизнью, вдруг погасла. Навсегда.       Юджи не помнил, как его вывели с ринга. Всё было как в густом, вязком тумане. Помнил только крики, мельтешение тел, а потом — холодную плитку раздевалки, в которую он упёрся лбом. Его вырвало желчью прямо на пол. Он убил человека. Не бандита, не коллектора в целях самозащиты, а такого же парня, как и он, который просто пришёл на ринг подраться за деньги. Он отнял жизнь собственными руками. Его дар, его проклятая сила, которую он пестовал годами, превратилась в орудие убийства. Мир схлопнулся до одной точки. Все его оправдания — «я же плачу долги», «это ради выживания», — всё это стало ничтожным и пустым. Он убийца. Он монстр.       Хакари вызвал его в кабинет. Киндзи был мрачен, но старался держаться. Он не орал, не обвинял. Он налил себе и Юджи по стакану виски, но парень даже не притронулся к предложенному напитку. Хакари настаивать не стал. — Это дерьмо случается, Итадори, — сказал он твёрдо, глядя на него исподлобья. — Ты знал, куда шёл. Мы все знаем. Он тоже знал. Он подписал бумаги. Ты не на улице на него напал, это был бой. Несчастный случай. Ты слышишь меня? Несчастный, мать его, случай.       Но Юджи его не слышал. Он просто сидел, сгорбившись на стуле, и смотрел в одну точку на стене. Его медовые глаза, которые когда-то горели азартом и волей к жизни, погасли. Там поселилась мёртвая, бездонная пустота. Хакари, видя его состояние, тяжело вздохнул. — Слушай, возьми неделю. Отдохни, выдохни. Денег я тебе дам. Поезжай куда-нибудь или просто побудь дома. Развейся. Мне на ринге тень бойца не нужна. Ты понял?       Юджи кивнул механически, как болванчик. Он взял деньги, вышел из клуба и побрёл домой.       Сукуна, наблюдавший за этим из своей ложи, не проронил ни слова. Он видел всё: видел удар, видел, как упало тело, видел, как погас взгляд его Тигра. И его охватила не жалость. Его охватила ярость. Этот парень, его собственность, посмел сломаться. Посмел погаснуть из-за такого пустяка, как смерть какого-то расходного материала. Это было недопустимо. Его игрушка сломалась, и это следовало исправить.       Когда Юджи перестал выходить на ринг, и его отсутствие затянулось дольше положенной недели, Сукуна решил действовать. Он лично явился в клуб, когда там не было посетителей, лишь охрана, Хакари и Кирара. Он просто вошёл в кабинет директора, игнорируя протесты секьюрити, и плотно закрыл за собой дверь.       Хакари поднялся из-за стола, его лицо, несмотря на браваду, побледнело. Он понимал, что его «золотая жила» не просто так привлекала внимание, и что рано или поздно расплата за это настанет. — Рёмен-сан, это неожиданно… Я…       Договорить он не успел. Сукуна, не сделав ни одного лишнего движения, в два шага пересёк кабинет и приставил к его лбу дуло огромного, воронёного пистолета. Прикосновение холодного металла к коже заставило Хакари замереть. Кирара, стоявший у окна, напрягся, но не двинулся с места, понимая, что любое неверное движение будет стоить его боссу жизни. — Что с ним? — голос Сукуны был тих и страшен. В нём не было гнева, только ледяной холод. — В-вы о ком? — попытался изобразить непонимание Хакари, глядя прямо в дуло. — Мальчишка. Тигр, — Сукуна чуть надавил пистолетом, и Хакари сглотнул. — Послушайте, Рёмен-сан, — голос Киндзи дрогнул, вся его напускная наглость слетела в момент. — Я честно не знаю, где он сейчас. Я дал ему выходные после того… инцидента. Парень был сам не свой. Я думал, он очухается и вернётся. Но он пропал. Трубку не берёт. Я правда не знаю. — Я не это спросил, — прорычал Сукуна, взводя курок. — Мне плевать, где он сейчас. Расскажи мне всё. Кто он? Откуда у него долг? Почему он здесь? Всё. И если я пойму, что ты врёшь хоть в одном слове, твои гнилые мозги украсят этот уродливый ковёр.       И Хакари заговорил. Быстро, сбивчиво, боясь каждого лишнего слова. Он выложил всё, что знал. Настоящее имя Тигра — Юджи Итадори. Его возраст — недавно исполнилось девятнадцать. Как его нашёл Кирара после жестокой уличной драки. Как он узнал про долг его матери, который теперь висит на парне и растёт, как снежный ком. Как коллекторы отрезали ему пальцы. Как он жил на одних дешёвых рисовых шариках и дрался, дрался до потери пульса, до переломов, до кровавой рвоты, чтобы выплачивать эти чёртовы проценты.       Сукуна слушал молча. Пистолет в его руке был всё так же твёрд, но взгляд… взгляд изменился. Он стал не просто холодным, а задумчивым. Получив всю информацию, включая адрес той дыры, где обитал Юджи, он наконец убрал оружие. Просто опустил его в карман пальто, развернулся и вышел, не попрощавшись, оставив Хакари дрожащим и покрытым холодным от страха потом.       После этого Сукуна навёл свои собственные справки. Через своих людей он поднял полное досье на Юджи Итадори, с фотографиями, с историей болезни его деда, с долговыми расписками его распутной матери, с полицейскими отчётами о драках. Он изучил его жизнь, как бухгалтер изучает отчётность. И понял, что этот парень с рождения был обречён. Он был жертвой, которая изо всех сил пыталась стать хищником, но так и не смогла переступить через свою чёртову человечность.       Именно эти мысли и привели его в засаду в грязном переулке, где он знал, что Юджи обязательно пройдёт, возвращаясь с очередной, последней встречи с коллекторами. Он ждал его. Ждал, чтобы забрать то, что по праву сильного теперь принадлежало только ему.

***

      Возвращаясь к той самой душащей, ночной тишине.       Где-то далеко, за пределами их общего кокона, залаяла собака, и этот звук вернул Юджи в реальность. Всхлипы, сотрясавшие его тело, постепенно стихали, переходя в дрожь. Он всё ещё прижимался лицом к груди Сукуны, и его пальцы, и целые, и искалеченные, судорожно сжимали лацканы его пиджака. Он чувствовал, как мощное сердце мужчины бьётся ровно и спокойно, словно метроном. И это спокойствие странным образом передавалось ему, унимая внутреннюю бурю.       Сукуна не торопил его. Он просто стоял, давая парню время выплакать всё, что накопилось за месяцы, а то и годы. А когда дыхание Юджи стало более-менее ровным, он разжал свои стальные объятия, но лишь для того, чтобы снять с себя пальто и накинуть его на плечи дрожащего парня. Тяжёлая, дорогая кашемировая ткань, всё ещё хранящая тепло его тела и запах его сигарет, упала на худые, избитые плечи, как саван и как обещание защиты одновременно. — Пошли, — коротко скомандовал Сукуна, и в этот раз в его голосе не было ни угрозы, ни высокомерия. Только абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что его приказу подчинятся.       И Юджи, укутанный в чужое пальто, шмыгая разбитым носом и всё ещё до конца не веря в происходящее, послушно, как привязанный на поводке пёс, зашагал за ним. Он не знал, куда они идут, и его это не волновало. Впервые за долгое время ему не нужно было думать, не нужно было решать, не нужно было бояться завтрашнего дня. Потому что у него больше не было «завтра». У него было только «сейчас» и этот огромный, страшный человек, который забрал его жизнь в обмен на призрачное обещание, что всё будет хорошо.       Он, выживший в сотнях драк, сломавшийся и собранный заново, разучился верить обещаниям. Но прямо сейчас, шагая сквозь ночь на ватных ногах, он впервые решил попробовать. Просто потому что выбора, как и всегда, у него не было.