god, save me

♰

Ночь прошла очень странно, по крайней мере, по сравнению с последними несколькими днями, как думает Хёнджун. Ужин был хорошим. Хёнджун ловила себя на том, что непринуждённо болтает — если это вообще можно так назвать — с остальными. Джуён шутила с ней так же, как и за завтраком; Чонсу начал разговаривать с ней гораздо ближе и привычнее, чем раньше — всё так же вежливо, но с такой заботой, от которой на душе становилось тепло. Гониль оставался столь же радушным, как и всегда — добрым и уважительным, но при этом неуклонно держащим дистанцию; Джисок вела себя примерно так же. И, к её величайшему восторгу, Сынмин был так же очарователен, как и всегда. Когда он сел за стол, Джуён, кажется, слегка подтолкнула его бедром, улыбаясь с каким-то знающим и понимающим блеском в глазах. Младший мальчик залился краской и посмотрел на Хёнджун с каким-то почти выжидающим выражением лица. Они говорили не очень много, и их слова были не более чем робкой беседой, но Хёнджун была на седьмом небе от счастья. Они вдвоём провели вместе не так много времени. Они толком ничего не знают друг о друге лично — но Хёнджун не может не чувствовать огромную благодарность. Они наконец-то начинают делить общее пространство — наконец-то, кажется, они заметили друг друга. Она не знает, зайдут ли их отношения куда-то дальше этого, станут ли они когда-нибудь друзьями или даже возлюбленными, на что Хёнджун так сильно надеется — но ей не хочется, чтобы это прекращалось. Однако «странность» заключалась вовсе не в этом. Нервотрёпка — да, но настоящая странность началась ближе к концу ужина. Когда пришёл пастор Чоно и увёл Чонсу в свой кабинет из-за звонка, как помнит Хёнджун. Любой за обеденным столом мог сказать, что Чонсу был удивлён этой новостью, что он шёл за мужчиной с крайней усталостью и неохотой. Это выглядело чем-то уязвимым, личным — до такой степени, что Хёнджун чувствовала себя так, словно увидела в нём то, что он, возможно, не хотел бы ей показывать. И, пожалуй, самой худшей частью было то, когда мальчик вернулся. Почти сорок минут спустя, когда она и Гониль уже были в общежитии и готовились ко сну. Его щёки были красными и блестели от слёз, глаза были раздражены, а в голосе сквозило что-то сродни горю. Стоило ему войти, как Гониль почти сразу же подошёл и заключил его в объятия, нежно придерживая за затылок и потирая спину так, что это можно было назвать только отцовской заботой. В конце концов они отстранились друг от друга, и Гониль вернулся в ванную, чтобы продолжить умываться; Чонсу же пошёл и сел на пол, прислонившись спиной к своей кровати. Хёнджун хотела спросить, что случилось, испытывая, конечно, любопытство, но больше всего — тревогу. Такой стороны Чонсу она определённо никогда раньше не видела. Ей хотелось подойти к нему, как это сделал Гониль, и обнять его так, чтобы он почувствовал в этом сестринскую поддержку — но они не были настолько близки. Несмотря на своё беспокойство, она понимает, что это не то, что имеет к ней хоть какое-то отношение. Поэтому она сделала всё возможное, чтобы притихнуть и не вмешиваться. Но это было довольно трудно, когда Хёнджун, сев на свою кровать, начала молиться. Когда она закончила и открыла глаза — впервые Чонсу тоже молился. Даже со всем этим, однако, самое примечательное событие ночи произошло гораздо позже. Хёнджун уже ложилась в постель. Чонсу лежал в своей кровати уже около пятнадцати минут, повернувшись к стене и тяжело дыша. Гониль суетился по комнате — Хёнджун решила, что он убирается, как это всегда бывало — но быстро стало очевидно, что он что-то ищет. Через несколько минут Гониль с сомнением посмотрел на Чонсу, а в конце концов перевёл взгляд на Хёнджун. Он заговорил тихо, надел часы, нацепил на руку резинку и медленно двинулся к двери. Тихо, вероятно, опасаясь разбудить Чонсу, он сказал ей, что выйдет на минутку. Он тщательно подбирал слова, не сказал, куда идёт и что собирается делать, но Хёнджун по контексту догадалась, что он что-то потерял и собирается это забрать. Она кивнула головой, поправила одеяло, и когда Гониль выключил свет и вышел из комнаты, Хёнджун быстро и безмятежно заснула. Час спустя Хёнджун проснулась от звука льющейся воды в душе. Она была растеряна и наполовину спала, но, оглядев тёмную комнату, увидела, что Чонсу всё ещё спит, а кровать Гониля пуста. Она видела его тапочки у двери, брошенные как попало. Хёнджун могла поклясться, что Гониль принимал душ всего два часа назад. Она могла поклясться, что когда она снова легла в кровать и попыталась уснуть, она слышала глухой ропот голоса Гониля через стену. Звучало так, будто он молился — или, может быть, умолял, Хёнджун не знала. Она не могла разобрать конкретных слов, но это в любом случае казалось не тем, что ей следовало слышать. Поэтому она повернулась на другой бок, натянула одеяло до самых ушей и сделала всё возможное, чтобы снова уснуть.

♰

Следующее утро было мрачным. Чонсу проснулся таким же уставшим, каким ложился спать; Гониль проснулся с выражением лица, которое Хёнджун истолковала как стыд. Возможно, не совсем в таком же ключе, но Хёнджун могла узнать этот взгляд где угодно. Она знала его очень хорошо. Внезапно не Хёнджун оказалась той, кто ведёт себя тихо и замкнуто, внезапно это были те двое — и одно это путало её, пожалуй, больше всего остального. Это заняло некоторое время, но в конце концов они все привели себя в порядок на день и направились на завтрак. Утро, однако, быстро прояснилось, стоило ей добраться до столовой. Чонсу и Гониль нашли столик, Хёнджун молча шла за ними. Было довольно неловко находиться в их пространстве в этот конкретный момент. На сердцах и мыслях обоих очевидно лежали тяжёлые думы и эмоции. Казалось, в воздухе между ними тремя что-то зависло — будто Гониль изо всех сил старался держать голову высоко поднятой, а из Чонсу так и изливалась потребность выразить то, что он чувствует. Они двое вообще не оставались наедине со вчерашнего дня: ни когда Чонсу вернулся после телефонного разговора, ни когда Гониль вернулся и спешно вымылся, пока младший мальчик спал. Хёнджун знает, что они близки. По их лицам — вернее, по лицу Чонсу — она видит, что им нужно поговорить. Поэтому, несмотря на всю свою тревогу и дискомфорт, она решила дать им возможность, которую они заслуживали. Неловко извинившись, она сказала что-то неопределённое о том, что хочет поблагодарить Джисок за то, что та поделилась с ней едой накануне вечером, и покинула обеденный стол. Когда она подошла к их столику — столику Джисок, Джуён и Сынмина, всё оказалось гораздо менее пугающим, чем она думала. Джуён по своему обыкновению отвлеклась на её присутствие, Джисок была удивлена, но приветлива, а Сынмин — так же удивлён, но восхищён. Хёнджун не планировала вмешиваться в их трапезу, но она была рада, что сделала это. Сидя с ними тремя, она почувствовала то принятие, которого, признаться, не ощущала даже с Чонсу. *Может быть, потому что он мальчик*, — думает Хёнджун. Может быть, есть что-то особенное в том, чтобы сидеть с двумя девочками, которые так охотно проявляют дружелюбие и относятся к ней так, словно знают её так же долго, как знают друг друга. И хотя Сынмин — мальчик, Хёнджун полагает, что есть что-то совсем иное в том, чтобы сидеть с мальчиком, от которого её сердце замирает. Конечно, без обид для Чонсу — просто в компании с ними было что-то другое. Что-то, чего она не чувствовала с тех пор, как была дома. С тех пор, как она была дома, со своими друзьями. Или... со своими старыми друзьями, как думает Хёнджун. Она не особо участвовала в разговоре — Джуён и Сынмин говорили больше всех из четырёх, — но всё равно наслаждалась этим. Да и вообще, довольно трудно быть несчастной, когда сидишь рядом с таким красивым мальчиком. Когда завтрак закончился, когда ученики начали убирать свои тарелки и собирать вещи, Джуён, похоже, снова подтолкнула Сынмина. Только на этот раз он споткнулся и оказался прямо в крошечном пространстве перед Хёнджун. Его лицо было красным — Хёнджун уверена, что её тоже — а глаза широко распахнулись. Однако прежде чем она успела осознанно подумать о том, как он красив, Джуён уже ухватила Джисок за лямку рюкзака и закричала какую-то чушь о том, что им нужно вернуться в общежитие и заняться «девичьими делами», за чем быстро последовало строгое: «Не беспокойте нас». Внезапно они остались вдвоём. Внезапно они были одни — и Хёнджун не знает, как ей удалось не взорваться прямо на месте. Смутившись, Сынмин, казалось, обратил внимание на свою юбку, слегка потянув её вниз и разглаживая. С нервной дрожью в голосе, но при этом весьма галантно, он спросил Хёнджун, не хочет ли она прогуляться с ним до сада. И конечно — она согласилась. Вот только когда они пошли, и когда Сынмин открыл перед ней небольшую деревянную дверь в конце коридора, Хёнджун удивила саму себя. Впервые за долгое время она предприняла реальную попытку пофлиртовать. Хёнджун не особо сильна во флирте, совсем нет, но она помнит кое-что из того, чему научилась у таких людей, как Хираи. Когда они засиживались у неё дома, и та рассказывала о своём парне. О том, как они покупали друг другу подарки и делали комплименты при каждой возможности, как они всегда стремились сделать друг другу приятное. Хёнджун никогда толком не доводилось делать подобные вещи, но она может сказать, что хотя бы пыталась делать комплименты. Не то чтобы это длилось очень долго, но она определённо изо всех сил старалась хвалить Минхо. Когда она тыкала его в руку и отпускала глупый комментарий по поводу его мускулов — мускулов, которых у него точно не было, — а он краснел. Когда она видела кошку, весело идущую по тротуару, ворковала и говорила ему, что она похожа на него, а он хихикал и отворачивался. Она не знает, как эти вещи звучали бы из её уст сейчас, когда вся её женственность скрыта. Когда её мальчишеский вид неустанно напоминает всем вокруг, что она родилась со словом «пол мужской» в медицинских документах. Она не знает, было бы это мило или показалось бы странным, но она полагает, что её неуверенность покинула её, когда Сынмин посмотрел на неё, стоя у открытой двери и склонив голову, пока она проходила мимо. — Вы настоящий джентльмен, — сказала она, застенчиво оглядываясь на него и останавливаясь, пока он закрывал за собой дверь. Сынмин сначала ничего не ответил, лишь моргал, краснел и заикался какое-то мгновение. Он не выглядел человеком, который теряется по любому поводу, он не казался неуклюжим, детским или легко ранимым — и этот факт придавал Хёнджун ещё большей уверенности в своём влиянии на него. В конце концов он сказал что-то вроде «Спасибо», и они пошли дальше, но Хёнджун видела, что её слова глубоко тронули его. Интересно, говорит ли ему кто-нибудь ещё подобные вещи.

♰

Они гуляли по маленькому саду несколько минут, пока старший мальчик не подвёл их к скамейке, и они тихонько сели. До начала мессы у них оставалось довольно много времени, а Хёнджун никогда раньше не была в этой части кампуса. Она полагала, что всё, что оставалось делать — это разговаривать. И они разговаривали. Они говорили о случайных вещах: об уроках, о первых впечатлениях Хёнджун от школы, об отношениях Сынмина с Джуён и Джисок, и Хёнджун — с Чонсу и Гонилем. Сынмин рассказывал Хёнджун о себе, а Хёнджун рассказывала Сынмину о себе. Они говорили о своих интересах: о рисовании, ведении дневников и подобных вещах. Они говорили о том, откуда они родом: Сынмин — из города, а Хёнджун — из маленького городка. Ей было приятно узнавать это, словно её наконец-то впустили в то, о чём она уже столько дней мечтала. Она думает, что он искренен и интересен, и когда он вставляет шутку, Хёнджун, вероятно, выглядит глупо, пытаясь сдержать смешок. Прячась за своей ладонью, пока он улыбается и улыбается. Они смеялись так какое-то время, делясь мелкими фактами и задавая глупые вопросы. Это было потрясающе, как думает Хёнджун. Только спустя какое-то время Сынмин, казалось, задумался о чём-то. Внезапно он повернулся к младшей девочке и спросил: — Как ты узнала... что я мальчик...? Этот вопрос застал Хёнджун врасплох; она замерла на деревянной скамейке и на мгновение задумалась. Она вспомнила вчерашнее утро, когда Джуён обронила комментарий о том, что Сынмин — «бедный мальчик», который не успеет к завтраку. Ей интересно, не должна ли была Джуён говорить этого, нарушила ли она какое-то обещание, передав эту информацию кому-то вроде Хёнджун. Кому-то, кого Сынмин толком не знает. Но она решила, что Джуён и Сынмин слишком близки, чтобы это было так. Даже несмотря на то, как мало она знакома с младшей девочкой, она не думает, что та когда-нибудь поступила бы так с ним. Спокойно Хёнджун ответила: — Джуён рассказала мне. Сынмин кивнул головой и откинулся назад, глядя на цветы вокруг и перед ними. Хёнджун не нравилось, что она не может понять, о чём он думает — был ли он неудивлён или же обижен. Она быстро добавила: — Но... это не было шоком или чем-то в этом роде. Даже до того, как я узнала... я уже знала, что ты красивый. Я говорила тебе это. При этих словах Сынмин улыбнулся и наклонил голову: — «Красивый» не делает кого-то мальчиком. Хён Джун покачала головой: — Нет. Но не очень трудно заметить, что ты красивый мальчик. Пока Сынмин продолжал улыбаться, встречаясь с ней взглядом и отводя глаза, встречаясь взглядом и снова отводя глаза — Хёнджун задавалась вопросом, как он истолковывает её слова. Может ли он понять, что Хёнджун влюблена в него, или, может быть, он просто думает, что она милая. Может ли он понять, что её доброта исходит из того места, где лежат её собственные чувства по поводу её гендера, или же для него она просто мальчик, которому нравится мальчик. Если бы это было так, если бы именно об этом думал Сынмин — она надеялась, что он не воспринимает это в неверном ключе. Хёнджун знает, как знает и любой другой транс-человек, как тяжело бывает, когда кто-то, кто родился противоположного с тобой пола, подкатывает к тебе. Когда ты не можешь понять, нравишься ли ты им потому, что они геи и видят тебя в том гендере, в каком ты надеешься, что они тебя видят — или потому, что они гетеросексуалы, и они просто не могут видеть в тебе ничего, кроме того, что находится у тебя в штанах. Или, говоря более простыми словами: думает ли Сынмин, что он нравится ей, потому что Хёнджун — гей-мальчик, которому нравится Сынмин из-за его гендера — мальчика? Или же он думает, что нравится ей, потому что Хёнджун — гетеросексуальный мальчик, которому нравится Сынмин из-за его биологического пола — женского? Она очень, очень надеется, что Сынмин не думает в таком ключе. Но даже при том, как сильно — возможно, слишком сильно — она пытается дать ему понять, что Хёнджун не видит его в таком свете — из-за его биологического пола — она просто не может быть уверена. Это удручает, но статус транс-человека не всегда позволяет чётко видеть мнение других. Не тогда, когда твой взор затуманен дисфорией, а суждения иссушены предполагаемыми допущениями о том, как тебя видят окружающие. Это особый вид тревоги, неуверенности в себе и закомплексованности. Хёнджун молится, чтобы это не наложило отпечаток на то, как Сынмин воспринимает её чувства к нему. В последней попытке, и, вероятно, в манере, которая теперь слишком очевидна, чтобы быть тонкой, Хёнджун делает один последний комментарий. Когда Сынмин наконец останавливает свой взгляд на клумбе в нескольких футах от них, когда ветер взъерошивает его стрижку-шэг, а юбка колышется вместе с ним — Хёнджун смотрит на него со спокойствием, со спокойст вием, которое, как она надеется, он сможет почувствовать. — Мне нравятся красивые мальчики.

♰