god, save me

♰

Скрипнул стул, когда отец Юн слегка подался вперед. Его левая рука тяжело опустилась на плечо Гониля, а правая крепко сжимала Библию. Глаза священника были закрыты; произнося слова молитвы, он то и дело переходил с корейского на испанский, зачитывая кастильский текст. Слова плавно и послушно слетали с его языка — этого мастерства Гониль пока так и не сумел достичь, хотя часами тренировался. И всё равно безуспешно. Низкий, глубокий голос мужчины, казалось, вибрировал в самой черепной коробке младшего парня, заставляя содрогаться все мысли. Уши Гониля буквально пылали от предельной концентрации, лицо исказилось от напряжения — он отчаянно пытался вникнуть в смысл, но сосредоточиться не получалось. Никак. Рука отца Юна давила на плечо всё сильнее, и Гонилю казалось, что он горит. Кожа пылала, сердце никак не могло успокоиться — это прикосновение парализовало его, отравляя каждое движение и лишая кости всякой силы. Гониль шумно дышал через нос, пока продолжалась молитва. Горло сдавило от подступившей дурноты, а желудок болезненно свело от нахлынувших воспоминаний. Он приоткрыл глаза. В предвкушении. Ожидая, что мужчина сделает что-то еще. Всё нормально. Всё хорошо. «Не сегодня», — подумал Гониль. — «Сегодня он не станет». Отец Юн приподнял голову, завершая молитву, и Гониль зажмурился еще сильнее, чем прежде. Он внутренне приготовился, мышцы напряглись, а легкие в груди словно налились свинцом. Мужчина опустил Библию на колени, а чётки, обвивавшие его пальцы, тихо звякнули, когда он протянул руку и обхватил Гониля за затылок. С силой — той самой силой, которую Гониль знал слишком хорошо, — он притянул голову мальчика вниз, пока их лбы не соприкоснулись. Бусины чёток больно врезались в кожу головы, крестик упал на спину, щекоча шею. Кожа отца Юна прижалась к его собственной; это чужое тепло казалось удушающим, а жар от его хватки проникал глубоко внутрь, пронзая испуганно замершее сердце. Гониль чувствовал влагу его дыхания на своих губах. Во рту появился солоноватый привкус — это было отвратительно, но так знакомо. Гониль с трудом сглотнул, чувствуя, как эта влага стекает по горлу, проникая внутрь него. Гониль ненавидел это. Это было ужасно, его до тошноты выворачивало наизнанку. Настоящее наказание. И Гониль прекрасно знал, что заслужил его. Он приоткрыл рот, чтобы сделать судорожный, слабый вдох. Выдохнутый им теплый воздух смешался с дыханием отца Юна, закружился и осел на языке священника. Гониль видел, как тот тоже его сглотнул. Наконец, ладонь мужчины скользнула вниз по затылку мальчика, переместилась на шею и сжала её с той же непреклонной силой, что и мгновение назад. Силой, которая уже выжгла свой след у него внутри. Силой, по которой он, к собственному омерзению, так отчаянно скучал. Желал её. Зная, что заслужил это. Отец Юн протянул левую руку, повторяя движение правой, и крепко держал его, произнося финальные слова: — Que dios te bendiga, hijo

♰

В это время года в столовой всегда творится какой-то кошмар, подумал Сынмин. Октябрь — последний месяц, когда школа принимает опоздавших на зачисление учеников, поэтому здесь вечно толпится куча новеньких, которые понятия не имеют, куда им идти и где садиться, так что свободного места почти не остается. К счастью, Гониль всегда спускался вниз и переодевался к ужину еще до того, как двери зала открывали, поэтому ему неизменно удавалось занять для них спокойный столик в самом конце. К приходу остальных он обычно выглядел уставшим — каким-то скованным и заторможенным, но упрямо твердил, что всё в порядке и он просто переучился. Так что особо расспрашивать его никто не стал. Сынмин не то чтобы близко знал Гониля, но замечал за ним некоторую скрытность. Младший просто списывал это на то, что Гониль умный и умеет изъясняться так, как Сынмину и не снилось. Но Джисок его тоже не особо понимала — так что, возможно, дело было вовсе не в уме. Да и какая разница, Сынмин не знал. Он был просто рад возможности поесть в тишине. — Эй, чувак! Сынмин вздрогнул: прямо перед его носом Джуён активно размахивала своими палочками для еды. — Что такое? Джуён фыркнула: — Ты завис минуты на три, бро. Я тут вообще-то пытаюсь стащить твой копчхан. Сынмин оскорбленно отодвинул свой поднос подальше от Джуён: — Свой собственный копчхан ешь! Младшая девочка театрально вздохнула и тут же переключилась на Джисок, состроив ей жалобные щенячьи глазки. Та сдалась практически мгновенно: закатив глаза, Джисок пододвинула свой поднос поближе к ней. Сынмин вовсе не планировал так откровенно улетать в свои мысли. Но оставаться в реальности было довольно трудно, когда прямо напротив тебя сидит такой красивый парень. Когда Сынмин только подошел к столику — Джуён шла рядом, а Джисок на пару шагов впереди, — Чонсу и Гониль уже сидели там в компании одного мальчика. Того самого мальчика. Мальчика в коротких спортивных штанах и огромной, не по размеру, рубашке. Мальчика с гелем в волосах и длинных носках. Такого неловкого, кроткого. Робкого и до безумия осторожного в каждом своем движении. Парня, которого он видел на алгебре и физкультуре. Того, кто заселился в комнату к Чонсу. Самого тихого. И очень милого, как думал Сынмин. Хёнджун. Гониль и Чонсу сидели друг напротив друга; Джисок сразу же устроилась рядом с Чонсу. Джуён, ведомая исключительно желанием поживиться чужой едой, уселась напротив Джисок, прямо под боком у Гониля. В итоге Сынмину ничего не оставалось, кроме как занять место рядом с ней — лицом к Хёнджуну. На первом уроке химии он едва взглянул на Хёнджуна, лишь мазнул по нему глазами, перед тем как сесть рядом. На третьем уроке тот стоял метрах в пяти на другом конце беговой дорожки. Сынмин толком и не видел его лица. Во всяком случае, вблизи и прямо. Раньше Сынмин не замечал его глаз — они были похожи на темные жемчужины тапиоки. Он поймал себя на мысли, что хотел бы заглянуть в них подольше, чтобы увидеть собственное отражение в их чистом блеске. Ему казалось, что если подойти поближе и вдохнуть поглубже, то от Хёнджуна обязательно будет пахнуть травяным чаем. Чем-то вроде ванили и сладких шариков боба. Сынмин никогда не обращал внимания на его тонкую верхнюю губу и пухлую нижнюю; сейчас они казались ему очень мягкими. Сынмин и подумать не мог, что у того есть родинка над глазом — точно такая же, как у самого Сынмина, только с противоположной стороны. Сынмин невольно задумался: а что, если податься вперед, посмотреть ему прямо в глаза, вдохнуть этот ванильный воздух, коснуться своими губами его мягких губ и прижаться совсем близко… соединились бы их родинки? «Так, это уже как-то крипово», — мысленно одёрнул себя Сынмин. После чего пришел к выводу, что ему, вообще-то, плевать. По крайней мере, сейчас, когда свет в столовой так уютно приглушен, а обеденный стол украшают высокие оплывшие свечи. Ему было плевать, когда в этом теплом мерцании смуглая кожа Хёнджуна словно светилась изнутри, а длинные ресницы отбрасывали пушистые тени на покрасневшие щеки. Когда гель на волосах, державшийся с самого утра, наконец сдался, и челка мягко упала на лицо. Встрепанные и темные пряди почти закрывали глаза — и Сынмин был искренне рад, что не закрывали полностью. Старший парень взял палочки, делая вид, будто ковыряется в тарелке, а сам продолжал то и дело бросать взгляды на сидящего напротив. И тут его осенило. Сынмин подумал, что Хёнджун прекрасен. Он действительно был прекрасен. Но его красота не была похожа на ту, что бывает у других парней. В нем не было привычной мальчишеской бесшабашности или мужественности. Ничего от Чонсу или Гониля. Это было что-то совсем иное. Что-то гораздо более близкое к Джисок. Похожее на то, как она смущенно улыбается, когда растеряна, и заправляет прядь волос за ухо. Или на то, как она сидит, изящно скрестив ноги, и её юбка красивыми складками ниспадает на стул. Эта красота была женственной. Хрупкой и какой-то нежной. Девчачьей. Девчачьей, как и то, с какой аккуратностью Хёнджун наконец тоже взял палочки и робко поднес еду к губам. Как он жевал, смешно раздувая щеки и забавно хмуря брови, словно это было лучшее блюдо, которое он пробовал за последние несколько дней. Или, возможно, первая нормальная еда за всё это время. Что-то похожее на то, как тихо он закончил есть, быстро облизал губы, опустил руки на колени и принялся нервно перебирать пальцами свой галстук. Сынмин не мог до конца объяснить себе, почему эти мелочи вызывают у него такие странные чувства. Но он поймал себя на том, что ему по-прежнему всё равно. Потому что он просто не мог оторвать взгляд. Хёнджун был прекрасен. И Сынмин понял, что ему это нравится. Очень сильно.

♰

Джун медленно вдохнула и выдохнула, после чего открыла глаза и разомкнула замок из пальцев. Гониль всё еще неподвижно сидел на краю своей кровати, подложив под себя сложенное одеяло и низко опустив голову. Его руки были соединены перед лицом, лоб упирался в указательные пальцы, а колени глубоко уходили в мягкий ковер. Джун не любила молиться, стоя на коленях на полу, — от этого она чувствовала себя слишком жалкой. Словно она стоит на паперти и что-то униженно вымаливает. Иногда так оно и было. Порой она действительно чувствовала себя разбитой, испуганной, запутавшейся, злой и доведенной до отчаяния. Но не сейчас. Обычно она молилась вовсе не для того, чтобы о чем-то просить. Поэтому сейчас она сидела прямо на своей кровати, согнув ноги и твердо поставив ступни на пол, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Она разговаривала с Богом мысленно. Может, это было по-детски, а может, наоборот, слишком по-взрослому. Джун не знала, но она искренне пыталась поддерживать эту связь с Ним. Она рассказывала Ему о своих чувствах и о том, что её тревожит. Делилась тем, как благодарна за своих друзей и свои увлечения. Говорила о том, как сильно любит рок-группы и поп-исполнителей. О том, как мать в упор её не замечает, а отец вечно орёт. О том, как она проголодалась и как сильно нуждается в новой одежде. А теперь еще и о том, как ей страшно и одиноко здесь. О том, как её состриженные волосы уплыли вместе с водой в слив раковины, унеся с собой остатки прежней уверенности. О том, что она наконец разложила все вещи и обустроилась, но уже всем сердцем ждет того дня, когда снова соберет чемоданы и уедет отсюда навсегда. Джун понятия не имела, как будет тянуться время в этих стенах. Будет ли оно растягиваться, безжалостно выламывая ей суставы и разрывая на части, пока наконец не прозвенит финальный звонок? Или же оно со всей дури огорошит её по затылку, так что она очнется на полу в луже собственной крови, с раной на голове и полным отсутствием воспоминаний о том, как она её получила? Она не представляла, насколько долгими покажутся эти три года. Ей просто хотелось выжить… а может, и нет. Она еще не решила для себя окончательно. — Мне нравятся твои носки. Чонсу сидел в углу своей кровати, прижавшись спиной к стене и подтянув колени почти к самой груди. В руках у него был карандаш, а перед ним лежал блокнот; он не молился вместе с остальными, но вел себя очень тихо и уважительно. Джун подумала, что это очень мило с его стороны. Когда старший парень кивнул на её ноги, Джун посмотрела вниз — на свои ступни, которые неподвижно стояли на полу последние десять минут, — и улыбнулась. Носки были ярко-желтыми, мягкими и пушистыми, и по всей их ткани «ползали» маленькие розовые божьи коровки. Они совершенно не сочетались с пижамой — лавандово-пурпурной в нежно-розовую клетку, — но выглядели ужасно мило. Они были её собственными. Единственной парой, которая уцелела после того, как весь её гардероб перевернули вверх дном. Та самая пара, которая была на ней в тот день, когда всю её остальную одежду безжалостно выбросили. Всё, что осталось. Один из немногих осколков её прежней сути, который ей чудом позволили сохранить. Ну, эти носки и пижама, конечно. Пижама, которую мать тайком засунула в её чемодан. Та самая, которую оставили в её комнате, пока отец яростно сгребал все вещи в коробки для пожертвований. Вещь, которую мать спрятала ради неё. Потому что ей было плохо. Потому что её грызла совесть. Джун заметила её только сегодня утром, когда расстегнула молнию багажа и увидела знакомую ткань, сиротливо торчащую среди строгих брюк и наглухо застегнутых рубашек. От этого зрелища внутри всё перевернулось. Это был странный коктейль из мимолетной радости, щемящего чувства дома и одновременно с этим — глухой обиды и злости. Мать чувствовала себя виноватой — потому что она была виновата. Это она спускала все семейные деньги на выпивку. Не Джун. Это её с треском вышвырнули с работы. Это она взяла в руки ножницы, поднесла их к её голове и сделала первый резкий надрез. Это она потакала отцу — обезумевшему от азарта, вечно трясущемуся в погоне за яркими огнями казино и рулеточными столами, — не Джун. Это она сделала из собственной дочери чудовище в глазах окружающих. Она выбросила своего ребенка как ненужный хлам. Она лишила её индивидуальности, силой заставила замолчать, затолкнув её голос глубоко в горло, отдала её любимые блузки, вылила все лаки для ногтей и едва не сломала спину, когда с боем срывала юбку с её талии. Это она оставила Джун лежать на холодном полу в одном нижнем белье — испуганную, замерзшую и с разбитыми в кровь коленями. Это была она. Не Джун. Она. Это были её мать, её отец, эта дурацкая церковь с их идиотскими правилами, их слепой ненавистью и первобытным страхом. Страхом перед такими людьми, как Джун. Перед теми, кто просто пытается жить и найти хоть каплю душевного покоя. Кто забивается в самые темные углы школы просто ради того, чтобы ненароком не наступить на пальцы таким, как они. Перед людьми, которые не делают абсолютно ничего плохого. Которых во всем винят, высмеивают и запирают под замок. Больно сделали именно Джун. И сделала это её собственная мать. Она не имеет права строить из себя жертву и мучиться угрызениями совести. Она не имеет права притворяться, будто всё еще любит Джун, — потому что это не так. Это неправда. Жестокая, горькая мысль — но чистая правда. Она знала это наверняка. Ведь если бы это было не так, она бы сейчас здесь не сидела. И она ничего не могла с этим поделать. Больше ничего. Она выплакала все слезы, выстрадала это во сне, извела себя голодом, рассказала обо всем Богу — она сделала всё, что было в её силах. Но всё уже разрушено. Всё кончено. Прежняя жизнь подошла к концу. И ей придется как-то жить дальше. Она не знала, на сколько её хватит и как скоро кто-то присмотрится к ней слишком внимательно, разглядев то же самое, из-за чего её с позором выставили из родного дома. Она не знала. И вряд ли узнает в ближайшее время. Поэтому она бросила короткий, любопытный взгляд на Гониля, который всё еще продолжал молиться, з атем чуть понизила голос и тихо поблагодарила Чонсу. Ей самой тоже очень нравились её носки.

♰