god, save me

♰

Большие часы лениво тикают за спиной дрожащего мальчика, пока часовая стрелка бьет полночь. Гониль тихо стоит на коленях у подножия монастырского распятия — мраморного изображения Иисуса всего в нескольких футах над его головой. У него вырывается икота, и с каждой тикающей секундой его тело все сильнее сжимается в комок. Он крепко сцепляет пальцы и с такой же силой зажмуривает глаза. Его голос звучит пронзительно, пока он пытается заглушить свои всхлипы, а призраки молитвы осторожно ложатся на его язык. Слеза скатывается из-под ресниц, повторяя кровь, стекающую с пальцев Иисуса. Гониль резко дышит; порывы воздуха режут и царапают горло, пока он пытается дышать тем немногим, что осталось от его жизни — теми крохами рассудка, что ускользают сквозь пальцы, уплывая из его умоляющих рук. Однако его прерывистые вздохи способны лишь задуть свечи, что сиротливо стоят на алтаре под ним, украшенные цветами и четками. Без какого-либо предупреждения тело подкашивается под собственным весом, и его колени с треском опускаются на деревянный пол. С хриплым вздохом Гониль поднимает голову, чтобы озвучить одну последнюю мольбу: — Иисус… Господи,… пожалуйста. Спаси меня.

♰

Почти семь часов утра, а в животе бедной девочки уже поселилось гнетущее чувство. Ее ногти были искусаны до крови и покраснения, поэтому вместо них она щелкает по маленькой бирке на ручке своего чемодана. Джун идет за священником по широкому, залитому солнцем коридору. Он вертит в руках связку заржавевших ключей, пока его туфли цокают по плиточному полу, а флуоресцентные лампы с каждым шагом отражаются от его каблуков. Джун наблюдает за тем, как золото прыгает и мерцает рядом с мужчиной, и думает, не сгрыз ли он тоже свои ногти. Окна забраны решетками с медными ромбами, которые закручиваются посередине. «Возможно, они были бы красивыми, если бы не были такими старыми», — думает Джун. Возможно, они казались бы менее удушающими, если бы не были так очевидно заперты и вставлены в рамы. Эти ромбы напоминанают Джун. Зарешеченная, тесная, запертая и удушающая. Вырванная прямо из внешнего мира. Джун никогда не думала, что действительно окажется в подобном месте. Угрозы — лишь слова на ветер, думала она. Отец никогда не говорил серьезно, наивно предполагала девушка. Но она ошиблась. Ошиблась, как и во всем остальном, что, казалось, шло наперекосяк. Она была неосторожной — глупой и неосторожной, и теперь она собрала вещи и тащит свою жизнь по душному коридору с засохшими потеками отбеливателя и тюремными занавесками. «Какая забавная шутка», — думает она. Это на самом деле заставляет ее рассмеяться. Потребовался всего лишь один шаг слишком далеко влево. Одно случайно вылетевшее слово. Одно решение в противоположном направлении — чтобы ее выбросили вон. Не то чтобы она была сложной. Она не грубая, не жадная, не шумная, не дерзкая, не проблемная, не извращенная — по крайней мере, не открыто. У нее даже развлечений никаких нет. Она просто… просто… девочка. Она девочка. Вот и все. Ей нравится, когда волосы касаются плеч. Когда ее губы гладкие и розовые. Когда рубашка сидит на ней хорошо, а брюки облегают бедра. Ей нравится, когда ее голос звучит мягко. Когда слова ложатся на язык именно так, как ей хочется. Когда она решает быть услышанной, и когда другие готовы ее слушать. Ей нравится, когда к ней проявляют уважение. Уважение, которое она сама неустанно отдает. Ей нравится, когда ее нужды удовлетворяются, ее желания учитываются, а ее мечтам потакают, вместо того чтобы их игнорировать. Ей нравится, когда ее видят, но не оценивают. Ей нравится, когда ею наслаждаются, но не судят. Ей нравится тишина, когда вокруг шумно. Тепло, когда холодно. Самые обычные вещи. Сносные вещи. Вещи, которых у нее не может быть. Вещи, которые вырывают у нее из рук. Вещи, в которых ей отказывают. Потому что она девочка. Она девочка. Но Бог не хотел, чтобы она ею была. Девичество не входило в планы Бога. Нет. Божьим планом было вот это. Наверное. Божьим планом был засохший гель, протянутый расческой и размазанный по ее обнаженному лбу. Обветренные губы и помятые рубашки на пуговицах. Классические брюки, которые врезаются в промежность и делают задницу плоской. Божьим планом был голос, перехваченный стыдом. Запутавшийся и связанный страхом, который вплетается в ее вены, через кровоток проникая на ее язык. Она не получает уважения. Не тогда, когда кадык ходит ходуном в ее горле. Не тогда, когда ее слова дрожат. Ее нужды игнорируются, ее мечты втаптываются в сточную канаву, ее уверенность рушится, а нервы взрываются изнутри. Она не сложная. Она не высокомерная, не неряшливая, не инфантильная. Она просто мальчик. Мальчик, который «так и не научился быть мужчиной». Мальчик, который им не станет. Девочка, которая никогда ею не будет. Вот и все. Это все. Богу это не нравится. Отцу это не нравится. Поэтому она спотыкается на каждом углу, на каждом повороте и, в конце концов, едва не падает при виде двери. Двери с большим ржавым замком, таким же ржавым, как и та отвратительная связка ключей, которую крепко зажал в своих сморщенных руках священник. Преподобный останавливается, разворачивается на своих начищенных каблуках, слегка дергает за золотое кольцо и протягивает Хёнджун ключ. — Пожалуйста, не потеряй его, — говорит он. Голос у мужчины хриплый. Вероятно, сорванный бесчисленными проповедями. Потрепанный исповедями и отфильтрованный молитвами. Его глаза ввалившиеся, неподвижные, но при этом невероятно проницательные. Хёнджун вздрагивает, пытается прикрыть глаза волосами, хмурится, когда пальцы натыкаются лишь на кожу, — и берет ключ.

♰

— Ким Чонсу — ты ублюдок! Гониль бросился к окну, а карандаши и книги полетели с его коленей, когда он вскочил со своего рабочего стула. Чонсу фыркнул: — Нууу, это не очень вежливые слова, мистер Ку. Чонсу уперся ногами в кирпичную кладку, натягивая школьную форму в попытке протиснуться через узкий проем. Гониль дернул его за предплечья, тоже изо всех сил пытаясь затащить парня внутрь. — Какого черта во имя всего святого ты лезешь на здание средь бела дня?! Чонсу рассмеялся, когда его колени уже уперлись в подоконник, а руки ухватились за внутренние стены комнаты, пока он переводил дух. — Ты говоришь так, будто я Человек-паук или кто-то в этом роде. Гониль ущипнул младшего за ухо, окончательно втаскивая его в комнату: — Ой, слезай оттуда, идиот! Ты навлечешь на нас неприятности. — Я скучаю по временам, когда ты меня уважал, — протянул Чонсу, изображая фальшивую обиду на своем самодовольном лице. — Я бы уважал тебя, если бы ты не был таким неосмотрительным… — проворчал Гониль. Улыбка быстро вернулась на лицо Чонсу; он отряхнул свои брюки цвета хаки и сел, чтобы снять туфли. В словах Гониля чувствовалось какое-то родство. Несмотря на явные нотации и неодобрение в тоне старшего, Чонсу находит это утешительным. Стоит сказать, что здесь вообще было не так много вещей, которые Чонсу считал бы «утешительными». Наверное, все дело в привычном укладе. Постоянное ворчание. Неустанное подтверждение того, что в отличие от большинства здешних людей, Гонилю не плевать. Старший парень ни в коем случае не наказывает его. Он не стыдит и не высмеивает его за ошибки. Скорее, он направляет его — относится к нему как к кому-то, за кем нужно присматривать. Но не охранять под замком. Чонсу полагает, что он ему как брат. Хотя, возможно, это лишь потому, что считать его отцовской фигурой было бы слишком жалко, даже для Чонсу. Не то чтобы он не думал об этом, впрочем. И несмотря на его слова — несмотря на его тон — он знает, что Гониль относится к Чонсу точно так же. Или, по крайней мере, он надеется на это. Это тоже звучит жалко. Чонсу отбрасывает свои туфли в сторону, что, конечно же, вызывает смешок у Гониля. И, разумеется, от этого Чонсу улыбается еще шире. — Убери их с дороги. Новому студенту понадобится это место, чтобы разложить вещи. Ах, их новый сокамерник. Их двоих предупредили всего за два дня до этого о грядущем пополнении в их скромной «обители». Преподобный Со пришел к ним с энтузиазмом пятнадцатилетнего домашнего кота и просто сказал: «Освободите место». В тот момент Чонсу закатил глаза, а Гониль принялся за уборку. Идея о новом соседе по комнате не была ужасной, но и отличной ее точно нельзя было назвать. В понимании Чонсу, новый сосед мог означать одно из двух. Либо еще один повернутый на Библии святоша, который будет щипать Чонсу за руку каждый раз, когда тот озвучит какую-то мысль. Либо социально дезориентированный щенок, которого, скорее всего, притащили сюда против воли. Первый вариант, конечно, раздражает, но, вероятно, стал бы облегчением для Гониля после стольких лет «возиться» с Чонсу в одиночку. В то время как второй вариант — хоть и тоже раздражающий — мог бы стать плюсом для Чонсу. Он, конечно, не пророк, но не помешало бы заняться чьим-то спасением. Особенно ради кого-то, кому вот-вот предстоит либо промывка мозгов до полного подчинения, либо пытка до умопомрачения. Либо и то, и другое. Хотя, что касается условий проживания, кем бы ни был этот парень, его ждет тот еще «сюрприз». Чонсу до сих пор помнит день, когда сам сюда переехал. Раньше он никогда не находился в особо религиозной среде. Родители водили его в церковь, когда он был совсем маленьким, но быстро забросили это дело. И только когда Чонсу стал «проблемным», они всучили ему в руки Библию и упекли сюда. Если не брать в расчет оцепенение от шока, когда ты в тринадцать лет остаешься почти совсем один, зная, что твоя собственная семья предпочла бросить тебя вместо того, чтобы просто поговорить как с нормальным человеком, — Чонсу больше всего был потрясен удручающим состоянием этого места. Мало того, что он был ошарашен тем, как много скульптур и картин с мертвым, истекающим кровью, истощенным Иисусом украшали здание (он насчитал 36), так еще и жилые помещения были просто оскорбительными. Из труб редко течет хоть что-то, кроме холодной воды, обои держатся из последних сил — Бог знает, когда в последний раз кто-то проверял стены на плесень, а полы изуродованы вздувшимися панелями и торчащими гвоздями. Чонсу удивлен, как все студенты до сих пор живы и никто не умер от инфекции в ноге. Не дай Иисус кто-нибудь забудет надеть домашние тапочки. Что касается первых впечатлений, Чонсу не был впечатлен. Не то чтобы его взгляды изменились, он просто привык к этому — или привык настолько, насколько можно привыкнуть, принимая холодный душ каждый день. И, похоже, присутствие Гониля помогало. Чонсу не знает, как Гониль продержался так долго, живя подобным образом. Когда младший только приехал, Гониль сидел за своим маленьким деревянным столом и учился как прилежный мальчик. Он помог Чонсу с багажом и его рюкзаком с покемонами, смахнул пыль с матраса и помог застелить кровать. Он даже одолжил Чонсу пару сандалий, когда узнал, что тот не взял свои. Он был добрым, внимательным, аккуратным, организованным, преданным делу, заботливым — но самое примечательное, он был дитя Божьим. В ту ночь старший мальчик свернул небольшое одеяло и постелил его на пол у изножья своей кровати. Он опустил свое тогда еще маленькое тело на пол, наклоняясь вперед с той тщательностью, которая, как был уверен Чонсу, приобреталась в течение некоторого времени. Гониль предложил Чонсу одеяло, маленькое и сложенное, как и то, что было под ним; Чонсу тихо отказался. И ночи продолжались в том же духе. Даже когда стены облуплялись, когда краны в душе замерзали, а половицы вздувались, Гониль упорствовал. Даже когда дни становились длиннее, ночи — все более оглушительными, а основания коленей Гониля становились ноющими и затекшими с каждой пройденной молитвой — он никогда не разжимал рук. Никогда не откладывал книгу — никогда просто не ложился в кровать и не спал так, как, Чонсу знал, ему хотелось. Отдыхал так, как, Чонсу знал, ему было необходимо. Вот почему Чонсу знает, что они разные. Вот почему Чонсу понял, что никогда не наступит день, когда Гониль наконец поймет, что именно сводило Чонсу с ума. Не просто комнаты, не просто окна с решетками и запертые двери, а оскорбительность всего этого. Сама идея. Идея о том, что что-то из этого — массивные четки, отредактированные писания, окровавленные пророки, свисающие с каждого потолка, наблюдающие за ним, требующие от него чего-то, демонизирующие его — решит хоть одну проблему. Хоть какую-то часть его существа, которую посчитали достаточно никчемной, чтобы выбросить. Это было жестоко. Это было отвратительно. И Чонсу было невыносимо больно думать об этом. Он знал, что ему еще долго отсюда не выбраться, и знал, что с каждой минутой его пребывания здесь маленькая частичка его самого ускользает прямо сквозь треснувшие кирпичи над кроватью. Волочится по монастырским полам и кладбищенской траве. Выжимается из него, как дешевое вино в золотом бокале. Заталкивается ему в глотку вместе со всеми его приглушенными криками — как кровь Христова. Он устал от этого — он терял рассудок. И ему было еще больнее сознавать, что Гониль чувствует то же самое, и что он никогда об этом не скажет. Не тогда, когда его губы запинаются на стихах, которые он пытается заучить, словно он верит в них, словно он думает, что верит. Не тогда, когда его руки замирают у сердца, когда он крестится — словно проверяет, подает ли оно признаки жизни. Словно он сам не может понять, здесь ли он еще, или его затуманенный догмами разум обманул его. Даже когда его тело сдается и плечи опускаются вперед. Когда он сгибается пополам и раскрывает молитвенно сложенные ладони, чтобы зажать себе рот — ровно настолько, чтобы заглушить свои рыдания. Ночью, когда он думает, что Чонсу спит. Когда он задается вопросом, почему Бог его не слышит. Несмотря на все это, Гониль никогда не менялся. Хотя Чонсу полагает, что и сам он тоже не изменился. Он все еще замирает от шока, когда смотрит в потолок и позволяет будильнику надрываться в ушах, пытаясь убедить себя, что это все еще сон. Ему все еще нужна помощь, чтобы поправить матрас и застелить кровать. Он все еще носит сандалии Гониля. Чонсу просто интересно, кто из них сломается первым. Или, может быть, они оба уже сломались. Он не уверен. Гониль наклоняется под свой рабочий стул, собирая карандаши и ручки, которые пали жертвой его недавнего испуга. — У бедняги едва хватает места для кровати, — вздыхает он. Чонсу осмотрел маленький уголок комнаты, где вскоре должен был поселиться их одноклассник. То, что общежитие не впечатляло, не было ложью, но этого всегда было ровно достаточно, чтобы удерживать двоих парней на плаву. Насколько знает Чонсу, появление третьего соседа может превратить первый круг ада в седьмой. Но прежде чем Чонсу успевает оторвать себя от пола и подняться на ноги, их прерывает звон ключей и скрип дерева за дверью. «Вспомни солнце, вот и лучик», — думает Чонсу. Дверь со стоном открывается, ржавый металл натягивается на петлях, а шурупы скрипят. С золотым кольцом для ключей, болтающимся на пальцах, мальчик робко застывает в проеме старой двери. Его ноги напряжены, ступни словно приросли и пустили корни в том самом месте, куда он их поставил, когда отпирал дверь. Его свободная рука замерла на дверной ручке; пальцы у него тонкие и длинные, а ногти воспаленные и неровные, скорее всего, искусанные от тревоги. Словно подтверждая эту мысль, мальчик опускает голову, и покрытые гелем волосы остаются неподвижными, когда он кланяется на девяносто градусов вперед: — Здравствуйте, я ваш новый сосед по комнате. Его голос едва слышен — по крайней мере, оттуда, где Чонсу сидит на корточках у изножья своей кровати. В его словах чувствуется легкая растяжка, акцент, по всей видимости, он из очень далекого отсюда места. Мальчик едва не хнычет, поднимая взгляд, и глаза обоих парней следят за его движениями. Осторожно поднявшись со стула, Гониль отвечает на поклон младшего: — Рад знакомству. Я Гониль. Мальчик снова опускает взгляд, а его тонкие пальцы все еще крепко сжимают серебряную дверную ручку. — Х-Хёнджун, — бормочет он в ответ. Это имя странно слетает с губ парня. Оно словно липнет к зубам и цепляется за язык на выходе. Оно звучит чуждо в его устах — даже для Чонсу, который до этого слышал от мальчика всего пять слов. Но решив лишний раз не вводить парня в стресс, Чонсу не задает вопросов. В конце концов Гониль разворачивается на каблуках, переводя взгляд на Чонсу. Понимая этот знак, Чонсу поднимается с пола и делает ответный небольшой поклон: — Чонсу, — представляется он. В глазах Хёнджуна читалось что-то болезненное, пока Гониль — как и подобает радушному хозяину — продолжал говорить. Что-то такое, чему Чонсу не мог дать названия. Что-то, что началось, очевидно, задолго до сегодняшнего дня. Гониль берет багаж младшего и закатывает его в комнату. Хёнджун закрывает за собой дверь, следуя за Гонилем. Чонсу отходит в сторону, смахивает пыль с матраса Хёнджуна и помогает Гонилю застелить кровать их нового соседа. Хёнджун так и не отошел от дверного проема, его пальцы едва касаются замка. Он почти утыкается лбом в дверь, неловко ссутулив спину. Медленно он отстраняется от поверхности; спина остается выгнутой, голова — опущенной, но на этот раз он поднимает глаза. И снова — боль, отчаяние, природу которых Чонсу не может разгадать. Взгляд Хёнджуна встречается с его собственным, и парень нерешительно переминается с ноги на ногу. Чонсу делает вдох. Значит, вариант номер два.

♰