god, save me

♰

Чонсу сидел, уткнувшись носом в книгу, когда Джуён бесцеремонно устроилась на месте его партнера по химии. Она с грохотом опустила руки на парту — умудрившись напугать его до полусмерти — и резко крутанулась на скамье, скорчив парню рожицу. — Не знала, что ты у нас ботан, — заявила она, подцепив пальцем край его книги, наклоняя её вперед и едва не стукаясь лбом с Чонсу, чтобы заглянуть внутрь. Старший парень несколько раз моргнул, его щеки нервно дернулись: — Нет, это по части Гониль-хёна. — Тогда почему ты читаешь… — Джуён подлезла головой под его руки, косясь на корешок: — «Общая теология 3.2»?.. Чонсу захлопнул книгу и положил её на парту: — У меня тест на пятом уроке. Джуён ухмыльнулась: — И ты к нему не готовился. Чонсу снова моргнул: — Нет. Младшая девочка еще несколько раз крутанулась на скамье, попутно пиная Чонсу по ногам. Джуён всегда была… свободной духом, как думал Чонсу. Она умеет быть доброй и уважительной, когда сама того хочет, просто, по его наблюдениям, она почти никогда этого не хочет. Иногда это заставляло Чонсу смеяться — чувства юмора ей было точно не занимать. И когда она всё-таки бывала любезна — когда они болтали в коридорах, пока он ждал Джисок, или когда он заглядывал к ним за обеденный стол, чтобы подарить Джисок шоколадки и конфеты, — у Джуён всегда наготове был какой-нибудь колкий комментарий или шуточка. Порой из-за этого Чонсу приходилось задумываться, издевается она над ним или проявляет дружелюбие, но обычно всё сводилось ко второму. Скорее всего. Если поразмыслить, это общение казалось почти сестринским. Словно, знай он её подольше, она могла бы ткнуть его в пупок или засунуть палец ему в ухо. Словно, если бы они дружили в детстве, сейчас они были бы лучшими друзьями. Чонсу, в общем-то, не видел причин, почему они не могут быть хорошими друзьями уже сейчас, просто раньше ему всегда казалось, что он ей не особо нравится. У них было много общих взглядов на такие вещи, как религия и церковь. Да, Джуён заявляла об этом гораздо громче и из-за этого вечно наживала себе неприятности, но он всё равно был с ней согласен. Она была расслабленной в той манере, которая многим не дана, и в то же время оставалась самой невыносимой девчонкой из всех, кого он знал — а может, и самым невыносимым человеком вообще, — и Чонсу всегда списывал её нападки на обычное раздражение. Но сейчас, наблюдая за тем, как ноги Джуён выписывают размытые круги, то и дело задевая его собственные ботинки, а на её лице блуждает довольное выражение, Чонсу решил, что, возможно, ошибался. — С чего это ты вдруг постоянно ко мне лезешь? — рассмеялся Чонсу, шутливо пнув её в ответ. — Я не лезу, — деловито отрезала младшая девочка. — Тебя Джисок подослала ради какого-то дела? Джуён фыркнула: — Не-а. Чонсу отвернулся к парте, целых полсекунды тупо смотрел на свою книгу, а затем снова повернулся к ней: — Тогда почему ты со мной разговариваешь? Сидящая рядом Джуён замедлила свои вращения и в конце концов замерла, уперевшись коленями в ножки скамьи и водрузив локти на парту. Чонсу с трудом сглотнул. На её лице появилось выражение, которое он знал слишком хорошо, — именно с таким лицом она обычно зарабатывала себе отработки в столовой в наказание. — Господи, чувак, ты бы еще прямо сказал мне пойти и спрыгнуть откуда-нибудь. Чонсу поперхнулся, судорожно вскидывая руки, чтобы зажать себе рот: — Нет! Нет, я… я совсем не это имел в виду! Джуён как ни в чем не бывало продолжила крутиться: — Ну давай, скажи мне это прямо в лицо. Чонсу вздохнул. Несмотря на то что сфокусироваться на её лице во время этого бесконечного кружения было физически невозможно, он честно попытался объясниться. — Я просто… я думал, что раздражаю тебя, вот и всё. Джуён снова притормозила, только на сей раз она намертво зажала коленями края скамейки и уперлась подбородком в ладони. Чонсу сглотнул: — Ну, знаешь… вся эта твоя тема насчет «красавчиков»… и всего такого. Брюнетка сжала губы в ниточку, уголки которой поползли вверх, а в глазах появилось абсолютно пустое выражение. — Так, во-первых, ты не такой уж и красавчик. Во-вторых, меня раздражает не внешность, а эта ваша тема типичных натуралов. Я обожаю Сынмина, он прекрасный парень, но он бисексуал, так что закрой рот. Чонсу замер, толком не понимая, то ли ему радоваться, то ли обижаться, но в итоге решил выбрать первое. Похоже, с Джисок и Сынмином она общалась в точно таком же тоне, так что вряд ли его здесь травили. Скорее всего. — К тому же, мне всё равно стоит узнать тебя получше, раз уж Онни вовсю планирует вашу свадьбу. «Оу, — подумал Чонсу, — ну, тогда в этом есть смысл». Джисок никогда особо не скрывала своего предвкушения по поводу подобных вещей. Вещей вроде замужества и рождения детей. Поначалу это было мило. Так трогательно, что Чонсу и сам невольно начинал этого ждать — до недавнего времени. Пока всё это не стало каким-то странным. Раньше Джисок не была такой. Да, она всегда оставалась оптимисткой и жила надеждами, но не до такой степени. Когда они с Чонсу только влюбились друг в друга — когда они учились на первом курсе, Джисок была новенькой, а Чонсу уже прекрасно ориентировался на территории кампуса, — она не вела себя подобным образом. Когда Чонсу тайком прибегал к ней перед утренней мессой, и они целовались, разговаривали, снова целовались, держались за руки, болтали и опять целовались… Джисок не была такой. Она не была… она не была такой… ну, Консервативной. Или, может, это не совсем то слово. Чонсу не знал. Он знал лишь то, что раньше она никогда так сильно не боялась правил или давления общества. Ей не было дела до Бога, и её не пугало слово «секс». Она не была так слепо помешана на том, чтобы стать для кого-то идеальной женой или идеальной дочерью для своей матери. Она никогда не училась вышивать узоры и не носила юбку так низко. В этом не было ничего плохого — абсолютно ничего, — просто всё это было чуждо самой Джисок. По крайней мере, той Джисок, которую он узнал. Той Джисок, в которую он влюбился. Он по-прежнему любит её, разумеется любит, просто… просто ему хотелось, чтобы она уже наконец завязала с этим. Ему хотелось, чтобы она перестала зацикливаться на том, насколько плоский у неё живот, достаточно ли гладко выбриты ноги, что о ней думает Бог и что о ней думает её мать. Перестала обращать внимание на то, как она плотно сжимает и скрещивает ноги, когда они целуются слишком долго, — из-за чего всё становится так неловко, что Чонсу чувствует себя вынужденным уйти. Джисок прекрасно знала, что Чонсу никогда не станет на неё давить. Что он ни за что не попросит её сделать то, к чему она еще не готова — во всяком случае, он искренне надеялся, что она это понимает, — но Джисок, казалось, просто не могла доверять самой себе. Она не доверяла себе в еде, не доверяла себе в словах, не верила, что может быть достаточно женственной, достаточно красивой, достаточно благодарной или достаточно целомудренной… она просто стала другой. Она больше не была той Джисок, которая могла часами напролет увлеченно рассуждать о кодах, теориях и научных исследованиях. Не той Джисок, которая смеялась громко и глубоко, совершенно не заботясь о том, сколько зубов при этом видно и как сильно морщится её лицо. Той Джисок, которая раньше ложилась спать в старых отцовских футболках и широких баскетбольных шортах. Джисок, которая вообще не парилась о том, выглядит она девчачьей или, наоборот, мальчишеской. Джисок, которая была просто… кем-то другим. Кем-то посередине. Кем-то свободным, ярким, любопытным и счастливым. Человеком, которого не волновали мысли о замужестве — и уж тем более о том, каково это, быть чьей-то женой. Чонсу никогда не требовал, чтобы она стала его супругой. Любимой — возможно, но кольца не имели значения. Ярлыки и социальные роли не имели значения. Бумаги и подписи не имели значения. Ему нужна была просто Джисок. Вот только Чонсу уже не был уверен, что знает, кто это теперь.

♰

— Фу-у-у! У меня уже трусы насквозь взмокли! Сынмин измученно замахал на себя руками, задирая спортивную футболку и стирая соленый пот над верхней губой. Джисок страдальчески поморщилась, глядя на младшего парня: — Не говори о своем нижнем белье так громко. Сынмин закатил глаза. «Да я бы и про член свой вслух заговорил, если б захотел», — подумал он, но вслух ничего не сказал. — Тебе самой разве не жарко? — вздохнул он, запуская пальцы в свои влажные черные волосы. Джисок поправила шорты: — Конечно жарко. Просто у меня есть чувство приличия. — Заткнись, — буркнул Сынмин. Впрочем, шутит он или говорит серьезно — пусть Джисок решает сама, ему-то что. Сезон едва подходил к концу, и на улице стояло сущее пекло. Они начали пробежку всего минут десять назад, но Сынмин был уже морально готов перелезть через школьный забор и ломануться через лес, пока не найдет какое-нибудь озеро. Да хотя бы птичью поилку, без разницы. Джисок огляделась по сторонам и в итоге перехватила Сынмина за запястье, утягивая его к трибунам. Они были наполовину завалены и заставлены спортивным инвентарем, но ученики частенько оставляли здесь свои ненужные вещи вроде худи и бутылок с водой на время уроков. — На, пей первый. — Джисок протянула младшему парню свою бутылку — металлическую и приятно прохладную. Сынмин потянулся было забрать её, но замер: — С чего вдруг? Это же твоя вода. Джисок недовольно свела брови к переносице: — Да пей уже, пока не растаял. Сынмин подумал было поспорить — но у него совершенно не было настроения для подобных разговоров. Поэтому он просто взял бутылку, сделал несколько небольших глотков и вернул её шатенке. Пока Джисок пила, Сынмин перевел взгляд на беговую дорожку. Буквально в нескольких метрах от них Хёнджун неловко топтался на самом краю толпы мальчишек, пока мистер Хван раздавал им указания. Он был точно таким же, как обычно, — робким и зажатым, стоял прямо, словно кусок картона. Сынмин наблюдал за тем, как тот покусывает губы, пряча их розовую, пухлую поверхность за зубами. Видел, как он поднимает руку, чтобы смахнуть пот со лба, и нервно поправляет челку. Сынмин с трудом сглотнул. Ему определенно нужно было еще воды. — На своего нового краша засмотрелся? — весело подколола его Джисок, закрывая бутылку и с любопытством облизывая губу. У Сынмина округлились глаза: — Что?! — Ты смотришь на него так, словно мечтаешь покормить его виноградом с рук, — хмыкнула старшая девочка. Сынмин фыркнул: — Ничего подобного! И что? Он ведь не врал. Он не хотел кормить его виноградом. Ему просто хотелось самому положить виноградину себе в рот, перехватить Хёнджуна за влажные от пота волосы и выловить эту ягоду обратно своим языком. Так что виноград ел бы Сынмин, а вовсе не Хёнджун. — Да брось, именно это ты и делаешь! Ты вчера за ужином буквально лазерами его из глаз прожигал! Сынмин сморшил нос: — …Неужели это настолько заметно? Джисок захихикала: — Еще как. Глаза старшей девочки задорно сощурились от восторга — Сынмин уже очень давно не видел её такой воодушевленной. Это было приятно… мило и как-то свежо, но у него было стойкое ощущение, что сама причина этого восторга ему категорически не нравится. — Ты просто рада, что мне понравился мальчик, — припечатал он. Джисок нахмурилась: — Это неправда, — она поставила бутылку обратно на трибуну и сделала шаг вперед. — Я просто искренне рада, что ты заинтересовался кем-то хорошим. Сынмин попытался разглядеть в её словах скрытый добрый умысел, но получалось с трудом. В её речи отчетливо сквозил определенный подтекст — «кто-то хороший». Звучало общо и размыто, но Сынмин прекрасно понимал, что именно она имеет в виду. Кто-то, кто аккуратно причесывает волосы и носит чистые, идеально выглаженные рубашки. Кто-то, кто закрывает глаза и смиренно склоняет голову во время общих молитв на мессе. И, сколько бы она это ни отрицала, — кто-то, из кого со временем получился бы образцовый муж. Кто-то, кто мог бы стать «главой семьи». Мальчик. Младший парень тяжело вздохнул и вместе с Джисок побрел обратно к дорожке: — Спасибо, Нуна.

♰