god, save me

♰

Последний урок всегда кажется изощрённой пыткой. К этому времени Джуён обычно умирает от желания перекусить, а Сынмин изо всех сил держит глаза открытыми, чтобы не вырубиться и не упасть лицом в парту. Сегодня всё точно так же: минуты тянутся, а шестой час всё никак не заканчивается. Сынмин с трудом приподнимает голову, его веки словно склеились. Рядом с ним Джуён практически сползла со стула — её голова безжизненно запрокинута назад, а ноги вытянуты далеко вперёд на полу. Мистер Пак настраивает проектор: старый, допотопный, выданный государством компьютер стоит, покрытый слоем грязи, на его маленьком выкатном столике. Он вставляет кабель в порт проектора и щёлкает тумблером — на классной доске загорается большой белый квадрат. — Итак. Мы посмотрим трейлер к фильму, а затем обсудим, какие изменения, по вашему мнению, были внесены по сравнению с романом. Мистер Пак двигается к компьютеру, чтобы нажать «play», таща крошечный белый курсор в самый угол экрана. — Ах да — и делайте заметки! Джуён закатывает глаза, её шея совершает круговое движение, и она наконец принимает вертикальное положение. — Напиши за меня конспект, я умру, если потрачу ещё хоть каплю энергии. Сынмин фыркает, вяло тянясь за карандашом: — Просто смотри видео. Роман, по мнению Сынмина, был довольно скучным. Но фильм, наверное, хороший — если бы у них только были телефоны и телевизоры, или вообще хоть какой-то доступ к внешнему миру, может, он и смог бы его посмотреть. Видео начинается с тихого вступления электрогитары: на экране появляется грунтовая дорога и одиноко идущий человек. Песня созвучна роману — она медленная и тихая, но у неё хороший ритм. Из тех, в которых можно забыть слова, но всё равно продолжаешь постукивать пальцами в такт мелодии, когда слышишь её. Песня кажется знакомой, и это ощущение усиливается по мере того, как трейлер продолжается, а музыка становится громче. Внезапно плечи Джуён распрямляются, она выпрямляется в кресле и полностью поворачивается к доске. — Эй... Джисок раньше играла нам эту песню. На своей гитаре. Усталость тут же покидает Сынмина. Приоткрыв рот от удивления, он оборачивается к Джуён: — Ты права! Они на мгновение улыбаются друг другу, уносясь в старое воспоминание: ошеломлённая Джуён и любопытный Сынмин сидят вокруг кровати старшей девочки, пока та перебирает струны и поёт. Это было тёплое воспоминание, окрашенное в цвета заката и укутанное в пушистые одеяла. Это был один из первых вечеров, которые они провели втроём. У Сынмина тогда волосы были гораздо длиннее, а у Джисок — гораздо короче. Джуён была намного тише, а Джисок — намного громче. Сынмин до сих пор с нежностью вспоминает, как футболка буквально топила в себе старшую девочку — огромный чёрный принт с Эдди Ван Халеном искажался и шёл складками на её груди. И как её носки с пончиками доходили до самых икр, проглядывая из-под длинных синих шорт. В той Джисок было что-то совершенно иное. Что-то, чем Сынмин привык восхищаться. Что-то, что заставляло его задумываться: может, эта вещь, на которой он зацикливался столько лет своей жизни, не была уникальной только для него одного? Может, она чувствовала то же самое? Но даже тогда это слишком отличалось от Сынмина. Джисок не дулась, когда видела свой силуэт в зеркале. Она не переживала из-за своей груди или бёдер так, как Сынмин; её всё устраивало. На самом деле, они ей даже, кажется, нравились. Но всё равно в ней было *что-то*. Что-то особенное. Что-то, что было слишком далеко от кого-то вроде Джуён — что-то женственное, — и в то же время столь же далёкое от кого-то вроде Сынмина — что-то мужественное. Это было просто чем-то третьим. Возможно, третьим вариантом. Сынмин не знает, что это было, но это вызывало в нём любопытство. Ему хотелось узнать. Впрочем, он полагает, что теперь это уже не имеет значения. Потому что, чем бы это ни было, Сынмин уже довольно давно не видел этого в ней. И он почти уверен — судя по её недавнему отношению к самой себе, — что это уже не вернётся. При этой мысли улыбка Сынмина угасает. Улыбка Джуён исчезает следом, так как похожая мысль, судя по всему, пришла и в её голову. Они снова переводят взгляд на классную доску: Джуён едва обращает внимание на экран, а Сынмин пытается заставить себя сосредоточиться. Атмосфера изменилась. Он не знает, что именно чувствует Джуён, но сам Сынмин не любит вспоминать былые дни. Нет никакого смысла зацикливаться на том, что уже в прошлом. Словно в ответ на мысли мальчика, Джуён снова поворачивается к нему: — Ты никогда не злишься на неё? Сынмин моргает: — На Джисок? Джуён крутит в руках ручку, пока трейлер фильма окончательно уходит на задний план: — Да. Ну... тебе никогда не хочется просто накричать на неё? Сынмин качает головой: — Нет. А тебе?! — Да! Мистер Пак оборачивается на своём стуле, осуждающе глядя на двоих учеников, делает жест «тише» и снова утыкается в свой стол. Джуён закатывает глаза: — Как тебя вообще никогда не раздражает её поведение? Сынмин щурится, откладывая карандаш и проверяя, не смотрит ли мистер Пак в их сторону: — Ты о чём? Джуён несколько раз щёлкает ручкой: — Я просто считаю, что это несправедливо. То, как она ведёт себя сейчас. — Я имею в виду... когда она только приехала сюда, она была абсолютно другим человеком! Она не была такой зажатой ханжой, не была такой закомплексованной... и уж точно не заглядывала так преданно в рот своей матери. Джуён качает головой: — Она ведь даже в Бога не верила. Сынмин неловко смотрит на свои ноги: — Ну... насчёт остального я, наверное, понимаю... но разве верить в Бога — это так плохо? На мгновение в глазах Джуён мелькает чувство вины, но оно быстро проходит. Сынмин наблюдает, как она собирается с мыслями, почти опасаясь её следующих слов. Ни для кого не было секретом, что у Сынмина были странные отношения с Богом. Его воспитывали в вере, Библия была одной из первых книг, которые он прочитал. Иисус был одним из первых имён, которые он научился произносить. У него не было особых сомнений в том, что Бог реален. Хотя в последнее время — по крайней мере, в последнее время — Сынмин уже не уверен, правда ли это. Он надеется, что Бог есть. Он надеется, что однажды, когда он умрёт, он воссоединится со своими бабушкой и дедушкой, со своей старой собакой Чуи и тётей Джимин. Он надеется, что когда он молится о таких вещах, как любовь и дружба, его слова не уходят в пустоту. Ему хочется думать, что у всего этого есть причина. У Земли, у травы и деревьев, у людей, животных и прекрасного сияющего солнца. Ему хочется верить, что во всей этой боли и страданиях есть какой-то смысл. Во всех войнах, преступлениях, ненависти и смерти. Что-то, что даёт этому значение. Счастливый конец. Что-то, кроме того голого факта, что человечество убивает само себя, а общество никогда не научится сосуществовать в мире. Но с каждым прожитым днём — с каждым днём, когда церковь позволяет ребёнку голодать; с каждым днём, когда монахиня бьёт по лицу бедную девочку; с каждым днём, когда Писание оправдывает мужчину, причинившего боль женщине; с каждым днём, когда «Бог» прощает человека, отнявшего чужую жизнь, и в то же время якобы не может простить человека за то, что он гомосексуал... Сынмин всё больше и больше задаётся вопросом, действительно ли во всём этом есть высшая цель. Есть ли в этом смысл. Существует ли вообще Бог. Джуён снова переводит взгляд на мальчика, и тот неловко ёрзает: — Нет, это не плохо. Но подумай сама — принесло ли это ей хоть какую-то пользу? — Джуён снова щёлкает ручкой. — Сделал ли «Бог» для неё хоть что-то, кроме того, что превратил её в какую-то... пустую оболочку? — У неё было столько путей, столько возможностей, а она всё выбросила. Она сама выбрала быть здесь. Сынмин перебирает пуговицу своей форменной рубашки: — Ну, а тебе не кажется, что для этого была причина? Не думаешь, что ей просто было тяжело? Джуён фыркает: — А кому из нас сейчас легко? — Ну, может, она просто искала помощи... может, она просто искала что-то. — *Что-то вроде высшей силы, которой можно молиться. Что-то вроде светящегося божества, которое заставит поверить, что всё хорошо, когда всё очевидно катится к чертям*, — Сынмин оставляет эти слова при себе. Джуён швыряет ручку на парту. Трейлер заканчивается, и мистер Пак поднимается со своего места, выключая проектор. — Если она пришла сюда в поисках помощи... возможно, она уже тогда была безнадёжна.

♰

— Кто-нибудь хочет картошку? Джисок с надеждой обводит взглядом обеденный стол: все шестеро сидят, погружённые в еду и негромкие разговоры. Сначала никто не отвечает — скорее всего, из вежливости, на случай, если кто-то другой захочет взять порцию. Ну, кроме Джуён. Чонсу помнит, что она вообще не любит овощи. Через мгновение Хенджун отрывает взгляд от своей тарелки, наклоняя голову в сторону шатенки: — Тебе не нравится? Картошка была приготовлена с чуть большим количеством «подливки», чем обычно — тушёная с молоком и зелёным луком. Чонсу находит её вкусной, но Джисок не может употреблять молочные продукты без последующей расплаты. Вероятно, следуя той же логике, Джуён прыскает со своего места за столом: — Ага, конечно — она же просто обосрётся. Джисок тут же сужает глаза и пытается пнуть Джуён под столом своей зажившей ногой, выдавливая тихое: — Джу! Хихикнув, Хёнджун снова опускает голову, а Чонсу переводит взгляд со своей почти пустой тарелки на тарелку Джисок: — Хочешь картошку, Хёнджун-а? Младшая девочка выглядит удивлённой, но это выражение быстро сменяется восторгом. Она тихонько кивает, и Джисок перекладывает картофель из своей тарелки в её. Ужин продолжается в обычном русле, пока Гониль не поднимает глаза, глядя куда-то поверх головы Чонсу. Его брови хмурятся, а взгляд застывает на чём-то позади мальчика. Чонсу оборачивается и сталкивается взглядом с пастором Чоном. Этот человек редко появляется здесь: он возглавляет мужской корпус и обычно не покидает своего кабинета в здании общежития. Растерявшись, все шестеро прерывают беседу и смотрят на мужчину. Он останавливается, складывая руки перед собой, и его глаза — по причине, которую Чонсу даже знать не хочется — останавливаются именно на блондине. — Добрый вечер, сэр, — произносит Гониль, приподнимаясь со своего места и делая поклон. Старший мужчина кланяется в ответ, возвращаясь в прежнее положение и по-прежнему пристально глядя на Чонсу. — Прошу прощения, что прерываю вашу трапезу, но в моём кабинете вас ждёт звонок, мистер Ким. Чонсу на секунду запинается: — З-звонок? Из дома? Пастор Чон кивает, на его лице застыла всё та же безэмоциональная маска из морщинистой кожи. Чонсу смотрит на свою тарелку — в принципе, он закончил — и откладывает палочки в сторону. Он прощается с Джисок, машет двум другим девочкам и Сынмину, а затем переводит взгляд на Гониля. На лице старшего мальчика застыло выражение, которое можно истолковать только как сочувствие. Как будто он заранее знает, что Чонсу вернётся со стеклянными глазами и дрожащим сердцем. Неохотно он встаёт, убирает за собой тарелку и следует за пастором Чоном вон из столовой. Когда они добираются до мужского корпуса и заходят в кабинет пастора Чона, снятая трубка телефона уже лежит на столе рядом с базой, удерживая линию для того, кто находится на том конце провода. Пастор Чон остаётся в коридоре; взявшись за ручку, он слегка кивает Чонсу, закрывает дверь и оставляет его наедине со звонком. Мальчик медленно подходит к столу, берёт трубку и подносит её к уху. — Алло? На том конце провода раздаётся судорожный девчоночий вздох, а голос звучит хрипло, будто от подступающих слёз: — Оппа! Вся тревога в теле мальчика мгновенно испаряется, стоит ему услышать голос младшей сестры. Он сам шумно выдыхает, улыбаясь в трубку: — Джиу. Младшая девочка тихонько всхлипывает и, судя по звуку, вытирает нос рукавом — ткань задевает микрофон телефона. — Я так соскучилась по тебе, оппа. Ее голос звучит так надрывно и тонко, что Чонсу готов расплакаться прямо сейчас, просто слыша его. — Как ты себя чувствуешь? Ты в порядке? — Чонсу сжимает телефонный шнур между ладонью и пальцами, словно ища в нём опору. Джиу прокашливается: — Да, да, я в порядке. Мне уже лучше. Чонсу вздыхает, не зная, правдивы ли её слова, но решая поверить. — Вот и хорошо. Обязательно пей лекарства, ладно? — Я знаю, мама и папа лечат меня. При этих словах у Чонсу наворачиваются слёзы, и он ещё сильнее сжимает резиновый провод в руке. Его родители никогда не были любящими людьми; он не может даже представить, каково это — быть тяжело больной и оставаться запертой с такими людьми. Он помнит, как в восемь лет сильно простудился, и мать кричала на него за то, что он пошёл в школу в лёгкой одежде без куртки. Но у Чонсу просто не было куртки — старая стала ему мала. Но, конечно, по её мнению, он просто капризничал. Чонсу не такой уж и высокий — ему просто хотелось привлечь к себе внимание. По крайней мере, так говорила его мать. Он помнит, как в одиннадцать лет пошёл играть с соседскими ребятами в футбол на траве, оступился и сильно ударился головой о тротуар. В глазах тогда всё плыло, и его без конца тошнило. С глазами происходило что-то странное — он не мог перестать часто и сильно моргать. Он чувствовал себя странно: его раздражало всё вокруг, было холодно и мокро — возможно, из-за крови, пропитавшей волосы. Когда он добрался до дома, спотыкаясь и падая всю дорогу, его встретили вовсе не заботливые тёплые руки. Ему не сказали ни одного доброго слова, никто даже не дал тряпку, чтобы стереть грязь с колленей. Ну конечно нет. Родители ведь нужны не для этого. Он едва успел сделать два шага за порог, как дверь за ним с грохотом захлопнулась, и отец отвесил ему тяжёлый удар по голове — прямо по ране, отозвавшейся мучительной пульсацией. Они обвинили его в неуклюжести, пристыдили за испорченную одежду и за то, что он накапал кровью на ковёр. Ему не дали ничего, кроме сурового наказания — его даже не отвезли к врачу. Но с ним ведь всё было в порядке — он просто драматизировал. По крайней мере, так говорил его отец. Чонсу не уверен, восстановился ли он когда-нибудь полностью после той травмы. Он не уверен, смог ли он вообще пережить осознание того, что родители никогда не будут искренне заботиться о нём, не говоря уже о любви. Однако он точно знает, что на затылке у него до сих пор остался шрам. Он до сих пор часто и сильно моргает вопреки своей воле, испытывая жуткое смущение перед этим непроизвольным тиком. Он до сих пор живёт с пониманием того, что ему никогда не будут рады в месте, столь условном и ужасном. Среди столь жестоких людей. Но это не ранит так сильно, как осознание того, что его маленькая сестра всё ещё заперта там. — Как они обращаются с тобой, Джиу-я? — спрашивает он, тут же слыша тяжёлый вздох девочки на том конце провода. — Чонсу... Старший мальчик сглатывает, в его горле против воли встаёт ком. Он даже сам не знает, зачем спросил. — Д-да? — ...Я не знаю, сколько ещё смогу это выдерживать, оппа. Чонсу закрывает глаза, слеза скатывается по его щеке прямо на подбородок: — Выдерживать... что? Джиу кашляет в трубку, и Чонсу вздрагивает. — Я не могу оставаться здесь одна, Чонсу. Я не справлюсь со всем этим в одиночку. — Я знаю... знаю, Джиу-я. Мне так жаль— — Оппа! Я серьёзно! — девочка прерывается, обрывая слова Чонсу. Он опускает голову и упирается рукой в стену, удерживая вес собственного тела. — Мне плевать, как они с тобой там обращаются, мне плевать, насколько это несправедливо и насколько сильно ты не веришь, — её голос дрожит при каждом вдохе, — Ты должен вернуться домой. Чонсу поднимает руку, потирая лоб, затем опускает ладонь к глазам и убирает её, лишь когда она доходит до шеи. Он делает вдох, и она продолжает: — У тебя ведь всё так хорошо получалось, оппа. Ты так долго не попадал в неприятности — пожалуйста, не испорти всё! Пожалуйста! Просто... просто веди себя как можно лучше, хорошо? С каждой её мольбой Чонсу чувствует себя всё более слабым, стук сердца отдаётся в ушах, пока он пытается ответить, но не находит слов. — Я не знаю, что они там с тобой делают... но мне нужно, чтобы ты просто был послушным. Мне нужно, чтобы ты выбрался оттуда, Чонсу, — её слова становятся тише с каждым слогом, а кашель учащается. — Мне просто нужно, чтобы ты вернулся домой... Мне просто нужно, чтобы ты был здесь. — Оппа... — кашель, судорожный вздох, — Я не справлюсь с ними без тебя. Не смогу. Чонсу поправляет трубку — пластик намок от его слёз, а форменная рубашка помялась от того, как сильно он прижался всем телом к стене. — Обещай мне... обещай, что вернёшься домой. Из груди Чонсу вырывается почти задушенный всхлип, его подбородок дрожит, а глаза подёргиваются от боли, которая, кажется, пульсирует во всех органах и обжигает язык. Он не может представить, что выберется отсюда в обозримом будущем. Студентам крайне редко разрешают покинуть заведение после того, как первоначальный план обучения утверждён и оплачен, но у него не хватает духа сказать ей об этом. У него не поднимается рука разбить ей сердце ещё сильнее, пока она сидит там совсем одна за столько миль отсюда. Он тихо шепчет в трубку: — Обещаю. Ложь оседает во рту солоноватым привкусом, смешиваясь со слезами и щемящим желанием успокоить девочку, которую он так сильно любит. И он снова плачет в трубку: — Обещаю.

♰

Гониль медленно идёт по тускло освещённому коридору. В темноте собора, куда он заходит, моргают и подрагивают огоньки свечей. Его ладони вспотели; он крадётся по полу, стараясь шагать как можно тише, практически затаив дыхание, чтобы не издавать ни звука. Прошло уже около двух часов с тех пор, как он ушёл из кабинета отца Юна, куда заходил перед ужином, как делает обычно. Вот только его разум снова подвёл его. Гониль забыл свой кулон — свой крест — на столе мужчины. Если бы это было что-то другое — часы, гигиеническая помада, расчёска, да что угодно — он бы просто оставил это там. Он бы пошёл дальше и никогда не спросил бы об этом старшего мужчину. Но это было не «что угодно». Гонилю нужен был его крест. Он нужен был ему, чтобы молиться у подножия своей кровати, чтобы сжимать его в ладонях и прижимать к губам, когда он разговаривает с Господом. Он нужен был ему, чтобы спать — чтобы тот лежал под рубашкой прямо над сердцем, когда он засыпает. Он был необходим ему. Просто необходим. Поэтому, вопреки здравому смыслу каждой клеточки своего существа, он медленно шёл через часовню и зашёл в кабинет мужчины. Комната была пуста, полностью погружена в тени и безмолвна, когда он открыл дверь. При этом зрелище он глубоко выдохнул, и тяжесть спала с его плеч, пока он проходил вглубь помещения. Он осмотрелся, прежде чем понять, что при таком освещении не сможет найти цепочку. Действуя решительно, Гониль вернулся в часовню и взял свечу — короткую и почти полностью оплавившуюся. Подойдёт и такая, подумал он. Вернувшись в комнату, Гониль поднёс пламя к краю деревянного стола, освещая его содержимое. Он медленно обходил поверхность, вглядываясь прищуренными глазами и нахмурив брови в поисках пропажи. Вот только цепочки там не было. По крайней мере, не там, где, как он думал, она должна была лежать. — Ты это ищешь? Гониль резко обернулся, его сердце ухнуло куда-то вниз, а кожа натянулась на костях. — Отец... — Гониль застыл на месте, его конечности начали подрагивать от накатывающего чувства ужаса. Стоявший в дверном проёме отец Юн был едва различим в слабом жёлтом свете свечи Гониля. Его глаза казались тёмными впадинами, а голова была наклонена вперёд. В его руке, поднятой высоко вверх, покачивался крест Гониля. Его золотой блеск мерцал из стороны в сторону. Мальчик сглотнул: — Д-да, отец. Я просто... я просто пришёл забрать его. Отец Юн сделал шаг вперёд, и Гониль почувствовал, как лёгкие сжались в груди, перекрывая воздух. Ему не нравилось выражение его лица. Ему не нравилось, как тот приближался, и то, как его руки словно приготовились коснуться тела Гониля, когда он подобрался к нему вплотную. Ноги мальчика попятились назад, пятки зацепились за жёсткую плитку. От этого движения свеча в его руке неловко накренилась, и лужица воска выплеснулась, капнув прямо на предплечье Гониля. Вскрикнув от боли, он выронил свечу, и та с глухим стуком упала на пол. Комната погрузилась во мрак: тот скудный свет, что был мгновение назад, теперь полностью исчез. Отец Юн превратился в смутный силуэт, и лишь контуры его сутаны да едва заметные очертания вытянутых пальцев оставались осязаемы для младшего мальчика. Тень становилась всё больше — и Гониль почувствовал, как сознание начинает ускользать от него. Это слишком знакомое чувство, когда мозг словно замирает в черепной коробке, а все чувства отключаются, уступая место состоянию, которое он мог описать только как отделение от собственного тела. Где-то вдалеке, почти неслышно для мальчика, отец Юн произнёс тихо и сурово в стремительно сужающемся пространстве между ними: — Ну и беспорядок же ты устроил... не правда ли, сын мой?

♰