god, save me

♰

— О Боже… я дышать не могу. Сынмин замер на третьей ступеньке небольшого лестничного пролета, обхватив рукой перила, а вторую ладонь прижав к низу живота. — Я так объелся… Джуён фыркнула, похлопав Сынмина по пояснице с притворной жалостью: — Ой, да ладно тебе. Нам остался всего один этаж, просто соберись. Она убрала руку, подалась вперед и продолжила подниматься по лестнице. Сынмин попёрхнулся от возмущения: — Тебе легко говорить! Я съел все твои овощи только ради того, чтобы твоя задница не нажила неприятностей! Сынмин продолжал идти вплотную за ней, шумно переводя дух в промежутках между словами. — Эй, ты же знаешь, что я не могу их есть! Меня бы вывернуло прямо на стол, и всем испортило бы завтрак. Ты этого хотел? — спросила Джуён, подняв бровь чуть ли не до середины лба. Сынмин прыснул: — Да тише ты, пока матушка Нэн тебя не услышала. Я не собираюсь снова получать из-за тебя нагоняй. Джуён закатила глаза. Боль от резкого щелчка для неё к этому моменту стала уже чем-то естественным. Пульсация от удара по верхней губе — делом довольно привычным. Не то чтобы она была не против наказаний, у неё было столько же моральных принципов, сколько и у любой другой девочки, просто она, похоже, с этим свыклась. Матушка Нэн — глава женского корпуса — никогда не жаловала Джуён. Ну, впрочем, как и сестра Су, матушка Чхве, миссис Ян или вообще любой, у кого была хоть капля власти. К этому Джуён тоже относилась спокойно — ей не нужно было, чтобы они её любили. Потому что сама она их ни капли, черт возьми, не переваривала. — Я серьезно, между прочим! Я больше не вынесу этих наказаний после уроков. Они отстойные! — прощебетал Сынмин, ткнув Джуён в бок. — Не взваливай это на меня! — Джуён с нажимом шлепнула Сынмина по пальцу, отгоняя его на другой край лестницы. — Я не виновата, что ты отстриг все свои волосы и довел матушку Чхве до аневризмы. Сынмин прищурился, закрыл рот и перешагнул через последние несколько ступеней. «Справедливое замечание», — подумал он. Это был один из тех редких разов, когда мальчик действительно мог сказать, что сам накликал на себя беду. Если не считать слишком громкого хихиканья с Джуён после отбоя и редких ругательств, Сынмин никогда не делал ничего «плохого». Хотя Джуён это часто раздражало, идти против правил было не в характере Сынмина. Будучи ребенком, он никогда не видел ничего веселого в том, чтобы переступать черту. «За чертой» — это место, куда уходят плохие люди. «За чертой» — это там, где тебе больно, где тебя наказывают. Сынмин никогда не видел причин позволять себя наказывать. И он продолжал жить так очень долгое время. Так было до тех пор, пока он не понял, что наказание, возможно, оставалось единственным, что отделяло его от того, кем он был на самом деле. Когда он переехал в общежитие, Сынмину было четырнадцать лет. Ему было четырнадцать, когда его семья решила, что пришло время строить его отношения с Богом. Ему было четырнадцать, когда он встретил Джуён, и четырнадцать, когда они стали друзьями. Сынмину было пятнадцать, когда он узнал, что Джуён и их подруга Кюджин целовались за садовым сараем, и когда он пообещал Джуён, что никому не расскажет. Ему было пятнадцать, когда он осознал, что Богу плевать, что Джуён — девочка и Кюджин — девочка. Потому что Бог любит всех, и Сынмин тоже любит Джуён. Ему было шестнадцать, когда сестра Су сказала, что ему нужна новая юбка, потому что Сынмин слишком высокий и ему нужно что-то подлиннее, ниже колен. Ему было шестнадцать, когда он спросил Джуён, любит ли Бог трансвеститов тоже, или это серая зона. Шестнадцать, когда он стащил ножницы со стола миссис Ян и решил, что, возможно, «за чертой» — это как раз то место, где Сынмину необходимо быть. Будет он за это наказан или нет. Причинит это ему боль или нет. Потому что Сынмин не думал, что существовало что-то, способное ранить сильнее, чем это. Сильнее, чем длинные пряди волос, лезущие в глаза. Сильнее, чем церковные чулки, царапающие кожу до самых бедер. Сильнее, чем врезающиеся бретельки бюстгальтера и дурацкие тесные трусы, тянущие волосы на лобке — его дурацкие, глупые, чертовы тесные трусы. Ничто не могло быть меньшим наказанием — ничто не ранило сильнее. Ничего не было хуже. Ничего. Сынмин поймал себя на мысли, что ему, пожалуй, теперь тоже плевать на щелчки по губам от монахини. Джуён залезла в карман юбки и достала серебряный ключ, когда они наконец вышли из лестничного пролета в коридор. Они прошли немного, прежде чем добраться до своей комнаты. Джуён покрутила ключ в руке и вставила его в замок. Она подергала его, провернула и подергала снова — щелчок. Наконец она надавила на металлическую ручку и толкнула дверь. — Какого хрена ты творишь? — Джуён потеснилась в дверях, давая возможность Сынмину заглянуть через её плечо с любопытным и одновременно осуждающим выражением лица. На другом конце комнаты Джисок замерла с широко раскрытыми глазами, вытянув руки и изо всех сил пытаясь донуться до верха оконной рамы. Вздрогнув от испуга, она опустилась с цыпочек и повернулась к младшим, уронив руки по швам. — Господи, вы напугали меня! — пискнула она. — Я думала, это монахиня. Джуён почесала щеку: — Это не ответ на мой вопрос. Рядом с ней Сынмин высунул палец из-за волос Джуён, указывая вперед: — Почему окно открыто? Джисок робко потерла шею, елозя левой ногой по правой голени чуть выше носка. — Потому что… — старшая девушка замялась, её взгляд метнулся к полу. Сынмин проследил за её глазами — под кроватью сиротливо лежал помятый галстук. Сынмин ахнул: — Чонсу! Палец Джисок тут же взлетел к губам, затыкая мальчика пронзительным «тсс!». — Закрой дверь! Закрой дверь! Джуён покачала головой и направилась к Джисок, а Сынмин развернулся на каблуках, чтобы закрыть и запереть старую деревянную дверь. Теперь, когда появились еще две пары рук, Джисок снова попыталась дотянуться до металлических прутьев оконной рамы. Сынмин — самый высокий из троих — потянулся из-за спины Джисок и рванул раму на себя. Джуён — самая сильная из троих — перехватила её у Сынмина и захлопнула. Потребовалось несколько рывков, но в конце концов железо ударилось о маленький паз и встало на место, возвращая то, что должно было быть неприступной конструкцией, в исходное состояние. — Как он вообще умудрился его открыть? Он что, плоскогубцы с собой притащил? — фыркнула Джуён. Джисок — самая влюбленная из троих — поправила шторы и задернула их, блокируя утренний свет и погружая комнату во мрак. — Я не знаю, наверное, он просто сильный, — сказала она, слегка улыбаясь при этих словах. — Ага, конечно, — Сынмин причмокнул губами, закатывая рукава и расправляя плечи. — Но такой же ли он мужественный, как я? Джисок рассмеялась, похлопала младшего парня по бицепсу и покачала головой: — Боже, конечно, нет!

♰

Пока Хёнджун раскладывал вещи, трое парней почти не разговаривали. Чонсу был занят домашкой — «той самой, которую он должен был сделать еще вчера», как подметил Гониль, — пока старший приводил себя в порядок перед началом дня. Время от времени Гониль выходил из ванной с зубной щеткой во рту, чтобы взять что-то из одежды. И все же этот час прошел почти без какого-либо взаимодействия между ним и их новым соседом по комнате. Если не считать того, что Хёнджун представился и поблагодарил Гониля за помощь с багажом, он больше вообще ничего не сказал. Чонсу какое-то время разглядывал его — с любопытством или осуждением, сам не зная. Но Гониль прекрасно понимал намеки и видел, что Хёнджун не настроен на беседу, поэтому уважал это. И он думал, что Чонсу тоже поймет, ведь тот был точно таким же, когда только приехал сюда. Уставшим, тихим и, скорее всего, напуганным до глубины души. Ни для кого не секрет, что Чонсу здесь не нравится. Хотя они вдвоем близки — всегда были близки, — они мало в чем соглашаются друг с другом. Чонсу не всегда слушается начальство; Гониль слушается. Чонсу сдает экзамены на самый минимум; Гониль — на максимум. Чонсу оставляет постель незаправленной по утрам; Гониль заправляет свою в ту же секунду, как звонит будильник. Чонсу не всегда верит в слово Божье; Гониль, конечно же, верит. Гонилю больно думать о том, будет ли Чонсу наказан, когда всему придет конец. Он не уверен, знает ли об этом Чонсу и оценил бы он это вообще хоть когда-нибудь, но Гониль молится за него. Каждый день и каждую ночь. Когда тот тайком выбирается через окно и ошивается в женском общежитии, Гониль молится за него. Когда он всуе упоминает имя Господне или говорит пошлости, Гониль молится за него. Когда тот не высыпается, с трудом заставляет себя поесть, и когда его эмоции обрушиваются на Гониля — умышленно или нет, — Гониль молится за него. Справедливости ради, Гониль молится о многом. Однако это не отменяет того факта, что Чонсу ему дороже всех на свете. Как бы он ни переживал за младшего, сколько бы ни лежал без сна по ночам, оттягивая и щелкая резинкой на запястье и представляя тот день, когда Чонсу может быть обречен гореть в вечности, Гониль восхищается Чонсу так, как, кажется, никогда не восхищался ни одним живым человеком. Несмотря на все его недостатки, несмотря на его желание сойти на неверный путь, Гониль надеется, что однажды у него будет такой сын, как Чонсу. Он надеется, что его сын будет гордиться собой, даже когда другие будут сыпать критикой. Он надеется, что тот сможет постоять за себя, когда мир попытается его сломать. Он надеется, что у него хватит смелости однажды сбежать из такого места. Он надеется, что у него будет воля прожить ту жизнь, которую Гониль никогда не проживет. Жизнь, которую Чонсу собирается прожить. Жизнь, которая приведет его куда-то. Конечно, его сын принял бы Христа, как это сделал Гониль. Конечно, его сын говорил бы вежливо и убирал бы за собой, как это делает Гониль. Гониль просто молится, чтобы у него было чувство собственного достоинства. Молится, чтобы он не позволял другим пользоваться собой. Молится, чтобы ему не приходилось обращаться к мысли о спасителе ради руководства, когда больше никто не хочет его спасать. Когда никто не может его услышать — когда Бог не может его услышать — так, как слышит Гониль. Так, как не слышит Чонсу. В такие моменты Гониль понимает, что есть вещи, которые ты не можете иметь, когда ограничиваешь себя рамками религии. Но даже в эти мгновения Гониль не может убежать от страха, который в него вбили. От судьбы, что повисла над его головой, угрожая забрать его. Он не смог бы отпустить свои тревоги, даже если бы попытался. Даже видя всю ту манящую свободу, которую источает Чонсу, Гониль не может избавиться от голоса, предупреждающего его о будущем. Он не может позволить себе свободу — он не может позволить себе проклятие. Тем не менее, Гониль ищет руководства у Господа, и, независимо от того, получит он ответ на свои молитвы или нет, он может примириться с тем, что есть те, кто выбрал жизнь без присутствия Бога. Останется ли этот парень с церковью или нет, Гониль может принять тот факт, что Чонсу вырастает хорошим человеком. И этого достаточно. Гониль еще раз ополоснул лицо водой и слегка похлопал по щекам, прежде чем выйти из ванной. Хёнджун сидел на корточках перед комодом, аккуратно складывая свои вещи и убирая их внутрь; Чонсу был примерно там же, где он его и оставил. — Я пойду вниз, подготовлю все к утренней службе. Чонсу покрутил в руках карандаш и поднял большой палец вверх, едва отрывая глаза от тетради, пока старший отпирал дверь. Хёнджун взглянул из-за плеча, все еще сидя на полу, и спросил: — Уже? Было около половины восьмого, обычно служба начинается после восьми — Хёнджун, вероятно, видел это в своем расписании, когда приехал. — Я хожу пораньше, мне нравится помогать, — Гониль поправил часы на левом запястье, перепроверил, на месте ли резинка на правом, и надел пиджак. — Можешь пойти со мной, если хочешь. Хёнджун робко посмотрел в сторону шкафа; Чонсу фыркнул: — Человек только приехал, дай ему устроиться, — парень махнул руками в сторону двери, наконец встретивсь с Гонилем взглядом. — Иди уже, иди — мы будем безумно скучать. — Ну да. — Мы любим тебя, отец Ку. — Да брось ты.

♰