god, save me

♰

— Я пойду в душ, зови, если что-нибудь понадобится. Гониль высунул голову из двери ванной, и его уставшее лицо озарила мягкая улыбка. Чонсу оторвался от домашнего задания и кивнул старшему: — Ага. Джун, сидевшая на своей кровати, тихонько помахала рукой и вежливо улыбнулась в ответ. Гониль закрыл дверь и запер её на замок; вскоре послышался шум бегущей воды. Перед младшей девочкой на постели было разложено несколько книг и папок. Похоже, сначала она пыталась навести порядок в школьной сумке, но потом отвлеклась и теперь перебирала книги и дневники, которые изначально спрятала под кровать еще в самое первое утро своего приезда. Некоторое время она с любопытством разглядывала их, мысленно взвешивая за и против, пока наконец не взяла несколько штук в руки и не поднялась с постели. Когда она вставала, что-то маленькое плавно выскользнуло из глубин одного из дневников. Оно упало на пол в нескольких шагах от ног девочки, перевернувшись лицевой стороной вниз. Это был белый прямоугольник, который Чонсу краем глаза заметил практически мгновенно. Он сидел за письменным столом Гониля, лениво крутя в руке карандаш и отчаянно пытаясь сделать так, чтобы учеба не вытянула из него остатки жизни. Парень медленно наклонился, слегка отъехав на стуле на колесиках, чтобы дотянуться, и подобрал упавший клочок бумаги. — Кажется, ты это выронил, — сказал он, выпрямляясь и поднося предмет к лицу. Перевернув его, Чонсу понял, что это фотография. Края снимка слегка отдавали оранжевым, тени были резкими и глубокими, а свет — ярким. Фото не выглядело слишком старым — Чонсу предположил, что его просто сделали на какой-нибудь старый пленочный фотоаппарат. На снимке, тесно прижавшись друг к другу, на небольшом диване сидели пять человек. Несколько подростков с широкими улыбками и добрыми глазами. В углу сидел смуглый блондин. Светло-голубые брекеты и родинка на переносице. Рядом с ним — девочка с черным каре и подкрученной челкой. Пурпурная майка на лямках и клетчатые пижамные штаны. С другого края фотографии устроилась девочка с длинными каштановыми волосами и желтым ободком на голове. Светлое худи и темные джинсы. К её руке прижимался черноволосый мальчик с робким взглядом и едва заметной улыбкой. В руках он крепко держал рыжего кота с белой мордочкой. А посреди них, прямо по центру, сидела черноволосая девочка. Девочка, которая показалась Чонсу смутно знакомой. У неё были слегка раскосые, опущенные к внешним уголкам глаза, из-за чего её взгляд казался совсем юным — как у новорожденного щенка. Контуры век очерчивала жирная черная подводка, выведенная в аккуратные, четкие стрелки. Волосы у неё были длинными, густыми и волнистыми, навевая Чонсу мысли о русалках. Словно она только что вышла из воды и забыла причесаться, но всё равно выглядела потрясающе. Рубашка сидела на ней плотно, облегая руки и талию, а на животе виднелась узкая полоска обнаженной кожи. Ниже шла длинная кружевная юбка, белоснежная и безупречно чистая, украшенная на поясе маленькими бантиками — точно такими же, как бант в её волосах и как маленький белый крестик у неё на шее. Ногти были накрашены темно-пурпурным, почти черным лаком; губы — розовым, едва заметным. Она была прекрасна. Она была счастлива — и это счастье читалось в её робкой улыбке и кротком взгляде. Она буквально лучилась, словно светилась изнутри. Но лишь когда он заметил родинку у самого края её глаза, до Чонсу наконец дошло. — Это ты? Хёнджун подняла голову, выбираясь из-под каркаса кровати, где она пыталась задвинуть книги подальше, но так, чтобы их можно было достать. Её волосы были чисто вымыты, растрепаны и падали на глаза. Они обрамляли лицо, делая её совсем юной. «Юной, как новорожденный щенок», — подумал Чонсу. Чонсу перевернул фотографию в руке, показывая её младшей девочке и указывая пальцем в самый центр. Но стоило её взгляду проследить за рукой Чонсу, как глаза Хёнджун округлились, рот слегка приоткрылся, а всё тело напряженно застыло. Какое-то время она молчала, лишь бросив быстрый взгляд назад, под кровать — на дневник, в котором, как она прекрасно помнила, хранила это фото. Когда она снова посмотрела на Чонсу, её губы дрогнули, и парень испугался, что совершил жуткую глупость. Хёнджун со смесью страха и нерешительности кивнула; при этом движении лицо её омрачила глубокая печаль. В глазах поселилось то самое отчаяние, которое Чонсу уже видел накануне — когда девочка закрыла дверь комнаты и на мгновение прижалась к ней всем телом. Когда её лоб упирался в дерево, а пальцы продолжали судорожно сжимать дверную ручку. Не думая — или, наоборот, слишком много думая в этот момент, — Чонсу снова посмотрел на снимок и произнес: — Ты очень красивая. Хёнджун замерла, и в её глазах появилось совершенно новое выражение. Что-то похожее на удивление и, возможно, облегчение. Что-то, что, как искренне надеялся Чонсу, означало, что она больше не боится. Что-то, что должно было убедить её: ей абсолютно нечего стыдиться — по крайней мере, рядом с ним. И когда Хёнджун поднялась с пола, медленно подошла к сидящему на стуле Чонсу и аккуратно забрала фотографию из его рук, она улыбнулась. Совсем слабо, едва заметно, но улыбнулась. Улыбнулась точно так же, как на той фотографии. Настолько искренне, что этот свет преобразил её лицо. Она вернулась к постели, присела на край и посмотрела на снимок уже совсем с другими чувствами. В её взгляде сквозило что-то вроде надежды… или, может, скорби. Чонсу не мог разобрать наверняка. — Спасибо. Она едва слышно прошептала это, слова тихим эхом сорвались с её губ и растворились в тишине комнаты, а Чонсу бережно принял их. Руки Хёнджун опустились, удерживая фотографию на коленях, и она на мгновение заглянула Чонсу в глаза. Казалось, она хотела сказать что-то еще, что-то большее, чем простое «спасибо». Что-то вроде объяснения или хоть какого-то объяснения происходящего. Но вместо этого она просто смотрела — долго и пристально. И пока Чонсу смотрел на неё в ответ, он невольно вспомнил прошлую ночь, когда заглядывал в её глаза и гадал, какие тайны могут за ними скрываться. Вспомнил, как сравнивал младшую девочку с Сынмином — с тем, чья истинная суть далеко не всегда лежит на поверхности. С тем, кто по-настоящему виден и понятен лишь самому себе. Тогда он думал, что подобные вещи никто другой никогда не сможет увидеть — это просто невозможно. Но сейчас, когда Хёнджун вкладывала всю свою душу в этот пристальный взгляд, направленный прямо на него, Чонсу показалось, что она впускает его в свой мир. Что, возможно, именно это скрыто от глаз остальных. Что, возможно, Хёнджун просто пытается ему показаться. Показать, что у неё внутри. Показать, кто она на самом деле под этой чужой одеждой. Кем Хёнджун видит себя, когда заглядывает в собственное сердце. «Девочка на фотографии», — подумал Чонсу. Девочка за этим робким взглядом — та самая, которую он пытался разглядеть, когда прищуривался и вглядывался в Хёнджуна прошлой ночью. Девочка, которая шла по коридору с золотым ключиком в руках. Девочка, которая жила в этих глазах вместе со всей своей грустью и отчаянием. Девочка, которая сидела сейчас прямо перед ним, безмолвно моля о том, что Чонсу, как он искренне надеялся, сможет научиться ей дать. О чем-то вроде принятия. Утешения. Поддержки. Черт возьми, о чем-то вроде родного человека рядом. О старшем брате. О семье. Чонсу практически не знал Хёнджун, но он поймал себя на мысли: если она готова довериться ему — а она сейчас изо всех сил пыталась это сделать, — то и он готов стать для неё кем-то вроде брата. Стать её принятием, её утешением, её поддержкой. И когда она снова наклонилась к полу, чтобы достать дневник и спрятать фотографию обратно в её тайное убежище, Чонсу подумал, что он, в общем-то, совсем не против того, чтобы у него здесь появилась сестра.

♰

Джуён откинула голову назад; глухой удар гулким эхом отозвался в её ушах и растворился в полумраке пустой комнаты. — Ай! — вскрикнула она, хватаясь за затылок и одновременно хихикая. Сидящая рядом Кюджин захихикала вместе с ней, забавно зажмурив глаза и втянув голову в плечи в безуспешной попытке заглушить собственный смех. — Тссс! Нам нужно потише, Онни, — прошептала она, прикрывая рот ладошкой и утыкаясь лбом в плечо старшей девочки. — Прости, прости, — вздохнула Джуён, потирая ушибленное место и отодвигая назад книги, которые она умудрилась сбить головой при ударе. Они просидели под окном добрых пятнадцать минут, дожидаясь, пока библиотека закроется, а ворота запрут на замок, чтобы незаметно проскользнуть внутрь. На цыпочках, давясь от смеха, они пробирались по зданию. Какое-то время они просто дурачились: Джуён крепко сжимала руку Кюджин, утягивая её за собой между бесконечными рядами книжных стеллажей, пока наконец они не добрались до самого дальнего угла и не плюхнулись прямо на пол. Полки неудобно врезались в спину, а деревянный пол неприятно холодил голые ноги ниже подола юбки, но Джуён было совершенно плевать. — Поцелуй меня, чтобы не болело... — надула губы она, легонько похлопывая себя по затылку и наклоняясь ниже, чтобы поймать взгляд Кюджин, уткнувшейся в её плечо. Шатенка улыбнулась и закатила глаза, после чего подняла руку, нежно очертила пальцами подбородок Джуён и заправила прядь её волос за ухо. Она заглянула ей в глаза, в которых искрами отражался лунный свет, льющийся из огромных стеклянных витражных окон библиотеки. Вторую руку она плавно скользнула чуть ниже края юбки старшей девочки, мягко сжав её бедро, подалась всем телом вперед и нежно коснулась губ Джуён своим поцелуем. Джуён ответила на это прикосновение, её собственные ладони легли на талию Кюджин, устроившись чуть выше бедер. Они целовались в уже привычном, знакомом ритме. Ритме, который покачивал их из стороны в сторону, словно цветы от порыва ветра. Это было движение, которое переворачивало их сердца и заставляло любовь сочиться из самых кончиков пальцев. Любовь, которую Кюджин ласково стирала с щеки Джуён, перебирая её волосы. Любовь, которую Джуён нежно втирала в бока Кюджин, поглаживая её кожу сквозь ткань форменной рубашки. — Ты такая мягкая, — прошептала Кюджин прямо в губы старшей девочке, едва отстраняясь, чтобы выговорить слова, и лениво скользя губами по её подбородку. Брюнетка почувствовала, как в груди бешено затрепетало сердце, а щеки мгновенно вспыхнули густым румянцем от этих слов. Кюджин всегда знала, как заставить Джуён почувствовать себя красивой. «Красивая» — это было совсем не то слово, с которым Джуён ассоциировала себя в обычной жизни. И дело было вовсе не в комплексах или неуверенности — просто её никогда не заботили подобные глупости. Она не чувствовала никакой потребности соответствовать чьим-то стандартам или выглядеть определенным образом. Джуён это просто не волновало. Если уж на то пошло, от ощущения собственной женственности Джуён всегда становилось как-то не по себе. Когда её называли «красивой», «милой» или использовали любые другие словечки, которыми парни-подростки обычно осыпают девчонок, чтобы заставить их почувствовать себя какими-то особенными… от этого её буквально воротило. Словно она была что-то должна этим людям. Словно она позволяла им победить. Ей категорически не нравилось вести себя «как подобает леди», от этого она чувствовала себя безвольной марионеткой. Какой-то вещью, которую можно нарядить, поиграть и выбросить. Дело было вовсе не в том, что ей не нравилось быть девочкой. Ей просто не нравилось всё то, что к этому прилагалось. То, что обычно пишут мелким шрифтом в негласных правилах этого мира. Ей не нравилось, когда её похотливо разглядывали. Не нравилось, когда к ней подкатывали — по крайней мере, если это делали парни. Не нравилось, когда с ней играли, пережевывали, выплевывали и выставляли за дверь. Она это ненавидела. Ненавидела то, что парни вытворяли с ней. То, что мужчины делают с такими, как она. С женщинами. С маленькими девочками. Это несправедливо. Несправедливо, что мальчики вырастают в мужчин и получают всё, а девочки навсегда остаются заложницами своего положения. Несправедливо, что от них требуют так многого; столько всего нужно узнать, довести до идеала и тратить свои дни, буквально ломая себя ради чужого одобрения. Столько вещей, которые они *обязаны* делать. Столько грязи, которой можно было бы избежать, но которую все вокруг привычно оправдывают. Игнорируют. Списывают на то, что всё это «рано или поздно должно было случиться». Джуён считала, что всё это полная чушь. Она была убеждена, что эти игры в притворство — эти танцы на цыпочках в короткой юбочке и с блеском на губах — никогда не дадут ей никакого истинного смысла жизни. И то, что она будет покорно стоять на коленях и молиться, вовсе не сделает её настоящей женщиной. И уж точно стояние на коленях перед каким-то мужчиной никогда не наполнит её жизнь подлинным содержанием. Ей не нужно было *чувствовать себя* красивой, потому что она и так прекрасно знала, что она прекрасна. В конце концов, она вырастает в женщину — красота заложена в её ДНК изначально. И именно такие люди, как Кюджин, заставляли её по-настоящему это ощущать. Рядом с ней не нужно было переживать о том, достаточно ли гладко выбриты ноги, худая ли она, накрашена ли и соответствуют ли её манеры приличиям. Ей не нужно было притворяться. Именно благодаря Кюджин она находила особое изящество в таких вещах, как растяжки, прыщи, лишний вес и свой собственный — громкий, упрямый, искренний голос. Кюджин заставляла её чувствовать себя прекрасной, когда целовала в самый уголок губ и шептала, что теперь она в полной безопасности. Заставляла чувствовать себя прекрасной, когда её ладонь замирала чуть выше пупка, а вторая рука мягко перебирала край резинки её нижнего белья. Она заставляла её чувствовать себя прекрасной, когда признавалась ей в любви. Когда утягивала её за собой в эти темные, глухие углы и крепко прижимала к себе. Кюджин дарила ей это ощущение красоты,так, как ни один мужчин а в мире — никогда — не смог бы. И Джуён не хотела чувствовать себя как-то иначе.

♰