Что-то, что ты можешь взрастить

      Шейн медленно приоткрыл глаза. Солнечный свет бесцеремонно заливал спальню, и на секунду ему пришлось зажмуриться от этого прохладного утреннего золота, бившего сквозь шторы.       Зрение прояснилось, возвращая контуры реальности. Прямо перед ним, улыбаясь той самой тихой, сонной улыбкой, которую не показывают чужакам, лежал Илья.       Шейн сладко, со стоном зевнул; Илья тихонько, одними губами рассмеялся, и они синхронно, словно повинуясь древнему инстинкту тепла, потянулись друг к другу, сдвигаясь на самую середину огромной кровати. Шейн уткнулся носом Илье в грудь, в уютную ложбинку между пекторальными мышцами, и глубоко, до головокружения вдохнул чистый запах его кожи. Это был самый надежный запах на свете — никакого парфюма, никакого ледового пота, просто Илья. Живой, родной и пахнущий утренним покоем.       Илья ласково потерся носом о растрепанные волосы Шейна и принялся настойчиво, с каким-то упрямым усердием протискивать свою тяжелую руку под его тело, сминая матрас. Шейн недовольно, по-птичьи заворчал от этой возни, нарушавшей его дремоту, но тут же утихомирился, когда Илья наконец крепко, собственнически обхватил его за ребра обеими руками. Одна его широкая ладонь уютно устроилась между лопатками Шейна, окончательно прижимая его к себе, словно защищая от всего, что оставалось за стенами этой комнаты.       — Доброе утро, мой любимый, — сонной, надтреснутой хрипотцой произнес Илья прямо в макушку. — Всё еще спишь?       Шейн неопределенно хмыкнул в теплую кожу.       — Я что… проспал будильник? — пробормотал он в полном, глухом замешательстве. Опаздывать, нарушать регламент или просыпать было совершенно не в его стерильном, правильном характере. Но судя по тому, как высоко и уверенно стояло солнце, на часах было уже далеко за десять утра — гораздо позже его вечного, выверенного годами времени подъема.       Лицо Ильи мгновенно приняло картинно-виноватый, мальчишеский вид:       — Я его выключил. Извини.       Шейн слишком сильно, до ломоты в суставах хотел спать, чтобы бурно реагировать на подобное самоуправство.       — Что-то это не звучит как настоящее извинение, Розанов.       — Потому что мне ни капли не стыдно, — Илья звонко, по-хозяйски чмокнул его в темя. — Ты что, злишься?       Шейн снова моргнул, пытаясь сбросить остатки сна. Весь его обзор сейчас полностью загораживал Илья — его широкие плечи, его лицо, его ключицы, так что ничего другого в этой комнате он рассмотреть просто не мог. Да и не хотел.       — Пока нет, — признался он, чувствуя, как тело наливается приятной тяжестью. Кровать была слишком уютной, а дорогое, тяжелое постельное белье определенно стоило тех бешеных, абсурдных денег, что они когда-то за него отвалили в мебельном салоне. — Может, попозже разозлюсь, когда окончательно протрезвею ото сна. Зачем ты это сделал?       — Я тоже устал. А если бы ты встал по своему дурацкому расписанию, я бы неизбежно проснулся. И потом целую вечность слушал бы, как ты монотонно блендеришь свой чертов утренний смузи, как топаешь по беговой дорожке, как методично гремишь гантелями внизу… И лежал бы с открытыми глазами из-за этого сумасшедшего перфекциониста, за которого я сдуру вышел замуж.       — Оу. Прости… — Шейн на секунду растерялся, в его голосе промелькнула привычная тень вины. — Я что, обычно действительно так сильно шумлю?..       — Нет, — мягко перебил его Илья. Он неловко сполз чуть ниже по кровати, так что оба они окончательно соскользнули с пуховых подушек, и перехватил его губы коротким, теплым поцелуем. — Ты мне никогда не мешаешь, глупый. Я просто дразнюсь. — Его ладони медленно скользнули по спине вниз, и он аккуратно, со знанием дела надавил большими пальцами на чувствительные ямочки на пояснице Шейна. — Я выключил его, потому что хотел, чтобы ты просто отоспался. Ты выглядишь… измотанным, Шейни. Словно ты уходишь на войну каждый раз, когда завязываешь коньки.       — Правда? Да вроде я сплю не меньше обычного, — Шейн строго, с маниакальной точностью придерживался жесткого режима до самого конца этого сумасшедшего тренировочного лагеря.       Вчера прошла последняя официальная тренировка перед первой выставочной предсезонной игрой. Они вкалывали долго, до кровавых мозолей и тошноты, на износ: состав команды лихорадочно подгоняли, тасовали и утверждали под стартовый матч. Каден и Хаас в итоге прошли в основу без лишних вопросов, заслужив свои места. Юный шведский защитник Йоханссон на удивление быстро показал многообещающую, зрелую сыгранность с Кармайклом. И сам Шейн, несмотря на свой статус звездного ветерана и гарантированное место в первом звене, не позволял себе ни малейшей поблажки на льду — ведь все эти новые, испуганные новички смотрели на него в раздевалке в ожидании подсказок, примера и какого-то чуда.       Впрочем, ему безумно, до щемящей гордости в груди нравилось наблюдать за тем, как Илья общается с этой зеленой молодежью. Шейн прочувствовал все особенности капитанства Ильи еще на своих самых первых, адских тренировках в составе «Медведей» — эту его шумную, веселую, но при этом абсолютно искреннюю, мужицкую манеру давать советы, его дьявольски острый хоккейный глаз и легкое, дружеское остроумие, благодаря которому даже самая убийственная, проницательная критика воспринималась пацанами без обид. Новички — и особенно Лука — буквально молились на Илью, ловили каждое движение его бровей. Они из кожи вон лезли на двусторонках, чтобы произвести на капитана впечатление, а Шейн втайне обожал смотреть со стороны, как бережно, почти по-отцовски мягко Илья вел себя с ними в ответ, пряча за напускной грубостью искреннюю заботу.       Шейн невольно улыбнулся от одной этой мысли, согревавшей его изнутри.       Лицо Ильи было совсем близко, можно было разглядеть каждую крошечную морщинку у глаз. Наплевав на утреннее несвежее дыхание и все условности, Шейн снова поцеловал его — чуть дольше и требовательнее.       — Ну вот прямо сейчас я чувствую себя вполне отдохнувшим и живым, — проговорил он, попытавшись придать своему хриплому голосу томные, соблазнительные нотки, хотя внутри все равно сидело легкое смущение.       Илья картинно, со всем своим фирменным драматизмом закатил глаза.       — Ты что, сейчас пытаешься со мной флиртовать в одиннадцать утра? — спросил он с напускным, паническим возмущением. — Кто ты такой, незнакомец? Куда ты девал моего стеснительного, зажатого мальчика, который краснел от каждого слова?       Шейн шутливо, но ощутимо ткнул его указательным пальцем прямо в крепкий живот. Илья драматично, словно подкошенный пулей, повалился на спину, увлекая его за собой на простыни и нелепо взмахивая свободной рукой, пока вторая всё еще оставалась зажатой под поясницей Шейна.       — Заткнись, — беззлобно бросил Шейн, легко перекатываясь на него сверху и устраиваясь верхом на его мощных бедрах.       Сквозь тонкую хлопковую ткань спальных штанов отчетливо, бескомпромиссно чувствовалось, что оба они уже наполовину заведены после долгого сна. Шейн лениво, порывисто качнулся всем телом вперед, ощущая во всем организме колоссальное, тягучее, почти одурманивающее расслабление. Каждая мышца, изнывавшая от предсезонных нагрузок, наконец сдалась.       Ему действительно было спокойно — пожалуй, впервые за все это нервное, душное лето.       Майк считал, что Шейн слишком болезненно зациклен на хоккее, что игра подменяет ему реальность. Шейна это суждение всегда жутко, до скрежета зубовного раздражало: он ведь специально выбрал Майка среди десятка других специалистов именно потому, что тот плотно специализировался на жесткой спортивной психологии. Ему наивно казалось, что уж профильный-то специалист должен понять эту профессиональную деформацию без лишних слов. Но Шейн просто не знал, какими словами объяснить этому сытому человеку в кресле, насколько хорошо, чисто и правильно ему становится от хоккея. Он, конечно, прекрасно понимал, что наступит неизбежный, страшный день, когда тело сдаст и он больше не сможет выходить на лед, — эту экзистенциальную реальность Шейн принимал умом и ментально к ней готовился, но прямо сейчас только хоккей неизменно возвращал его к жизни из любых ментальных тупиков. Приводил его истерзанное внутреннее состояние к абсолютному, звенящему балансу. Илья справлялся с этой задачей ничуть не хуже, пусть и действовал совсем иначе — грубее, теплее, осязаемее.       Быть здесь, в Бостоне, в их собственном доме, рядом с Ильей, и снова выходить с ним в одной команде под рев трибун — это было сплошным, чистым блаженством, похожим на затянувшееся выздоровление. Это лишний раз напоминало Шейну, что его жизнь в итоге сложилась в сто, в тысячу раз лучше, чем он мог предположить в самые темные свои годы, вопреки всему тому медийному дерьму, предательствам и грязи, что случались с ним по пути.       Илья без малейшей спешки, размеренно поглаживал Шейна по бедрам, просто молча любуясь им, словно проверял, не исчезнет ли этот момент.       — Тебе хорошо, Шейн?       Шейн снова мягко, ловя этот ритм, подался вперед.       — Очень хорошо, — тихо согласился он, откидывая голову назад и позволяя волосам рассыпаться по лбу.       Возможно, Майк был в чем-то глубоко прав, и позже, когда день наберет обороты, Шейн обязательно начнет мысленно корить себя за слабость, за то, что Илья так бесцеремонно нарушил его священный распорядок дня и вырубил технику. Но сейчас, в этих ленивых сумерках спальни, ему было просто тепло, спокойно и бесконечно расслабленно. Мир подождет.       — Вот и отлично.       Он перестал двигаться и внимательно уставился на мужа, вглядываясь в черты его лица. На лице Ильи уже читалось явное, редкое для него смущение: он виновато поджал губы и поспешно отвел взгляд в сторону окна, словно его поймали на чем-то постыдном.       — Эй, — тихо, с нарастающей нежностью позвал Шейн. — Я не злюсь из-за этого несчастного будильника, Илья. Правда не злюсь. — Он мягко уперся ладонью Илье в грудь, чувствуя пальцами контуры его нательного крестика, мерно поднимавшегося в такт дыханию. — Я тоже… я тоже безумно соскучился по нашим нормальным совместным утрам без вечной спешки на каток. Тем более сегодня у нас законный выходной, нет тренировки, а в завтрашнем выставочном матче руководство нас все равно не заявило, берегут силы ветеранов. Так что… это идеальный день, чтобы просто сделать паузу и перевести дух. Я все понимаю. — Он подался чуть ниже, нависая над Ильей всем телом до тех пор, пока тот наконец не сдался и снова не посмотрел ему прямо в глаза. — Спасибо тебе за это.       Илья ласково, с какой-то непривычной остротой обхватил его ладонью за щеку, оглаживая скулу большим пальцем.       — Ты выглядел заезженным, — негромко, почти шепотом повторил он. — На тебе лица не было последние дни.       Шейн доверчиво, пряча глаза, прижался щекой к его горячей ладони, ловя это мимолетное утешение.       — Неужели всё было так заметно?       Илья вернул свободную руку на бедра Шейна, а затем медленно повел её выше, под футболку, бережно оглаживая живот, словно пытаясь прощупать все его внутренние страхи.       — Да. Скажи мне честно, без своих этих вечных уверток. Ты сильно устал?       Шейн на секунду задумался, прислушиваясь к той глухой, застарелой тяжести, что скопилась на дне его существа за эти месяцы.       — Да, — тихо признался он, и этот вздох дался ему с трудом. — Я… я в последнее время действительно на каком-то стрессе, Илья.       — Из-за каминг-аута? — тут же, посерьезнев, подхватил Илья, и его пальцы на минуту замерли на его ребрах. — Из-за того, что начало сезона близко и мы наконец собираемся официально открыться перед прессой и миром? Из-за этого?       — Не знаю, — ответил Шейн. Этот резкий поворот в их ленивом утреннем разговоре застал его врасплох, защитные барьеры рухнули, так что он выпалил всё как на духу, без утайки: — Ну, есть немного. Наверное, даже много. — Он судорожно прикусил нижнюю губу, чувствуя, как привычная тревога снова пытается пустить корни в груди. — Я не хочу психовать, понимаешь? Вообще не хочу ни из-за чего больше переживать, я думал, что перерос это, но… — Шейн издал короткий, раздосадованный, беспомощный звук, мысленно коря себя за эту минутную слабость перед мужем, и окончательно опустился бессильным весом на колени, устраиваясь на бедрах Ильи.       Возбуждение у обоих полностью сошло на нет.       — Все нормально, — тихонько, с той бесконечной, баюкающей нежностью, которую мужчины их склада позволяют себе лишь наедине с вечностью, проговорил Илья. — Не торопись. Я здесь. Я рядом.       — Я знаю, — отозвался Шейн. — Я знаю это. В этом я вообще никогда в жизни не сомневаюсь, Илья. Просто я… — Он коротко, судорожно тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. — Не знаю. На меня в последнее время навалилось слишком много всего.       Илья понимающе, молча кивнул, и в этот самый момент, словно Шейн только и ждал этого негласного, легитимного разрешения побыть слабым, плотину окончательно, с мясом прорвало.       — Меня штормит из-за целой кучи вещей, если честно. Я до сих пор внутри не отошел от этого проклятого вылета из плей-офф, а теперь руководство еще и спускает меня во второе звено. Нет, пойми правильно, я хочу играть в центре, действительно хочу, это моя позиция, но я же слишком хорошо знаю, сколько грязного дерьма на меня снова выльется из-за этого перехода во вторую тройку. Газетчики и эксперты будут кудахтать в эфирах точно так же, как тогда, когда меня только-только поставили к тебе на фланг. А я ведь еще из кожи вон лезу, пытаюсь быть безупречным примером для этих испуганных новичков. Я… я просто смертельно задолбался сидеть на этом бесконечном массонаборе, давиться протеином. Меня тошнит от постоянных вопросов репортеров про этот всплывший скандал с Кентом. Я просто хочу выходить на лед и играть с тобой в хоккей, Илья! И я искренне, в упор не понимаю, почему у абсолютно левых, чужих людей должно быть столько сраного, праведного мнения на этот счет!       На этот раз настала очередь всегда уверенного Ильи удивленно, растерянно моргать.       — Ого. Ну ладно… Ничего себе залп.       Шейн болезненно, горько поморщился, запоздало пугаясь собственной откровенности, и немного вжал голову в плечи, словно ожидая удара.       — Прости.       Илья лишь отмахнулся:       — Никаких «прости», все правильно. Жаль только, что ты не рассказал мне об этом раньше, и в итоге все вылилось сплошным потоком в это прекрасное, теплое утро, да еще и в наш законный выходной, когда ты только-только великодушно простил меня за сломанный будильник. Но я правда хотел это услышать. На самом деле я давно ждал этого разговора.       Шейн невесело усмехнулся:       — Что, все было настолько очевидно?       — Для меня — да, — подтвердил Илья. — Я тебя насквозь вижу. С того самого дня, когда ты дважды пожал мне руку на парковке у арены, а потом схватил стояк через пять секунд после того, как зашел в душ. Ты всегда был у меня как на ладони.       — Заткнись, — беззлобно буркнул Шейн, чувствуя, как краска приливает к шее, но уже увереннее уперся ладонями Илье в теплую грудь, отчетливо, физически улавливая ровный, сильный, успокаивающий стук его сердца.       Илья понизил голос до шепота:       — Ты говорил обо всем этом с Майком?       Шейн снова поморщился и покачал головой.       Илья понимающе хмыкнул:       — Может, тебе стоит записаться на какой-нибудь внеочередной сеанс, а? Я иногда так делаю со своей Галиной, понимаешь, даже если совсем не время по графику. Когда становится… ну, когда плита давит тяжелее, я просто беру дополнительные часы. В этом нет ничего постыдного.       В душе Шейна тут же привычно шевельнулась острая, колючая тревога: он мгновенно испугался, что из-за собственного эгоистичного стресса в последние месяцы упустил что-то по-настоящему важное в состоянии самого мужа.       — У тебя… у тебя что-то случилось, Илья?..       — Нет, сейчас всё нормально, — Илья помотал головой. Его кудри растрепались и примялись после сна, обрамляя лицо забавным хаотичным ореолом. — Я в основном за тебя переживаю. У меня-то сейчас всё хорошо, и от этого мне еще грустнее за тебя.       Шейн почувствовал себя виноватым.       — Илья, тебе не нужно обо мне переживать…       — Еще как нужно! — с легкой обидой вставил Илья. — Ты мой муж. Это моя работа — всегда немножко о тебе переживать. И я, блять, обожаю свою работу.       Шейн не выдержал и рассмеялся — прямо посреди этого серьезного разговора. Илья победно и довольно ухмыльнулся.       — Мне сейчас действительно очень тяжело дается баланс, — тихо признался Шейн, когда смех утих. Он пытался мучительно подобрать правильные слова, зная, что Илья поймет его с полуслова, даже если формулировки выйдут корявыми и путаными. — Знаю, что мне окончательно полегчает, как только начнется регулярка, как только пойдет первый лед. Наверное… я просто сам до конца не осознавал, в каком диком, изнуряющем напряжении провел всё это чертово лето. Толком и не отдохнул, как следовало бы нормальному человеку… Но сейчас, здесь, мне уже лучше. Я знаю, что это барбекю у Хейдена… всё тогда пошло совсем не так, как мы планировали. — Он осторожно коснулся пальцами полностью зажившей татуировки с гагарой на мощном бицепсе Ильи. Илья тут же, не удержавшись, демонстративно поиграл мускулами специально для него. — Точнее, пошло не так, как я этого хотел.       — Хм. Но я хочу того же, чего хочешь ты, так что ты правильно сказал: всё пошло не так, как мы хотели. Ты хотел им открыться, и я знаю, насколько это для тебя важно. — Шейн кивнул. Он слегка заерзал на коленях Ильи, борясь со смутным желанием зарыться с головой под одеяло, которое они скомкали в ногах. Илья принялся ласково поглаживать его кожу, вырисовывая пальцами узоры на кубиках пресса Шейна. Эти размеренные, ритмичные движения — привычка, появившаяся у Ильи еще много лет назад, — всегда действовали на Шейна магнетически. Когда Шейн окончательно затих, Илья тихо спросил: — Тебя ведь злят эти слухи, да?       Шейн глубоко вздохнул.       — Меня больше злит то, что я не знаю их конкретный источник. — Илья в недоумении сдвинул густые брови к переносице, и Шейн поспешил пояснить: — Я просто не понимаю, откуда этот придурок Диллон всё узнал. То ли это просто чьи-то случайные домыслы из интернета, которые удачно совпали, то ли… то ли кто-то близкий, кому мы глупо доверились, теперь треплет о нас своим грязным языком по всей лиге. — Он с трудом сглотнул вставший в горле сухой ком. — Может, это вообще кто-то из нашей собственной раздевалки.       Помолчав несколько долгих секунд, Илья твердо, веско произнес:       — У нас отличная, проверенная раздевалка, Шейн. Я слишком давно знаю этих парней. Я не думаю, что наши мужики способны на такое дешевое крысятничество за спиной капитана.       — Мне тоже хочется в это верить, — отозвался Шейн.       — Я могу аккуратно, без шума разузнать, — предложил Илья, и его голос сделался деловым, собранным. — Поговорю на днях с Вики и Марли. Они бы сами никогда в жизни нас не сдали, это исключено, так что это точно не они, но я спрошу, слышали ли они какие-то сплетни со стороны. Не думаю, что там что-то серьезное, но прощупать почву точно стоит. А тебе в свою очередь стоит нормально поговорить с Хейденом, — добавил Илья.       Шейну сразу стало совестно: это простое решение ведь лежало на самой поверхности, но ему из-за дурацкой гордости просто не хотелось в очередной раз грузить верного Хейдена своими бесконечными внутренними проблемами.       — И возможно, — осторожно продолжил Илья, подбирая слова, — возможно, пока мы во всем этом дерьме до конца не разберемся… раз уж эта ситуация тебя так сильно подкашивает и лишает сна, мы можем на время притормозить. Изменить наши медийные планы… отложить заявление…       Внутри Шейна от этих слов мгновенно закипело глухое, горячее раздражение; в такие моменты острого стресса нужные, правильные слова никогда не приходили к нему сразу, застревая в груди.       — Нет, всё не так… я совсем не этого хочу! Я не хочу останавливаться, Илья. Если честно, я уже до безумия, просто до физической тошноты устал прятаться от каждого шороха, — выпалил он на одном дыхании, и его глаза лихорадочно блеснули. — Жить в этом проклятом шкафу — вот что для меня настоящий, удушающий стресс. — Он издал короткий, резкий, слегка истеричный смешок, качнув головой. — Боже мой, какой же бред, а? Подумать только. Мне всё это время казалось, что я психую из-за пугающей перспективы скорого каминг-аута, а теперь я, оказывается, психую ровно по обратной причине — из-за того, что нас заставляют медлить.       — Это не бред, — мягко возразил Илья. И нерешительно — так, словно обдумывал это уже очень давно, — добавил: — И мне кажется, это не просто стресс. У тебя ведь тревожность, да? Ну, знаешь, этот страх… перед неизвестным?       Шейн сглотнул вставший в горле ком.       — Да. Майк… тоже об этом говорил. Наверное, я пока только учусь принимать этот факт и разбираться, что с этим делать.       Илья бережно потянулся рукой к шее Шейна. Из-за их позы угол получился немного неудобным, локоть затек, но само прикосновение его большой ладони все равно вышло невероятно нежным, транслирующим абсолютную защиту.       — Я понимаю. Прекрасно тебя понимаю.       — Знаю. — Шейн сделал глубокий вдох. — Ладно. Значит, будем с этим работать. Мне просто… нужно еще немного времени. Я сейчас физически не потяну мысли о лиге, обо всем этом гребаном интернете — только не на старте сезона. — Он улыбнулся, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Раньше он расшибся бы в лепешку, но скрыл бы их, однако рядом с Ильей давать слабину стало куда легче. — Но я стараюсь, обещаю тебе.       — Мы будем справляться с этим вместе, — подытожил Илья, и его ладонь на затылке Шейна мягко потянула его вниз для поцелуя.       Неделю спустя Шейн выиграл свой первый домашний предсезонный матч против «Торонто» и испытал от этого разгрома чистое, злое, почти мстительное удовольствие. Правда, эта короткая радость победы была неполной, с горьковатым привкусом: во-первых, Илья в этой выставочной встрече по решению тренера не играл, оставшись на трибуне, а во-вторых, Даллас Кент вообще трусливо не поехал со своей командой на этот неудобный выезд. Шейн сейчас много бы отдал, полжизни бы положил, чтобы сойтись с этим лощеным ублюдком лицом к лицу на чистом льду, в жестком силовом стыке.       Громкий скандал вокруг официальных обвинений Кента в сексуализированном насилии продолжал яростно бушевать в сети, окончательно и беспощадно расколов все консервативное хоккейное сообщество на молодых, разъяренных фанатов и упрямую, слепую старую гвардию, готовую прощать всё ради кубков. При этом ни руководство «Торонто Гардианс», ни верхушка НХЛ до сих пор никак внятно не отреагировали на официальные заявления нескольких пострадавших женщин и не применили к Кенту решительно никаких штрафных санкций. Шейн со спортивной горечью понимал изнутри этой системы: было крайне маловероятно, что Кент остался дома из-за поднявшейся шумихи в прессе. Скорее, его неприкасаемый статус франчайз-игрока и многомиллионный контракт просто позволяли ему цинично забивать на любые неудобные предсезонные выезды в другие города.       И хотя заслуженных ветеранов лиги частенько освобождали от изнурительных гостевых матчей, Илья на следующий день вместе с голодной молодежью укатил на автобусе на выставочную игру в Монреаль. Шейн с радостью остался в Бостоне, предоставленный самому себе, но смотреть прямую трансляцию поехал за город к Клиффу, где в гостиной собралась приличная, проверенная компания опытных игроков основы, освобожденных от кемпа.       Шейн сразу оккупировал отдельное глубокое кресло в углу, надежно, привычно дистанцировавшись от одинаково бурных пьяных криков и тактических возмущений своих партнеров по команде. Клифф, Вики и массивный Бенджи втроем с трудом втиснулись на старый кожаный диван — который явно никогда не был рассчитан на такие богатырские габариты, — а Паммел, Кармайкл и Хаммерсмит живописно, без курток рассредоточились по просторной комнате прямо на мягких креслах-мешках. Шейн, глядя на их согнутые позы, мимоходом подумал, что для измученной хоккейной спины это сущий кошмар и преступление.       Вокруг все громко орали на экран, спорили, парни уже шумно приговорили несколько шестерок холодного пива, и эта привычная, многолетняя рутина была Шейну настолько знакома, так глубоко въелась в его кровь, что в этом пивном полумраке чужого дома ощущался какой-то странный, потерянный и обретенный вновь домашний уют. Время шло, игра продолжалась.       Как и Бостон, Монреаль выставил на эту показательную игру в основном безусых новичков и проспектов из фарм-клубов. На их блеклом, суетливом фоне Илья имел просто смертоносное, подавляющее преимущество мастера. Драпо, прежний многолетний вратарь «Вояджеров», по окончании прошлого сезона наконец-то оставил лед, завершив карьеру в свои тридцать пять лет. Шейн искренне, злорадно радовался этому обстоятельству: одним из самых токсичных, гнилых и длинных языков в канадской раздевалке стало меньше. Теперь в створе у соперника испуганно топтался парень, едва вылезший из автобусов АХЛ. На табло стадиона безоговорочно горели 3:0 в пользу Бостона — чистый, сухой разгром.       Молодой Лука играл сегодня на левом фланге у Ильи, заняв прежнее, привычное место самого Шейна, и уже успел лихо отметиться голом и точной передачей. Каден монументальной стеной стоял в воротах «Медведей», не пропустив ни единой, даже самой шальной шайбы. На тусклом фоне остальных новобранцев эти двое выглядели на целую голову выше всей остальной массы.       После финальной сирены Илья, верный своей размашистой натуре, заложил издевательский круг почета по чужому льду, вовсю хохоча прямо в лицо монреальским трибунам. Стадион в ответ неистово, оглушительно освистывал его максимально неспортивную, сытую радость. Шейн едва заметно, одними уголками губ улыбнулся, когда оператор трансляции крупным планом выхватил Луку Хааса: парень катился следом за своим кумиром, глядя на широкую спину Розанова с немым, почти религиозным благоговением.       — Ты ведь теперь не особо часто видишь, как Роз играет вот так, со стороны, а? — подал голос Клифф, нарушая тишину комнаты. Он огромными горстями, точно экскаватор, засыпал в рот попкорн — к слову, это была уже третья большая миска за этот тягучий вечер. Клифф на полном серьезе, с глупым упрямством ветерана утверждал, будто кукуруза из микроволновки — это суперфуд для мышц. Разумеется, это была наглая, очевидная ложь, особенно с учетом того, что он щедро залил её тонной растопленного масла и засыпал химозным сырным порошком. — Должно быть, странное ощущение одиночества. Знаешь, когда мы в прошлые годы мотались по выездам, он в отелях вечно требовал включать матчи Монреаля. Я еще тогда, помню, думал, что этот русский ублюдок просто собирает досье на врага, — хмыкнул он, хрустя зернами.       Шейн весь вечер уныло, без всякого аппетита жевал сушеные водоросли из пачки. Он предусмотрительно прихватил их из дома, прекрасно зная, что в холостяцком жилище Клиффа никогда не найдется вообще ничего, что соответствовало бы его строгому, почти хирургическому рациону. Клифф, как и большинство профессиональных игроков, в вопросах еды целиком и полностью полагался на клубных нутрициологов на базе и личного шеф-повара. Дома он не держал даже банальных яблок. Весь его кулинарный мир ограничивался либо сухой вареной куриной грудкой, сиротливо разогретой в микроволновке, либо вот этим попкорном из пакета.       — Да, давненько такого не было, — негромко отозвался Шейн, глядя на экран через силу. В прошлом сезоне он из упрямства не пропустил ни одной игры, и в этом планировал удержать планку, так что он действительно целую вечность не смотрел на игру Ильи вот так — как обычный праздный зритель из кресла. — Пожалуй, Матч звезд двухлетней давности был самым последним разом. А если брать не эти выставочные шоу, а настоящие, официальные матчи — то и еще дольше. Словно в прошлой жизни.       — И каково это — видеть его там? — спросил Вики, наклонив голову и внимательно вглядываясь в лицо Шейна.       — Ну, если разбирать строго, химия между Сидом и Ильей в этой смене определенно хромает, — тут же выдал Шейн привычный, сухой профессиональный разбор, прячась за тактику, как за щит. — Они плохо сочетаются на скорости, вообще друг друга не читают с полуслова. Понятно, что Монреаль сейчас мертв и разница в классе нивелирует любые косяки, но я все равно удивлен. У нас с Сидом похожий стиль катания, но Илья со мной всегда взаимодействовал идеально, на каком-то подсознательном уровне.       Клифф и Вики дружно, раскатисто заржали, переглянувшись.       — Да нет же, придурок, — ласково, с тяжелым акцентом протянул Вики. — Мы тебя не про схемы спрашиваем. Мы спрашиваем, каково это — сидеть здесь и смотреть, как на льду убивается твой любимый человек? Что ты чувствуешь в этот момент?       Шейн внезапно осекся, чувствуя, как слова застревают в горле. В комнате стало слишком душно.       — Я… я не знаю, как на такое отвечать, — проговорил он, защищаясь. — Заведи себе интрижку с кем-нибудь из Женской хоккейной лиги, Вики, тогда сам мне расскажешь, каково это.       — Э-э! — громко, с наигранным испугом возмутился француз, яростно замахав ладонью перед лицом Шейна. — Я вообще-то добропорядочный женатый человек! И у моей Аманды куча неоспоримых достоинств, но профессиональный хоккей среди них точно не числится, слава богу! Так что эту тяжелую лямку в нашей семье суждено до конца тянуть мне одному, mon ami.       — Да ладно тебе, в женском хоккее все равно одни лесбиянки, — цинично фыркнул из своего угла Кармайкл, лениво крутя в руках банку. — Бля, пацаны, как же меня бесят эти выставочные матчи новичков. Чисто АХЛ смотришь, тоска смертная. Какой в этом вообще спортивный смысл? Топтание на месте.       Шейн молча опустил взгляд на потертый ковер под ногами. Он разулся сразу, как только переступил порог, потому что органически терпеть не мог ходить в уличной обуви в помещении, но остальные парни так и сидели в своих тяжелых кроссовках, вытянув ноги. Он мельком, с легким уколом раздражения подумал о том, сколько невидимой уличной грязи скопилось на этом полу, и по подошвам его тонких носков пробежало неприятное, щекочущее ощущение брезгливости.       — Эй, — громко, с неожиданной строгостью осадил его Клифф, ощутимо пихнув Кармайкла своим массивным плечом в бок. — Вообще-то далеко не все хоккеистки — лесбы, чувак. Что за бред ты несешь с умным видом? Некоторые девчонки просто любят и умеют играть в хоккей. При чем тут это?       Кармайкл недовольно насупился, огрызаясь:       — Но твоя племянница, которая играет, разве она не…       — Только попробуй сейчас что-то вякнуть про мою племянницу, — жестко, с опасной ветеранской хрипотой отрезал Клифф, и в его глазах промелькнуло нечто такое, что заставило Кармайкла мгновенно заткнуться.       Шейн медленно повернул голову, краем глаза изучая помрачневшего Кармайкла. Атмосфера в комнате на секунду натянулась, словно струна.       — Ладно, ладно вам, горячие парни, — примирительно, с легкой улыбкой вмешался Вики, поднимая руки. — Кончайте бодаться из-за ерунды. Наш капитан очень расстроится, если вернется из Канады и обнаружит, что мы тут поубивали друг друга в его отсутствие.       Шейн снова поспешно переключил все свое внимание на мерцающий экран. До конца третьего периода оставалось каких-то пять минут, и на льду в Монреале уже никто даже не пытался изображать видимость серьезной борьбы. Все просто доедали время. Илья лениво, по-кошачьи катился за чужими воротами и от откровенного безделья попытался эффектно перебросить шайбу через сетку, чтобы поймать ее крюком с обратной стороны — его фирменный трюк, — но предсказуемо, размашисто махнул клюшкой мимо. Он тут же запрокинул голову назад и покатился со смеху прямо на ходу. Телевизионная трансляция не уловила звук этого смеха, пока третья тройка монреальских новичков судорожно, в панике пыталась прижать шайбу ко льду у бортов, чуть не снесши при этом своего несчастного голкипера.       — Я обожаю смотреть, как играет Илья, — неожиданно для самого себя, глухо произнес Шейн в полумрак комнаты. Наступила секундная тишина. — Хоккей — это вообще лучшее, что было и есть в моей жизни. Это единственное, в чем я разбираюсь лучше всего на свете, понимаете? И видеть, как человек, которого я люблю больше всех на этой земле, занимается этим… занимается этим настолько круто и легко — это… это чертовски сложно описать простыми словами. Это как… ну… — Он вдруг запнулся, мгновенно борясь со вспыхнувшим желанием уйти в глухую оборону под прицелом стольких внимательных пар глаз. Он крайне редко, если вообще когда-либо в жизни, высказывался настолько обнаженно и откровенно перед такой большой спортивной компанией.       Иногда Шейну казалось, что он только и делает, что пытается всем доказать — самому себе, родителям, своему хренову терапевту, — что любит Илью ничуть не меньше, чем Илья любит его.       Илья проявлял свои чувства легко и громко, впрочем, как и в самые тихие, интимные моменты. Они могли находиться в раздевалке, забитой орущими по-медвежьи партнерами по команде, обливаться шампанским под прицелом десятков камер, и Илья без тени смущения мог перехватить Шейна за подбородок и втянуть в поцелуй. Или же они могли уединенно лежать под лучами солнца в загородном коттедже, абсолютно одни, и Илье даже не нужно было шептать заветные слова — ему достаточно было просто выдохнуть теплое, мягкое дыхание Шейну в кожу, чтобы тот каждой клеточкой ощутил, насколько он любим.       Илья вообще был мастером красивых, кинематографичных жестов. Когда случился тот первый слив в сеть, Илья, не раздумывая, прыгнул на ночной рейс до Монреаля и пошел напролом через свирепо-выкатившую шипы Юну Холландер, просто чтобы прорваться к Шейну. Он тогда прижал Шейна к стене и за секунды вернул ему почву под ногами — землю, которая, казалось, только что с треском разверзлась, — а Шейн просто безвольно позволил себя держать. Илья уговорил его переехать к нему, продал Шейну свою квартиру и фактически умолял его переделать там абсолютно всё, от планировки до мебели, лишь бы Шейну было комфортно.       Чтобы сделать Шейну предложение, Илья отыскал антикварную цепочку, идеально подходивший к единственной уцелевшей вещице, оставшейся от его матери. Шейн же в ответ вручил ему пачку юридических документов.       И вот теперь Илья давал предсезонное интервью канадским журналистам прямо у бортика — разумеется, без майки, разгоряченный после игры. Шейн через экран прекрасно видел, как намеренно, неуловимо его муж разворачивал свой мощный корпус к объективу камеры, демонстративно выставляя напоказ прессе свои свежие чернила на бицепсе. Гагара, взмывающая над темной водой. Его любовь к Шейну была буквально, пожизненно выжжена на его коже.       Илья определенно лучше умел показывать свои чувства всему миру. И команда, скорее всего, это тоже видела. Но Шейн работал над собой. Он честно пытался стать лучше. Перестать так сильно бояться.       Он больше не хотел идти по жизни, вечно прячась в тени.       В конце концов, эти парни теперь были и его друзьями тоже.       — Я люблю его в любом случае, с хоккеем или без, — произнес Шейн, — но без хоккея мы бы никогда не нашли друг друга. Понимаете? Хоккей подарил нас друг другу, когда мы были еще подростками. Всё остальное нам пришлось строить самим, с нуля, но в самом сердце, в самом начале всегда была эта игра, наша карьера. И для меня это до сих пор то, что я люблю делать больше всего на свете. Мы так глубоко понимаем эту игру, и иметь возможность любить человека, который… — Слова поддавались с трудом. Шейн отчаянно пытался сформулировать мысль, несмотря на тяжесть устремленных на него взглядов. — Наверное, если разложить по полочкам, всё довольно банально. Общие интересы. Общая страсть, призвание. В этом мире я не разбираюсь ни в чем лучше, чем в хоккее, и то, что Илья понимает его точно так же — это как еще один способ любить его. Это позволяет нам смотреть на мир одинаково. Никто не смог бы понять нас лучше, чем мы понимаем друг друга благодаря этому.       Он действительно думал именно так, пусть ему и не хватало красноречия. Для Ильи хоккей стал спасением от жизни, которой он никогда себе не желал; игрой, которую он обожал, которая дала ему друзей, семью и деньги, обеспечившие ему столь необходимую безопасность. Для Шейна хоккей значил ровно то же самое. Но вместе с тем для Шейна лед всегда был единственным местом, где он мог заявить о себе. Где он был настолько хорош, что никто и никогда не посмел бы усомниться, заслуживает ли он своего места, принадлежит ли он этому миру. Это оставалось правдой даже после того, как его насильно аутнули. Это оставалось правдой, даже когда его со свистом выставили из «Вояджеров». Шейну никогда не приходилось сомневаться в том, что на льду он дома — в отличие от всех остальных сфер его жизни, где он вечно грыз себя сомнениями. Чувствовать себя профи в своем деле — чертовски приятно, и Шейн не считал это эгоизмом или поверхностностью. И для Ильи это тоже было так: парню, которому слишком долго твердили, что он пустое место, ленивая бездарность и ничего не стоит, хоккей дал шанс доказать им всем, как сильно они ошибались.       Это была чистая взаимность. Через друг друга они научились любить спорт, которым занимались, еще сильнее — совсем иначе, чем прежде.       Конечно же, озвучить всё это вслух было бы слишком голой, непозволительной искренностью, как бы Шейн ни пытался выдавить из себя эти слова. Он уже внутренне сжимался от прикованного к нему внимания, а повисшая в комнате тишина затянулась настолько, что стала почти болезненной.       Клифф, который всегда — пусть порой и неуклюже — прикрывал Шейну спину, нарушил молчание первым.       — Чувак, — веско уронил он, солидно кивнув с каким-то слегка расфокусированным взглядом.       Вики тут же пихнул его локтем в бок:       — Ну ты и душный. — Вышло достаточно емко, чтобы вся комната, погрузившаяся было в глубокие думы, наконец облегченно выдохнула.       — Да нет, я серьезно! — моментально сориентировался Клифф. — Бля, пацаны, может, мне реально купить сезонный абонемент на матчи Женской лиги? Вдруг какая-нибудь из этих девчонок на меня западёт.       — Ага, раскатал губу, — фыркнул Кармайкл. Он сделал приличный глоток пива и продолжил сверлить глазами экран, хотя трансляция матча уже сменилась рекламой страхования.       Бенджи слегка толкнул Шейна в бок, отвлекая его от созерцания Кармайкла.       — Это пиздец как мило, чувак, — искренне улыбнулся он. — Вы двое просто тошнотворно милые.       — Кто бы говорил, — хмыкнул Паммел. — Напомнить, что ты выдал, когда они нам во всем признались? Что-то там про то, с каким аппетитом Роз наворачивает канноли в присутствии Холландера?..       — Хватит! — быстро оборвал его Шейн под дружное улюлюканье и гогот остальной команды. Щеки у него, скорее всего, предательски полыхнули. Клифф поднялся со своего места и тяжело потопал к креслу Шейна, чтобы по-медвежьи приобнять его за плечи, но Шейн тут же резко сбросил его руку. Клифф с грохотом расхохотался и отпрянул, ловко увернувшись от Вики, который попытался взять его в захват.       — Так, под эти сопли мне срочно нужно еще бухла, — простонал Хаммерсмит, с трудом отрывая задницу от кресла-мешка.       — И мне прихвати, — отозвался Кармайкл, нащупывая пульт. — Что там дальше по программе? «Эйсес» против «Коулз» уже должны начинать, да? — спросил он, яростно щелкая кнопками.       Шейн молча наблюдал за ним.       Удивительная штука. Когда Илья был рядом, Шейн почти всегда чувствовал себя частью этой команды сильнее за эти два сезона, чем за все семь лет в «Вояджерах».       Но когда он оставался один, всё почему-то становилось чуточку сложнее.

***

      На следующее утро Шейн встречал Илью дома. В эти тягучие минуты ожидания он ловил себя на глупом чувстве, будто он то ли преданный, побитый пес, который жалко пресмыкается у двери в ожидании любимого хозяина, то ли пресловутая, унылая жена военного, которая заламывает руки и часами вглядывается в мутное окно, судорожно выжимая кухонное полотенце.       Но Илья распахнул входную дверь с такой бешеной, искрящейся радостью и прямо с порога сгреб Шейна в охапку, впившись в его губы глубоким, сбивающим дыхание поцелуем, что Шейн тут же перестал казаться себе дураком. Весь его внутренний скепсис мгновенно растаял в этих горячих руках.       — Матч прошел нормально, но в командах куча изменений, — делился Илья в постели где-то через час. Они перешли на тот особый вид тихого, ленивого разговора, который почти всегда заводили после секса, если не отключались младенческим сном сразу же. Оба только из душа, кожа приятно охлаждала в местах соприкосновения тел, и от Ильи пахло не его привычным парфюмом, а шейновским средством для волос. Шейн глубоко вжился в этот родной запах. — Полно новичков. Но ничего. Мы отработали хорошо, сделали что советовали — прикинули и утвердили звенья. Теперь понятно, куда двигаться дальше. Это главное.       Шейн кивнул. В спальне царил полумрак: фасад дома надежно защищал комнату от света уличных фонарей. Они жили в пригороде, но даже за чертой города в их районе никогда не было мертвой тишины. До Шейна доносился гул проезжающих машин, далекий лай собак и — кажется — где-то совсем на горизонте глухо бухали залпы фейерверков.       Этот шум почему-то заставил Шейна вспомнить Вегас.       В роскошном пентхаусе Ильи после церемонии вручения наград НХЛ в далеком 2014 году звуки ночного города были точно так же приглушены, но лишь потому, что они тогда находились на высоте десятков этажей над землей, отрезанные от мира панорамными стеклами. В той далекой комнате было гораздо светлее, даже при выключенных лампах: разноцветные, ядовитые неоновые огни улиц расцвечивали сильное тело Ильи фиолетовыми и синими бликами, пока тот самодовольно, по-хозяйски нависал над Шейном и негромко звенел хрустальными бокалами, в которые щедро, наотмашь плеснул водки.       Шейн до сих пор, сквозь годы, отчетливо помнил тот сухой, обжигающий вкус алкоголя. Мерзкий, въевшийся в обивку запах сигарет. Тяжелую прохладу, сквозившую между ними, когда Шейн отчаянно пытался нащупать их общие границы, а Илья раз за разом жестко, цинично его отшивал.       Сейчас казалось почти невозможным, диким осознать, насколько круто изменилась его жизнь с тех пор. Насколько изменился он сам, Илья, их сумасшедшие отношения. Да даже этот гребаный хоккей теперь стал для них совершенно другим.       Шейн отыграл три предсезонных матча. Он вернулся на позицию центрального нападающего — туда, куда его определил какой-то безликий, стершийся из памяти детский тренер без малого четверть века назад. Четверть века… а центр площадки по-прежнему казался Шейну единственным местом, где он был дома. Пусть даже временами до него долетала отрезвляющая мысль, что играть ему теперь предстоит во втором звене.       Шейн сам хотел этого возвращения в центр и совершенно искренне уверял ЛеКлэра, что понижение в иерархии его не задевает. Но здесь, в темноте, прижавшись к Илье, он отчетливо вспомнил, каково это — носить на груди капитанскую «К» и быть единственным лицом всей франшизы. Жить в Монреале и видеть себя и свои клубные цвета на каждом перекрестке. По такой славе он не скучал, вообще ни капли. Но к собственному глухому ужасу, лежа на груди у мужа, Шейн вдруг поймал себя на мысли, что какая-то его часть всё же тоскует по железобетонной стабильности своей прежней жизни.       Ладонь Ильи мягко перебирала его волосы.       — Всё точно хорошо? — спросил он, когда Шейн замолчал больше чем на минуту.       Шейн слегка приподнял голову и поцеловал Илью в грудь.       — Да. Абсолютно. Просто… нащупываю заново почву под ногами. — Он всё еще мысленно блуждал по призракам Вегаса и вспоминал, каким глубоким, бесцветным одиночеством накрыло его в ту ночь двенадцать лет назад, поэтому выпалил вслух прежде, чем успел включить свои привычные внутренние фильтры: — Нам нужно рассказать команде.       — Рассказать? — переспросил Илья, на секунду нахмурившись, но тут же расслабился. — А, про нас?       — Да, — подтвердил Шейн. — Что мы вместе. Нужно открыться новичкам до того, как они… как они услышат об этом от кого-то еще.       Илья завозился под одеялом — этот шорох ткани отозвался в Шейне приятной дрожью.       — Разве мы не собирались подождать, пока утвердят официальную заявку на сезон? — тихо спросил он. — Чтобы рассказать только железной основе? Кого-то из мелких еще могут сослать в АХЛ с концами после первых игр. Ты ведь сам дергаешься из-за слухов, так что…       Шейн моргнул, а затем согласно кивнул:       — А, ну да. Пожалуй, так будет правильнее. Я об этом как-то не подумал. Ты прав, в этом есть смысл: чем меньше людей знает, тем меньше шансов, что кто-то сольет инфу журналистам. — В лиге, по раздевалкам и в командных самолетах, наверняка и так уже шептались. В прошлом году на Матче звезд и на паре международных турниров некоторые игроки косились на них очень неоднозначно. И теперь уже не один Шейн принимал на себя удары гомофобных подколок на льду. Многим парням откровенно не нравилось, насколько открыто Илья демонстрирует свою «дружбу» с Шейном, даже если они не подозревали, что за этим кроется нечто большее.       Шейн был открытым геем, так что любая его близкая связь с другим мужчиной автоматически попадала под микроскоп общественности — особенно со стороны тех хоккеистов, которые тему квир-сообщества за десять верст обходили. Сюда же добавлялся бесконечный поток сетевого бреда, преимущественно от безликих фан-аккаунтов, но порой просачивающийся и в серьезную спортивную прессу, где их постоянно пытались сосватать. Ну и, наконец, партнеры по команде.       Слухи ведь должны были откуда-то браться. Возможно, они летели отовсюду сразу.       И может быть, подумал Шейн, пришло время наконец сыграть на опережение.       — Я поговорил с Вики и Марли, — нарушил молчание Илья после долгой паузы. — Они согласны. Говорят, никто особо не треплется — по крайней мере, в открытую. Никто не слышал, чтобы пацаны крысили у нас за спиной. — Краем глаза Шейн видел, что Илья внимательно наблюдает за ним. Его щека плотно прижималась к груди Шейна, отчего лицо забавно сморщилось. Илья хмыкнул: — Слушай, а нам не всё равно?       Шейн перевел на него взгляд:       — На то, что люди сплетничают? — осторожно уточнил он.       Илья пожал плечами и подполз чуть выше по кровати, чтобы лучше видеть Шейна.       — Я тут думал, пока меня не было… Короче, я не уверен, что это до сих пор такая уж большая проблема. Ты уже открылся. Мы женаты. У меня хорошая рабочая виза, которую «Медведи» точно не аннулируют, потому что руководство и так в курсе про нас. Плюс у меня есть ПМЖ в Канаде. Так что я в безопасности. Мы оба в безопасности. И всё равно… — Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, его губы были обиженно поджаты. — Иногда я просто не знаю, что говорить малознакомым людям. Нет, на незнакомцев мне похуй, плевать, что они там думают, но на людей, с которыми я пересекаюсь, на тех же новичков… Мне хочется орать на каждом углу, как мне, блять, повезло, а вместо этого я официально заявляю в интервью, что я холостяк. Теперь меня уже начинают допытывать, почему я ни с кем не встречаюсь, и… я уже просто не знаю, что им отвечать, — закончил он упавшим голосом, раздраженно проворчав последнюю фразу.       Шейн опустил руку и положил ладонь Илье на бедро. Илья тут же перехватил ее, намертво переплетая их пальцы — почти до боли.       — Говори им всё, что посчитаешь нужным, — искренне сказал Шейн. В каком-то смысле это снимало с него колоссальный пласт ответственности — даже лежа в кровати, он физически ощутил, как с плеч свалилась гора. Ему даже хотелось, чтобы Илья взял это на себя. — Как я уже сказал, я просто не подумал про окончательный состав. Илья. Я никогда не заставлю тебя снова лезть в шкаф, особенно перед лицом собственной команды.       Илья поднял их сплетенные руки из-под одеяла и нежно прижался губами к костяшкам пальцев Шейна.       — Я готов подождать, — тихо произнес он. — Не хочу, чтобы пацаны из АХЛ разносили грязь по младшей лиге. Слышал, они там те еще суки.       — Значит, подождем, — спокойно согласился Шейн. Когда-то, всего несколько лет назад, сама мысль о том, чтобы предать их отношения огласке, казалась абсолютно невозможной. Дикой. А позже, когда они открылись близким и это принесло столько чистого счастья, мысль о том, чтобы снова прятать свою любовь, вызывала у него глухое отвращение.       Но, возможно, теперь, когда они женаты, когда они прожили бок о бок два года, когда всё встало на свои места — когда их жизнь казалась крепкой, надежной и нерушимой, — само понятие «шкафа» просто перестало иметь для Шейна прежнее значение.       Шейн слишком хорошо помнил времена, когда он прятался, врал, рыдал в туалетах, уткнувшись лицом в ладони, и ненавидел себя. Люто ненавидел. Прошлое никуда не денется. Но оно больше никогда с ним не повторится.       Единственное, что он по-прежнему ненавидел — это слухи.       — Я не хочу, чтобы мы меняли свое поведение, — подвел итог Шейн. — Никаких нежностей на публике, за исключением форс-мажорных обстоятельств, — это было их негласным правилом, за соблюдением которого следил исключительно Шейн. — Но… тебе всегда можно меня трогать, ладно? Брать за руку. Гладить по волосам. Ну, ты понял. — Он почувствовал, как к щекам приливает жар. Он упорно смотрел в потолок, но кожей ощущал, как Илья победно и довольно ухмыляется.       — И за шею сзади можно? — уточнил тот, оставив на костяшках Шейна еще серию звонких, мокрых поцелуев.       — Можно, — тихо откликнулся Шейн, и на его собственных губах наконец проступила улыбка. — Я тебя люблю. Это навсегда.       — Мой капитан, — воркующим тоном протянул Илья, тихонько рассмеявшись прямо Шейну в пальцы своим теплым дыханием.

***

r/hockey • 1 год назад пользователь u/TheUnofficalShilyaHollanov Празднование Кубка Стэнли 2018 — что вообще делает Шейн??? Привет! Я новенькая в этом сабреддите, но в хоккее я шарю (правда, пока не совсем поняла, как устроен этот сайт, сорян за косяки!). Короче, я здесь по делу: пересматривала эдиты в тиктоке и постоянно натыкаюсь на один момент с празднования Кубка Стэнли 2018 года, который никак не могу понять. Никто из тех, с кем я общалась в Тамблере/Твиттере, тоже не знает. Это происходит сразу после того, как Розанов воет — ну, вы все точно знаете эту знаменитую гифку. На некоторых общих планах видно, что после воя Роза Холлзи делает что-то странное: складывает ладони лодочкой у рта, и Роз после этого начинает ржать? Выглядит так, будто он греет руки дыханием или типа того? Большинство говорит, что он просто прячет рот от чтецов по губам, но жест какой-то слишком специфический? Я вообще не догоняю, но Розу явно всё понятно. Отдельного клипа я не нашла, но по этой ссылке на 0:17 очень четко видна его реакция. Есть идеи? Реддит, выручай! Комментарии (Сортировка: Лучшие) u/askmebouthockey • 1 год назад Привет, автор! Добро пожаловать на Реддит! Я раньше никогда не замечал этот жест, но блин, спасибо, что подсветила, я теперь сам заинтригован. Соглашусь со многими комментаторами ниже — это стопудово какая-то их собственная тема. Плохо видно, но то, как именно у него соединены большие пальцы, намекает очень прозрачно... К сожалению, без нормального звука мы никогда не узнаем, какую именно птицу он изображал и зачем. (И это чисто моё мнение, но это реально выглядит как какой-то их секретный шифр с Розом. Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь правду!) u/TheUnofficalShilyaHollanov ОП • 2 ч. назад Прошло пятнадцать месяцев, но НАРОД! Роз только что засветил свою новую татуировку в интервью после предсезонного матча, и это — барабанная дробь — сука, гагара??? Символ провинции Онтарио??? Родной провинции Шейна Холландера???? МММММ? Может, я притягиваю за уши, но блин, ребят! Возвращаясь к теме: возможно ли сымитировать крик гагары с помощью вот этого трюка с ладонями? Потому что это реально похоже на разгадку. | u/derKab • 1 ч. назад | Охренеть. Абсолютно возможно. Вот видео, где чувак показывает, как это делать — один в один то, что изобразил Холландер, если вы меня спросите! | u/MacEnin23 • 40 мин. назад | Ворвусь в тред добавить, что кусок из интервью, где Илья рассказывает про татуху, уже завирусился в тиктоке: tiktok.com/user28164673n3 . Цитата: «Поскольку мы запускаем Фонд Ирины, последние несколько лет я проводил лето в Канаде, работал и тренировался. Там эти гагары на каждом шагу! Я готов был поклясться, что они сидят на деревьях, но мне объяснили, что это физически невозможно. Перепонки на лапках, понимаете? Я не из тех, кто бьет татуировки только ради глубокого смысла, но эта, наверное, отчасти символизирует мою гордость за то, что мы сделали с Фондом. Ну и птицы мне нравятся. Они как упоротые утки, но с брачным криком, который звучит как жуткий волчий вой. Абсурд». | По-моему, тут есть что переварить. Во-первых, гагары обычное дело для Онтарио, но это водоплавающие птицы, а Илья в основном торчит в городе. Не то чтобы супер-странно, но забавно. Во-вторых, он отдельно выделяет, как ему нравится крик гагары… И в-третьих, пожалуй, самое главное (вы вообще уловили?): он говорит, что они звучат как волки! Во время чемпионского парада он завыл по-волчьи, а Шейн ответил ему криком гагары! Модераторы, закрывайте тему! Ответ найден! Это какой-то их внутренний прикол???? | | u/mudslidesmudslidehome • 30 мин. назад | Ладно, я вообще мимо проходила, но если это правда, то это пиздец как мило. | | | u/tinfoilhathollanover • 27 мин. назад | Это буквально лучшее доказательство, которое у нас, Холланов-трушников, когда-либо было и будет, а я изучаю их религиозно и академически с 2012 года. И КТО ТЕПЕРЬ СУМАСШЕДШАЯ, МАМА??? u/sghoop23_bm • 17 мин. назад Ужс, вы, ребята, уже засрали весь хоккейный твиттер, а теперь еще и на Реддит претесь? Нельзя просто валить обратно в свой тамблер и оставить остальных в покое? | u/tinfoilhathollanover • 13 мин. назад | Нет ❤️ и вообще, обернись, я уже у тебя в ленте❤️❤️