«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      Сон пришёл не как отдых, а как насмешка.       Фриск стояла в саду, том самом, что рос под фальшивым небом Подземелья. Ветви старого дуба касались её плеч, и на каждой ветке, как светлячки, горели золотые лютики. Но вместо привычного тепла от них исходил холод. И посреди этого странного сада стоял Флауи. Его лицо было спокойным, почти нежным, но глаза: чёрные провалы с белыми зрачками, смотрели на неё с той же злой усмешкой, что и вчера на мосту.       — Ты думала, я отпущу тебя? — спросил он, и его голос звучал отовсюду сразу. — Ты думала, я позволю тебе быть доброй? Запомни, Фриск, я – не тот, кого можно спасти.       Он шагнул к ней, и сад исчез. Осталась только тьма, которая дышала его смехом: высоким, хриплым, похожим на звон разбитого стекла.       Проснулась Фриск от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо.       — Госпожа! Госпожа, вставайте! Королева велела приготовить вас к завтраку!       Она моргнула, пытаясь сфокусироваться на лице служанки, склонившейся над ней. Молодая монстр-крольчиха с тревожными глазами и дрожащими руками, с короткими темными волосами, в круглых очках. Комната была незнакомой, каменные стены, узкое окно с видом на кристаллы, и тот самый запах, который Фриск уже начала узнавать: запах мха и влажного камня.       — Ч-что? — пробормотала она, садясь на постели. Голова гудела, а в груди всё ещё пульсировал страх из сна. — Я… где я?       — В замке Дриммуров, госпожа. Вы упали вчера. Королева приказала поселить вас в эту комнату.       Фриск оглядела себя. На ней была ночная рубашка: длинная, льняная, чуждая. Кто-то переодел её, пока она спала. От этой мысли по спине пробежал холодок.       Служанка, заметив её замешательство, поспешно добавила:       — Мы не хотели вас беспокоить, госпожа. Вы были без сознания. Королева Ториэль сама помогла вам…       — Где Флауи? — перебила Фриск, и голос её прозвучал резче, чем она хотела.       Крольчиха вздрогнула, и её длинные уши прижались к голове.       — Его высочество… он в саду. Он не велел его беспокоить.       — Его высочество? — Фриск усмехнулась, но смех вышел горьким. — Он же цветок. Разве цветы бывают высочествами?       Служанка не ответила, только опустила глаза и указала на стул, на котором лежало платье. Фриск перевела взгляд и замерла.       Платье было тёмно-синим, почти чёрным, с высоким воротником и длинными рукавами, расшитыми серебряными нитями. Юбка прямая, до пят, с узким поясом, который явно был рассчитан на тонкую талию. Рядом лежали кружевной воротничок, туфли без каблука на мягкой подошве и гребень для волос. Всё это было старомодным, строгим, почти пуританским, будто его шили для другой эпохи, для другой женщины, для той, кто не смеет дышать полной грудью.       — Это… — выдохнула Фриск, проведя пальцами по грубой ткани. — Это платье не моё.       — Королева сказала, что оно вам подойдёт, госпожа. Оно придаёт достоинство.       «Скорее, делает похожей на серую мышь», — подумала Фриск, но вслух ничего не сказала. Она взяла платье в руки, и ткань оказалась жёсткой, колючей — никакого шёлка, только шерсть и лён. «Достоинство» здесь означало «скромность», и это был не лучший способ начать день.       Она оделась без помощи служанки, чувствуя, как плотная ткань сковывает движения. Воротник кололся, а узкая юбка заставляла двигаться маленькими шажками, будто она была уже не принцессой, а послушной куклой. Когда она посмотрела на себя в мутное зеркало на стене, в отражении была смуглая, испуганная девушка с янтарными глазами, такими же, как у Чары, но без её огня.       Но что-то в этом отражении всё же было не так. Фриск наклонилась ближе и поняла: её кожа была смуглее, теплее, чем у той, кого здесь помнили. Золотистый оттенок, доставшийся от матери, проступал даже в тусклом свете кристаллов. Это был ещё один контраст между ней и Чарой и, возможно, именно поэтому Флауи выбрал для неё это платье. Оно было насмешкой. Но даже в этой мрачной, строгой одежде Фриск выглядела… прекрасно. Несмотря на грубую ткань и неудобный покрой, её фигура, гибкая, смуглая, живая превращала платье в вызов. Она не была тенью. Она была собой.       В дверь постучали, и в комнату вошла Ториэль. Её лицо, когда она увидела Фриск в этом наряде, исказилось от лёгкого ужаса.       — Боже, дитя, — выдохнула королева. — Кто разрешил тебе надеть это?       — Служанка сказала, это ваш выбор, — удивлённо ответила Фриск.       Ториэль покачала головой, и в её глазах мелькнула тень гнева, не на Фриск, а на того, кто стоял за этой выходкой.       — Флауи, — сказала она с ледяной твёрдостью. — Каков негодник, ух я ему задам!       Фриск посмотрела на себя в зеркало и вдруг поняла, что не чувствует себя униженной. Наоборот, она чувствовала себя сильнее оттого, что даже в этой одежде оставалась собой.       Королева подошла к ней и взяла её за руки — тёплые, живые. — Дитя, сегодня вечером в замке будет представление. Флауи выступает с другими шутами, гимнастами, циркачами, если ты хочешь быть там, ты должна выглядеть как принцесса, а не как призрак.       Ториэль хлопнула в ладоши, и в комнату вошли две служанки с большим сундуком. Когда они открыли его, Фриск ахнула. Там лежало платье – настоящее произведение искусства. Тёмно-бордовое, почти цвета запёкшейся крови, с лифом, расшитым золотыми нитями, и юбкой, которая струилась, как водопад, при каждом движении. Рукава были широкими, до локтя, с кружевными манжетами, а пояс тонкий, кожаный, с серебряной пряжкой в виде цветка. Рядом лежали бархатные туфли на низком каблуке и гребень с янтарными камнями.       Служанки принялись за дело. Они расчесали волосы Фриск, заплетая их в сложную причёску, и закрепили янтарным гребнем. Они помогли ей надеть платье, и оно село идеально, будто было сшито специально для неё. Когда Фриск снова посмотрела в зеркало, она не узнала себя. Смуглая кожа мерцала в свете кристаллов, янтарные глаза горели решимостью, а тёмно-бордовое платье делало её похожей на королеву, не ту, что скрывается в башне, а ту, что готова править.       — Теперь ты готова, — сказала Ториэль, и её голос дрогнул от волнения. — Иди в сад. Флауи ждёт тебя, но помни: он будет пытаться обидеть тебя..не бери близко к сердцу, он сам очень обижен жизнью.       Фриск кивнула. Она взяла юбку в руки, чтобы не наступить на подол, и вышла из комнаты.       Сад замка Дриммуров был мрачным и в то же время завораживающе красивым. Вместо солнечного света здесь было сияние кристаллов, которое отражалось от чёрных роз с алыми прожилками и серебряных колокольчиков. Фриск шла по гравийной дорожке, чувствуя, как её новое платье струится за ней, и пыталась унять дрожь в руках.       Она нашла его у старого дуба, того самого, под которым когда-то прятали сокровища Чара и Азриэль. Флауи сидел на корнях, подобрав ноги, и перебирал в руках засушенные лютики. Когда он услышал её шаги, он поднял голову и замер.       На его лице промелькнуло что-то: удивление, смешанное с разочарованием, и, возможно, восхищение. Он смотрел на неё, на её смуглую кожу, на её янтарные глаза, на платье, которое делало её не тенью, а королевой. И в этом взгляде была злость, что его издевательство провалилось.       — А вот и наша важная гостья, — произнёс он, и голос его сочился насмешкой, но в ней уже не было прежней уверенности. — Я вижу, мой подарок пришёлся тебе не по вкусу. Что ж, не всем леди дано оценить тонкость старомодного стиля.       Он встал и шагнул к ней, и Фриск вдруг осознала, что он выше её, несмотря на свою худобу. От него пахло травой и влажной землёй и чем-то ещё, горьким, как полынь.       — Ты выглядишь… — он запнулся, подбирая слово. — Не так, как должна.       — Я выгляжу так, как выгляжу, — сказала она, не опуская глаз.       Флауи наклонился к ней, и его пальцы скользнули по её рукаву, слишком долго, слишком настойчиво, будто он проверял, дрожит ли она.       — Это платье должно было сделать тебя серой, — прошептал он, и в его голосе послышалась злость. — Оно должно было скрыть тебя. А ты… ты испортила всё.       — Это не я всё испортила, — ответила Фриск, чувствуя, как её голос становится твёрже. — Это ты не рассчитал. Ты хотел унизить меня, но я не та, кого можно унизить нарядом платьем. Я та, кто выбирает, как ей выглядеть.       Флауи отступил на шаг, и его лицо исказилось от гнева. Он хотел закричать, ударить, прогнать её. Но вместо этого он рассмеялся, высоко, хрипло, и этот смех отразился от стен замка, как эхо похоронного звона.       — Ты думаешь, ты победила? — спросил он, и его голос звенел, как лёд. — Ты думаешь, что одно красивое платье сделает тебя сильной? Ты ошибаешься, Фриск. Сегодня вечером я выйду на сцену, и ты увидишь, что такое настоящая сила. Сила, которая смеётся над тобой.       Он сунул руку в карман и вытащил небольшой конверт, запечатанный воском с гербом Дриммуров. Протянул ей.       — Это приглашение, — сказал он, и его улыбка стала шире. — На вечернее представление. Я выступаю с другими шутами, гимнастами и циркачами. Я покажу тебе, что такое смех, который разрывает душу, если ты осмелишься прийти.       Фриск взяла конверт. Её пальцы дрожали, но она не отвела взгляда.       — Приду, — сказала она. — И я буду смеяться, но не над твоими шутками. Над тем, что ты пытаешься быть страшным, а на самом деле ты просто боишься, что кто-то сможет полюбить тебя.       Флауи замер, его улыбка погасла, и в его глазах мелькнула тень боли, той, которую он прятал под маской.       — Ты ничего не знаешь о любви, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным.       — Тогда покажи мне, — сказала она. — Покажи мне сегодня вечером, что такое настоящий страх и я покажу тебе, что такое настоящий смех.       Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как его взгляд сверлит ей спину. В её руке лежало приглашение, и она знала, что это – ещё одна ловушка. Но она была готова.       «Смейся, цветок, — подумала она, поднимаясь к замку. — Смейся, это всё, что ты умеешь, но сегодня вечером я покажу тебе, что смех может быть разным и моя улыбка будет сильнее твоей».       И где-то вдалеке, у старого дуба, Флауи стоял неподвижно, сжимая в руках засохший лютик, и впервые за долгие годы чувствовал, как внутри него что-то дрожит: не страх, не гнев, а что-то, чего он боялся больше всего.       Надежда.       Вечером Фриск стояла перед большими дверями бального зала. На ней было то самое бордовое платье, а её смуглая кожа мерцала в свете кристаллов. Она сжимала в руках приглашение и чувствовала, как сердце колотится о рёбра. Где-то за дверями Флауи готовился к представлению. И она знала, что эта ночь изменит всё.       Вечер опустился на Подземелье, как бархатный занавес перед представлением. Кристаллы на потолке зажглись ярче, переливаясь от тёплого янтаря до глубокого багрянца, и в их свете замок Дриммуров преобразился. Окна горели золотом, из распахнутых дверей лилась музыка, не та, что играла для королевских балов на поверхности, а живая, цирковая, с визгом скрипок и дробью барабанов, от которой хотелось топать ногой. Фриск вышла из замка и замерла.       Перед ней расстилалась площадь, которую она не видела вчера. Днём здесь, наверное, было пусто, но сейчас она превратилась в ярмарку, достойную столицы королевства людей, но с привкусом подземной магии. Деревянные лотки гнулись под тяжестью товаров: светящиеся леденцы в виде звёзд, шерстяные шарфы, которые согревали даже на расстоянии, глиняные свистульки, издающие звуки, похожие на птичьи трели, и браслеты из полированных кристаллов, что переливались в такт дыханию владельца. Воздух пах жжёным сахаром, медовыми пряниками и чем-то острым, похожим на сосновую смолу. Вдоль площади тянулись ряды шатров: полосатых, пёстрых, с флагами, на которых были нарисованы улыбающиеся маски. Из одного доносились звонкие крики и смех: там, судя по всему, играли в «Угадай монстра». Из другого: запах жареного теста и корицы. А посередине, на возвышении, стояли качели-лодки, украшенные гирляндами из лютиков, и карусель с деревянными фроггитами, которые кружились под музыку, и их деревянные лапки смешно цокали по каменному полу.       Фриск шла между рядами, и её бордовое платье струилось за ней, как драгоценная вода. Монстры оборачивались. Она видела их: высоких и низких, пушистых и гладкокожих, с рогами и без, в цилиндрах и колпаках, в нарядах, что пестрели красками, словно кто-то высыпал на них содержимое шкатулки с драгоценными камнями, но никто к ней не подходил. Только провожали взглядами: любопытными, настороженными, иногда теплыми.       — Госпожа, — раздался за спиной голос, и Фриск обернулась.       Перед ней стояла женщина в длинном зелёном платье, с чешуйчатыми руками и добрыми глазами, в которых отражались огоньки фонарей. — Королева велела проводить вас в зал. Представление скоро начнётся.       Фриск кивнула и последовала за ней.       Бальный зал замка Дриммуров был огромен, его потолок терялся во тьме, и только кристаллы, вделанные в колонны, подсвечивали его снизу, создавая иллюзию звёздного неба. Стены были затянуты тёмно-малиновой тканью с золотыми узорами, и в каждом углу стояли канделябры, в которых горели свечи: настоящие, восковые, и их пламя трепетало от каждого дуновения. В центре зала возвышалась сцена: круглая, обтянутая бархатом, с серебряными кольцами, свисающими с потолка на тонких верёвках. Вокруг сцены, полукругом, стояли стулья, на которых уже сидели монстры в своих лучших нарядах. Фриск заметила незнакомую фигуру в углу: Санс в чёрном костюме-тройке, с бабочкой, на которой была нарисована улыбающаяся кость, он с кем-то перешёптывался и улыбался своей ленивой улыбкой. Рядом с ним сидел Папирус в ярко-оранжевом шарфе и с короной из бумажных звёзд на голове, он что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Альфис, робкая и краснеющая, сидела в первом ряду, теребя в руках какую-то программу. На ней было платье с цветочным узором, которое она, кажется, сшила сама. Напстаблук, видимый даже издалека, парил в воздухе, меняя цвета в такт музыке и кружился вокруг него на одном колеме какой-то робот, прямоугольной формы, фиолетового цвета, оставляя за собой светящийся след.       Фриск не знала никого из них. Она видела их впервые, но чувствовала, что они – часть той же истории, того же мира, в который она упала, преследуя белого кролика. Она села на своё место, рядом с Ториэль, которая кивнула ей с лёгкой улыбкой.       — Ты вовремя, дитя, — сказала королева. — Сейчас начнётся главное.       Свет в зале погас.       Когда он зажёгся снова, на сцене никого не было. Только кольца, свисающие с потолка, тихо покачивались, как маятники, а потом музыка: дикая, цыганская, с гитарным перебором и медными трубами, ворвалась в зал, и из темноты кулис вылетели акробаты. Они были прекрасны: гибкие, лёгкие, в блестящих трико, с лицами, скрытыми масками. Они кувыркались, взлетали на веревках, перелетали с одной стороны сцены на другую, и в их движениях была такая лёгкость, что Фриск затаила дыхание. За ними вышли жонглёры, они подбрасывали светящиеся шары, которые оставляли за собой шлейфы света, и те, падая, рассыпались искрами, не достигая пола.       А потом он появился.       Флауи вышел из-за кулис, и Фриск поняла, что она ещё не видела его настоящим. На нём был костюм, не тот бордовый колпак и не та странная одежда, в которой он бродил по саду. Этот наряд был другим: чёрный, облегающий, с серебряными нашивками, которые блестели при каждом движении. Вместо колпака на голове была полумаска – изящная, серебряная, с длинными узорами, похожими на змеиные тела, она закрывала верхнюю часть лица, оставляя видными только его губы и подбородок. Он был красив в этом наряде, опасен, неприступен. И когда он вышел на середину сцены и поклонился низко, по-шутовски, с таким изяществом, что даже Ториэль вздохнула, Фриск почувствовала, как у неё пересохло в горле.       Представление было завораживающим.       Он двигался как кошка, как дым, как капли ртути, скатывающиеся с наклонного стекла. Он взбирался по свисающим верёвкам, и его тело изгибалось в воздухе, огибая серебряные кольца, проскальзывая сквозь них, как вода сквозь пальцы. Он кувыркался, падал, но никогда не касался пола, он всегда успевал ухватиться за новую верёвку, обвить её бедром, повиснуть вниз головой, глядя на зал с такой насмешкой, что зрители ахали и смеялись одновременно. Рядом с ним на сцену вышли два других шута. Они встали по разные стороны от него, держа в руках длинные деревянные мечи, которые заканчивались тряпичными шариками. Они начали фехтовать, но не друг с другом – а с ним. Их удары были точными, и они, казалось, били его по плечам, по рукам, по животу, но каждый раз, когда шарик касался его, он рассыпался на дождь искр, и Флауи рассыпался вместе с ними, перелетая на другую верёвку, на другое кольцо, на другой конец сцены, откуда он наблюдал за ними, скрестив руки на груди и улыбаясь.       Музыка стала быстрее, он схватил одну из верёвок, раскрутился на ней, как на качелях, и взлетел под самый потолок, туда, где кристаллы терялись в темноте. Оттуда он смотрел вниз – на зал, на зрителей, на неё.       — Фриск, — прошептал его голос в тишине, которую он нарушил. Он был далеко, наверху, но она слышала его так ясно, будто он стоял рядом. — Ты смотришь на меня, как на чудо, а что ты скажешь, когда увидишь меня ближе?       Он начал спускаться, не по верёвке, а по воздуху, на одном из колец, которое он держал рукой, как нимб. Он опускался медленно, и в каждом его движении было что-то от хищника, который не спешит убивать жертву, потому что любит наблюдать за её страхом. Он приземлился рядом с ней. Буквально в двух шагах. Фриск чувствовала его запах, не травы, не влажной земли, а ладана и, кажется, тлеющих углей. Он был выше, чем она помнила, и его полумаска делала его лицо почти нечеловеческим.       Он наклонился к ней.       Фриск замерла, сердце колотилось так громко, что, наверное, было слышно в соседних рядах. Она видела его губы близко, слишком близко, они изогнулись в той самой улыбке, которую она ненавидела и которая одновременно притягивала её. Он медленно протянул руку, она была в чёрной, кружевной перчатке, и в ней блестела тонкая серебряная монета. Фриск смотрела на его пальцы, и ей казалось, что вот-вот, он возьмёт её за руку, поднесёт к своим губам, поцелует, как рыцарь целует руку дамы, и все увидят, что он признаёт её, что она – не пустота, что он…       Он не взял её руку.       Флауи выпрямился и сделал шаг в сторону, прямо к Ториэль. Его правая рука легко коснулась её руки, и он поднёс её к своим губам медленно, торжественно, так, чтобы все видели. Он поцеловал руку королевы. И только тогда Фриск поняла, что его левая рука всё это время была пуста. И монета, которую он держал в правой, оказалась не монетой, а крошечным зеркальцем. В нём она видела себя, растерянную, краснеющую, разбитую.       — Ваша забота о гостье, ваше величество, — сказал Флауи, и его голос звенел, как колокольчик, — достойна самой высокой награды. Позвольте мне выразить вам моё восхищение.       Зал взорвался аплодисментами. Монстры смеялись, кричали «Браво!», хлопали так, что казалось, стены сейчас рухнут. Фриск сидела неподвижно, чувствуя, как краска заливает её лицо, как горечь застревает в горле, и как где-то внутри неё что-то остывает, та маленькая искра, которая, как она думала, могла зажечь его. Он стоял на сцене, кланяясь, но его глаза, сквозь прорези маски, смотрели на неё. И в них была та самая насмешка, которую она уже знала. Та самая, что превращала его смех в плеть.       «Ты думала, я выберу тебя? — говорил его взгляд. — Ты думала, я прощу тебе, что ты – не она? Ты ошиблась, Фриск. Ты всегда будешь ошибкой».       Она встала.       — Я… мне нужно выйти, — пробормотала она, и Ториэль с тревогой посмотрела на неё, но не остановила.       Фриск вышла из зала, и музыка позади неё казалась насмешкой. Она шла по коридору, сжимая в руках край своего платья, и чувствовала, как слёзы жгут ей глаза, но она не позволяла им пролиться.       «Ты не сдашься, — сказала она себе. — Ты не сдашься ему, даже если он унизит тебя сотню раз. Потому что ты – не Чара. Ты – Фриск. И ты научишь его смеяться, даже если это будет смех сквозь слёзы».       Она вышла на площадь, где ярмарка всё ещё шумела, где горели фонари и смеялись монстры, и, глядя на светящееся небо Подземелья, она заставила себя улыбнуться.       — Увидимся, цветок, — прошептала она. — Завтра я приду снова и ты не победишь.       А где-то в зале, скрываясь за кулисами, Флауи снял маску, и его пальцы дрожали. Он чувствовал её боль острую, как нож, и это была та самая боль, которую он хотел ей причинить. Но почему-то теперь она не приносила ему радости. Только горечь. Он разбил зеркало, которое держал в руке, и осколки рассыпались по полу, как слёзы, которые он не мог пролить.       Она вышла на площадь, и воздух ударил ей в лицо горячий, сладкий, пропитанный запахами жжёного сахара, корицы и влажного мха. Где-то вдалеке играла музыка, не та, торжественная, что лилась из бального зала, а живая, уличная, с гитарным перебором и дробью барабанов, от которой хотелось притоптывать ногой, даже если на душе скребли кошки. Фриск остановилась у одного из лотков, чувствуя, как дрожат её руки, она сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь, и уставилась на витрину, где лежали светящиеся леденцы в форме звёзд. Внутри них, в прозрачной сердцевине, плавали маленькие искры, похожие на живых светлячков. Она смотрела на них, но не видела, перед глазами всё ещё стояло лицо Флауи, его улыбка, его рука, которая не коснулась её, а скользнула мимо, к Ториэль.       — Дорогая, у тебя глаза как у потерянной звёздочки.       Фриск вздрогнула и обернулась.       За лотком стоял монстр, старый, с седой шерстью, козлиными рогами и огромными, круглыми очками, которые сидели на его носу, как две луны. Он улыбался ей доброй, морщинистой улыбкой, и в его глазах, янтарных, почти таких же, как у неё самой, светилось такое спокойствие, что Фриск на мгновение забыла, как дышать.       — Я… я не потерянная, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло. — Я просто… заблудилась.       — Заблудилась? — он наклонил голову, и его рога качнулись. — В такой большой и шумный день? Это случается с каждым, кто впервые попадает на нашу ярмарку. Я здесь живу уже двести лет и до сих пор иногда не могу найти свой собственный лоток.       Фриск заставила себя улыбнуться. У неё получилась жалкая, дрожащая улыбка, но старый монстр, кажется, заметил её усилие.       — А ну-ка, — сказал он, и его когтистая рука нырнула под прилавок. — У меня есть кое-что для таких, как ты.       Он вытащил тарелку с маленькими круглыми пирожками, золотистыми, румяными, покрытыми сахарной пудрой, от которых пахло мёдом и ванилью так, что у Фриск закружилась голова. Рядом с ними – высокий стакан с молоком, тёплым, густым, с пенкой.       — Это моё фирменное угощение, — сказал он, пододвигая тарелку ближе. — Тёплые пирожки с начинкой из ягод, которые растут только в нашей пещере. Говорят, они делают даже самого грустного монстра счастливым. А людей, — он подмигнул ей, — тем более.       Фриск колебалась. Она помнила, как Флауи смеялся над ней, когда она ела в столовой. Она помнила его насмешку, его «ты выглядишь как серая мышь», его улыбку, которая была острее клинка. Но этот старый монстр не был Флауи. У него были глаза, похожие на янтарь, и в них не было злости.       — Я… я не хочу быть обузой, — сказала она. — Я просто…       — Ты не обуза, дитя, — перебил он, и его голос был мягким, как шерсть. — Ты гостья. А гостьям нужно угощение, это закон моей лавки. — Он пододвинул тарелку ещё ближе. — Кроме того, — добавил он с хитринкой в голосе, — если ты не съешь их, они пропадут, а я не люблю, когда пропадает еда.       Фриск взяла пирожок. Он был тёплым, почти горячим, и сахарная пудра прилипла к её пальцам. Она откусила маленький кусочек. Начинка оказалась кисло-сладкой, с привкусом лесных ягод и меда, и когда она проглотила, внутри неё разлилось тепло, не то, что сжигало изнутри, когда она смотрела на Флауи, а другое, уютное, как будто она сидела у камина в холодный зимний вечер.       — Вкусно, — сказала она, и её голос дрогнул, но уже от удивления. — Очень вкусно.       Старый монстр просиял. Его рога, казалось, стали светлее.       — А вот это – для того, чтобы ты не скучала, пока будешь есть, — сказал он, и его рука снова нырнула под прилавок.       Когда она появилась снова, на ладони лежала маленькая игрушка – деревянный фроггит, вырезанный с такой любовью, что Фриск разглядела каждую складочку на его лапках и каждую веснушку на спине. Он был раскрашен ярко-зелёным и золотым, и в его глазах светились крошечные кристаллы, которые переливались, когда Фриск поворачивала игрушку в руках.       — Это тебе, — сказал старик. — Я вырезаю их по ночам, когда скучаю по внукам. Они уже выросли и разбежались по королевству, а мне остались только эти лягушки. Бери, я сделаю новую.       — Я не могу… — начала Фриск, но он уже вложил игрушку в её ладонь, закрыв её своими когтистыми пальцами.       — Можешь, — твёрдо сказал он. — Видишь эти глаза, — он указал на светящиеся точки в голове фроггита, — они такие же, как у тебя, янтарные. Когда я вырезал его, я думал о своей бабушке. У неё тоже были такие глаза. Она всегда говорила, что янтарные глаза видят мир по-особенному, что они видят не то, что есть, а то, что может быть.       Фриск смотрела на игрушку, и в горле у неё застрял ком. Она хотела сказать что-то, поблагодарить, объяснить, что она не заслуживает такого, что она всего лишь чужая, упавшая с поверхности, но слова не шли. Вместо этого она просто сжала фроггита в ладонях и почувствовала, как дерево нагревается от её тепла.       — Я… я не знаю, как вас благодарить, — прошептала она.       — Улыбнись, — сказал он. — Твоя улыбка – лучшая благодарность для меня.       Фриск улыбнулась. Сначала робко, уголками губ, но потом шире, смелее, и в этой улыбке не было боли. Только тёплая, неожиданная радость, как будто кто-то зажёг свечу в тёмной комнате.       — Как тебя зовут, дитя? — спросил старик.       — Фриск, — ответила она. — Меня зовут Фриск.       — Красивое имя и оно тебе подходит. Теперь иди, — он кивнул в сторону ярмарки. — Там ещё много чего интересного и если захочешь вернуться, я всегда здесь. Просто ищи старика с рогами и очками. Найти меня легко: я тот, кто засыпает за прилавком и храпит так, что фроггиты в пруду просыпаются.       Фриск засмеялась искренне, легко, и её смех прозвенел над площадью, смешиваясь с музыкой и голосами монстров. Впервые за этот долгий день она чувствовала себя не чужой. Не куклой. Не ошибкой. Просто собой.       Она отошла от лотка, и в руке у неё был пирожок, а в кармане маленький деревянный фроггит с янтарными глазами. Она не оглядывалась назад, к замку, к бальному залу, к Флауи. Она шла вперёд, туда, где горели фонари, где играла музыка и где, возможно, её ждало что-то — не замысел, не проклятие, а просто ещё один вечер в мире, который она только начинала узнавать. Но она не знала, что с балкона за ней следили.       Флауи стоял в тени колонны, сжимая в руке осколок зеркала, и смотрел, как она идёт по ярмарке, улыбаясь. В его груди что-то сжималось не злость, не ненависть. Что-то другое, тёплое и колючее одновременно, похожее на лютик, который он держал в руках, когда она впервые упала в подземелье.       «Ты смеёшься, — подумал он. — Ты смеёшься, хотя я сделал всё, чтобы ты плакала. Почему ты не плачешь, Фриск? Почему ты не сдаёшься?»       Он не знал ответа. И это пугало его больше, чем её улыбка.       Фриск же медленно брела между рядами, сжимая в ладони маленького деревянного фроггита. Пирожок уже был съеден, и на языке всё ещё оставался кисловато-сладкий привкус ягод, а в груди – то самое тёплое, уютное чувство, которого ей так не хватало после унижения в бальном зале. Она смотрела по сторонам, но без прежней настороженности, скорее с любопытством, с каким ребёнок рассматривает витрины кондитерской. Она уже собиралась свернуть к прилавку с блестящими безделушками, когда услышала голос низкий, с лёгкой хрипотцой, такой, от которого по коже пробегают мурашки, но не от страха, а от странного, почти тёплого узнавания.       — Похоже, сегодня у нас здесь новая звезда.       Фриск обернулась.       Перед ней стоял он. Не высокий, худощавый, в чёрном костюме-тройке, но без привычной строгости, пиджак был расстёгнут, галстук-бабочка сбился набок, а на ногах сияли ярко-оранжевые кеды, которые выглядели так нелепо, что Фриск не удержалась от улыбки. Его лицо было бледным, почти белым, с круглыми глазами, в которых мерцали две светящиеся точки, белые зрачки на чёрном фоне. Он улыбался той самой ленивой, чуть насмешливой улыбкой, которую Фриск уже видела в зале.       — Я Санс, — сказал он, протягивая руку. — А ты, судя по всему, та самая девочка, которая упала с поверхности. Я слышал о тебе.       Фриск колебалась одно мгновение, потом пожала его ладонь. Его пальцы были тёплыми, несмотря на то, что выглядели как кости, и рукопожатие было крепким, но дружелюбным.       — Фриск, — представилась она. — А ты… ты был на представлении? Я видела тебя в зале.       — Ага, был, — Санс усмехнулся, и его глаза чуть сузились. — Мой брат заставил. Он обожает всякие цирковые штуки, особенно если там есть шуты, которые делают вид, что они не шуты. — Он подмигнул ей, и Фриск почувствовала, как её губы сами собой растягиваются в ответ. — Ты, кстати, выглядишь… лучше, чем когда выходила из зала. Я подумал, что тебе нужно немного сладкого, чтобы окончательно прийти в себя.       Он сунул руку в карман пиджака и вытащил карамельное яблоко в целлофане, яркое, красное, с золотистой карамельной корочкой, которая блестела в свете фонарей, как драгоценность. Он протянул его ей, и Фриск увидела, что на палочке, которая торчала из яблока, были выцарапаны крошечные улыбающиеся мордочки.       — Я купил его у старушки Маффет, — сказал он. — Она, может, и ворчит, но яблоки у неё волшебные. Говорят, после одного такого даже самые хмурые монстры начинают улыбаться, а тебе, — он слегка наклонил голову, — улыбка точно не помешает.       Фриск уже протянула руку, чтобы взять яблоко, когда из-за её спины раздался громкий, почти оглушительный голос:       — САНС! ТЫ СНОВА РАЗГОВАРИВАЕШЬ С НЕЗНАКОМЦАМИ БЕЗ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ! ЭТО НЕВЕЖЛИВО!       Фриск вздрогнула и обернулась.       Перед ней стоял он: огромный, выше неё на голову, с мощными плечами и добрым, но суровым лицом, на котором выделялись две светящиеся точки, точно такие же, как у Санса, но больше и ярче. Его волосы были рыжими, огненно-рыжими, с медным отливом, и они торчали в разные стороны, словно их владелец только что встал с постели и забыл их причесать. На нём был длинный шарф ярко-оранжевого цвета, который развевался даже при отсутствии ветра, и странный костюм, напоминающий военную форму, но с множеством нашивок и значков, среди которых Фриск разглядела золотую звезду и крошечный скелетик с улыбкой.       — Я ПАПИРУС! — объявил он, и его голос звенел, как колокол. — МЛАДШИЙ БРАТ ЭТОГО ЛЕНИВЦА! И ЕСЛИ ОН НЕ ПРЕДСТАВИЛ МЕНЯ ДОЛЖНЫМ ОБРАЗОМ, ТО ЭТО ГРУБОСТЬ С ЕГО СТОРОНЫ, А Я НЕ ПОЗВОЛЮ СВОЕМУ БРАТУ БЫТЬ ГРУБЫМ!       Санс вздохнул с такой лёгкой обречённостью, словно это случалось с ним каждый день.       — Папс, я как раз собирался представить тебя, — сказал он, но в его голосе не было ни капли искренности. — Ты такой нетерпеливый.       — НЕТЕРПЕЛИВЫЙ? — Папирус упёр руки в бока, и его рыжие волосы, казалось, стали ещё более взъерошенными. — Я НЕТЕРПЕЛИВЫЙ, ПОТОМУ ЧТО Я ХОЧУ ПОЗНАКОМИТЬСЯ С НОВЫМИ ДРУЗЬЯМИ! ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ДРУЖЕЛЮБИЕМ, САНС! ТЫ МОГ БЫ ПОПРОБОВАТЬ!       — Я пробую, — невозмутимо ответил Санс, и его улыбка стала чуть шире. — Я как раз даю ей яблоко. Дружелюбный жест, согласись.       — ЭТО ПРОСТО ЯБЛОКО! — фыркнул Папирус, но его глаза уже смотрели на Фриск с таким интересом, что она почувствовала себя немного неловко. — НО ЕСЛИ ЭТО ПОМОЖЕТ ТЕБЕ УЛЫБНУТЬСЯ, ТО ЭТО ХОРОШЕЕ ЯБЛОКО! МОЖЕТ, ТЫ ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ МОЮ КОЛЛЕКЦИЮ КАМНЕЙ? Я СОБИРАЮ ИХ УЖЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ!       Фриск открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент, когда Санс уже протягивал яблоко, когда Папирус размахивал руками, а её пальцы почти касались блестящей карамельной корочки, что-то просвистело в воздухе.       Звук был резким, металлическим, как удар по стеклу.       Фриск не успела ничего понять, только увидела, как в воздухе сверкнула сталь, как что-то острое и блестящее вонзилось в яблоко, которое держал Санс, и как его пальцы, те самые, что мгновение назад были тёплыми и дружелюбными, разжались с хрустом. Яблоко упало на землю, но к нему уже не было дела, потому что из руки Санса, из того места, где нож скользнул по его ладони, хлынула кровь.       Яркая, тёмно-алая, она стекала по его пальцам, капала на каменный пол площади, оставляя на нём тёмные, почти чёрные пятна. Санс смотрел на свою руку с таким выражением, будто увидел не кровь, а очередную неожиданность, которую преподнесла ему жизнь.       — САНС! — взревел Папирус, и его голос, обычно громкий и весёлый, стал вдруг низким, опасным. — ТВОЯ РУКА!       — Ага, — сказал Санс, и в его голосе не было боли — только лёгкая досада, как будто он просыпал соль на стол. — Похоже, кому-то не понравилось моё угощение.       Он наклонился, поднял яблоко, на котором всё ещё торчал нож, длинный, тонкий, с изогнутым лезвием, похожий на те, что используют в цирке для метания. Нож вошёл глубоко, почти до половины, и его рукоятка блестела серебром в свете фонарей. Фриск подняла глаза и увидела его.       Флауи стоял недалеко, почти у самого лотка с леденцами. Он не прятался. Его полумаска была снята, и его лицо было открытым, бледным, напряжённым, с глазами, которые горели белым огнём. Он не улыбался. Он смотрел на Санса с ненавистью чистой, ледяной, как первый мороз и его правая рука была всё ещё вытянута вперёд, будто он только что отпустил нож.       — Упс, — сказал Флауи, и его голос прозвучал звонко, но в нём не было ни капли раскаяния. — Рука дрогнула.       Санс поднял голову, в его глазах, когда он посмотрел на Флауи, мелькнула искра тёплая, почти дружелюбная, но в ней чувствовалась сталь, спрятанная в бархате.       — Флауи, — сказал он, и его голос был ровным, как струна. — Какая неожиданная встреча. Ты не на представлении? Или решил, что уличные фокусы – это твой новый жанр?       — Я решил, — Флауи шагнул вперёд, и его лицо исказилось в усмешке, — что моя гостья не должна разговаривать с теми, кто не достоин её внимания. Она не привыкла к компании… как бы это сказать… неудачников.       — НЕУДАЧНИКОВ? — Папирус шагнул к Флауи, и его рост стал ещё более угрожающим. — МОЙ БРАТ — САМЫЙ УДАЧЛИВЫЙ МОНСТР В ПОДЗЕМЕЛЬЕ! ОН ВЫИГРЫВАЕТ В КАЖДОЙ ИГРЕ, КРОМЕ ТЕХ, ГДЕ ЕМУ ЛЕНЬ ИГРАТЬ! ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ ПОЗВОЛИШЬ СЕБЕ НАПАСТЬ НА НЕГО, Я… Я…       — Ты что? — Флауи наклонил голову, и его улыбка стала острее. — Покажешь мне свою коллекцию камней? Или, может, устроишь соревнование по громкости голоса? Я знаю, ты очень хорош в этом.       Папирус замер, и его лицо побагровело.       — Санс, — прошептала Фриск, и её голос дрожал, но не от страха. От злости. — Это из-за меня. Он… он видимо ревнует.       Санс перевёл взгляд на неё, и его улыбка стала чуть мягче, хотя кровь всё ещё стекала с его руки, капая на брусчатку.       — Не переживай, — сказал он тихо, так, что только она могла слышать. — Флауи всегда был таким. Он думает, что может владеть всем, что видит, особенно теми, кто смотрит на него не с ужасом, но он ошибается.       Флауи, который услышал его слова, сделал ещё шаг вперёд. Теперь он стоял прямо перед Фриск, и его лицо было так близко, что она видела каждую тень в его глазах.       — Ты не должна была брать у него яблоко, — сказал он, и его голос был тихим, почти нежным, но в нём звенел холод. — Я ведь уже дал тебе приглашение и у меня есть для тебя… представление. Лучше, чем то, что он может предложить.       — Ты порезал его, — сказала Фриск, и её голос стал твёрже, чем она ожидала. — Ты порезал его, потому что он дал мне яблоко. Это жестоко. Это… это безумно.       Флауи усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень, та самая, которую она видела, когда он смотрел на осколки зеркала.       — Ты не знаешь, что такое безумие, — прошептал он. — Но ты узнаешь, если будешь продолжать улыбаться другим.       Он развернулся и пошёл прочь, растворившись в толпе, как призрак. Санс всё ещё стоял рядом, сжимая порезанную руку, и на его лице, бледном как мрамор, не было гнева. Только странная усталость, как будто он ждал этого много лет.       — Прости, — сказала Фриск, и её голос сорвался. — Это из-за меня. Я не хотела…       — Не извиняйся, — перебил он, и его улыбка, несмотря на кровь, стала почти тёплой. — Это не в первый раз и, скорее всего, не в последний. Но яблоко, к сожалению, пропало. Хотя, — он поднял его с земли, вытащил нож, и на его руке, на том месте, где была царапина, уже начала затягиваться тонкая розовая плёнка, — я всегда могу купить новое.       — НО СНАЧАЛА МЫ ДОЛЖНЫ ПЕРЕВЯЗАТЬ ТВОЮ РУКУ! — объявил Папирус, и его голос, несмотря на недавнюю ярость, снова стал весёлым. — У МЕНЯ ЕСТЬ АПТЕЧКА! Я ВСЕГДА НОШУ ЕЁ С СОБОЙ, ПОТОМУ ЧТО САНС ВЕЧНО ПОПАДАЕТ В ИСТОРИИ!       Он полез в карман своего странного костюма и вытащил оттуда бинт длинный, белый, с нарисованными черепами.       — Это моя работа, — сказал Санс, подмигивая Фриск. — Он считает, что черепа делают бинт эффективнее.       Фриск не знала, смеяться ей или плакать. Но когда она посмотрела на этого странного монстра с рыжим братом, который уже начал перевязывать его руку, на яблоко, которое всё ещё лежало на земле с дыркой от ножа, и на то место, где исчез Флауи, она почувствовала, как внутри неё разливается странное тепло. Не той любви, не нежности, а что-то другое, благодарность за то, что в этом тёмном, странном мире, где даже улыбка может ранить, есть кто-то, кто готов протянуть руку. Даже если эта рука будет порезана.       Фриск шла сквозь толпу, и каждый шаг давался ей с трудом, не потому что ноги отказывались слушаться, а потому что внутри неё клокотала ярость, такая горячая, что она чувствовала её вкус на языке. Горький, металлический, похожий на кровь, которая ещё не высохла на руке Санса. Она не знала, зачем ищет Флауи. Может быть, чтобы крикнуть ему в лицо всё, что она думает о его жестокости, о его ненависти, о том, как он смеет называть себя шутом, когда его единственный фокус – причинять боль. Может быть, чтобы ударить его, поцеловать – она не знала. Мысли путались, как нити в клубке, который размотал ветер.       — Ты куда-то спешишь?       Голос раздался справа, и Фриск резко обернулась.       Флауи стоял у входа в один из шатров: красный, с золотыми кистями, откуда доносились звуки музыки и смеха. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах, чёрных, с белыми зрачками, горел тот самый огонь, который она ненавидела.       — Я искала тебя, – сказала она, и её голос звенел, как натянутая струна. — Чтобы сказать тебе, что ты – чудовище.       Флауи улыбнулся, и эта улыбка была такой же, как тогда, в бальном зале, широкой, насмешливой, острой, как лезвие.       — Чудовище? — переспросил он, и в его голосе послышалось изумление, но не искреннее, а наигранное, как у актёра, который играет роль. — Какая неожиданность. Я думал, ты скажешь что-то вроде «ты ранил моего друга» или «как ты посмел». Но «чудовище»? Это слишком пресно. Можешь придумать что-то более оригинальное?       — Ты ранил его, — сказала Фриск, и она сделала шаг к нему, чувствуя, как гнев заливает её лицо краской. — Ты метнул нож в него, потому что он дал мне яблоко, потому что он был добр со мной, потому что ты не можешь вынести, чтобы кто-то относился ко мне иначе, чем с ненавистью!       Флауи перестал улыбаться, его лицо застыло, и в его глазах мелькнула искра – тёмная, почти пугающая.       — Ты думаешь, я ненавижу тебя? — спросил он, и его голос стал тихим, низким, таким, что Фриск почувствовала, как мурашки пробежали по её спине. — Ты ошибаешься, Фриск. Я не ненавижу тебя. Я ненавижу то, что ты – не она. Что ты носишь её лицо, её глаза, её улыбку, но внутри ты – пустота. И ты никогда не сможешь занять её место.       — Я и не хочу занимать её место! — крикнула она, и в её голосе послышались слёзы, но она не позволила им пролиться. — Я хочу быть собой! А ты… ты не даёшь мне этого! Ты превращаешь меня в куклу, в тень, в ошибку! Ты делаешь всё, чтобы я чувствовала себя ничтожной, потому что боишься, что если я стану сильной, то ты потеряешь контроль!       Флауи шагнул к ней. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание – тёплое, с привкусом сладкого вина и горечи.       — Контроль? — прошептал он, и в его голосе послышалась сталь. — Ты думаешь, я хочу контролировать тебя? Ты думаешь, мне есть дело до твоей силы? Ты ошибаешься. Ты для меня – забава, игрушка, кусок стекла, который я могу разбить, когда захочу и ты ничего не можешь с этим сделать.       — Тогда почему ты ревнуешь? — спросила она, и её голос дрогнул от неожиданности, от того, что она произнесла это вслух. — Почему ты преследуешь меня? Почему ты не даёшь мне говорить с другими? Если я для тебя всего лишь игрушка, почему тебе так важно, кому я улыбаюсь?       Флауи замер. В его глазах мелькнула тень, та самая, которую она видела, когда он смотрел на осколки зеркала. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Вместо этого он схватил её за руку резко, сильно, так, что её пальцы сжались в его ладони, как в тисках.       — Ты хочешь знать, почему я здесь? — сказал он, и его голос стал низким, почти хриплым. — Потому что я не могу позволить тебе уйти, потому что когда ты улыбаешься им, я хочу разбить всё вокруг, потому что я ненавижу тебя за то, что ты не она, но я ненавижу тебя ещё больше за то, что ты заставляешь меня чувствовать то, что я похоронил много лет назад.       Он резко дернул её за руку, притягивая к себе, и Фриск оказалась так близко, что её грудь почти коснулась его груди. Она попыталась вырваться, но его пальцы сжались ещё сильнее, и в этом прикосновении было что-то болезненное, но и что-то тёплое, как если бы он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку.       — Отпусти меня! — сказала она, и её голос дрожал от гнева и страха.       — Нет, — сказал он, и его улыбка стала шире, но в ней не было прежней жестокости. — Ты хотела узнать, кто я. Ты хотела узнать, что я чувствую. Я покажу тебе.       Музыка – та, что доносилась из шатра, вдруг стала громче, быстрее, с цыганским перебором и пронзительным свистом скрипки. Флауи сделал шаг назад, увлекая её за собой, и Фриск поняла, что он ведёт её в танец.       — Ты с ума сошёл! — крикнула она, пытаясь вырвать руку, но он был сильнее. Его пальцы сжали её талию крепко, почти больно, и он закружил её в такт музыке, как куклу, как тряпичную куклу, у которой нет своей воли.       — Танцуй, — прошептал он, и в его голосе послышалась насмешка, но в ней было что-то ещё – отчаяние Нежность? — Танцуй, Фриск. Ты хотела почувствовать меня, так почувствуй.       Она сопротивлялась. Она пыталась вырваться, топала ногами, кричала что-то о ненависти и боли, но он не отпускал. Он вёл её по кругу, и его рука на её талии была тёплой, почти горячей, и в этой теплоте было что-то, что заставляло её сердце биться быстрее.       — Я ненавижу тебя! — прошептала она, когда его лицо приблизилось к её лицу, и его дыхание коснулось её щеки.       — Знаю, — ответил он, и его голос был низким, почти ласковым. — Но ты всё равно танцуешь со мной. Ты всё равно здесь.       Она хотела возразить, сказать ему, что это не её выбор, что он принуждает её, что она сбежит при первой возможности. Но слова застряли в горле, потому что в его глазах, чёрных, бездонных, она увидела что-то, что заставило её замереть.       Боль.       Не та боль, которую он причинял другим, а та, которую он носил в себе. Ту, которую он прятал за улыбкой и шутками. Ту, которую он никогда не показывал никому. И в этот момент Фриск поняла, что он не пытается унизить её. Он пытается сказать ей что-то, то, что не может выразить словами. Потому что слова для него – это оружие. А танец – это единственный способ показать то, что он боится произнести вслух.       Она перестала сопротивляться.       Её тело расслабилось в его руках, и она позволила ему вести её. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её спине, как его рука сжимает её ладонь, как его дыхание касается её волос. И в этом танце, в этом безумном кружении, она почувствовала, как между ними рушится стена, та самая, которую он построил из ненависти и боли.       — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Зачем ты причиняешь боль всем, кто пытается приблизиться к тебе?       — Потому что, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным, — если я позволю им приблизиться, они могут уйти, а я не хочу, чтобы кто-то уходил снова.       Музыка стихла.       Флауи остановился, и его руки всё ещё держали её, как будто он боялся, что она растворится в воздухе. Фриск смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы, не от гнева, не от боли, а от того, что она наконец увидела то, что скрывалось за маской.       — Ты не чудовище, — сказала она. — Ты просто сломленный и я не знаю, смогу ли тебя починить, но я могу попытаться.       Флауи усмехнулся, но в его усмешке не было злости, только усталость.       — Ты глупая, — сказал он. — Ты самая глупая девушка, которую я когда-либо встречал.       — Я знаю, — ответила она, улыбаясь сквозь слёзы. — Но я всё равно здесь и ты не можешь меня прогнать. Потому что я не твоя игрушка. Я твой вызов.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то – надежда? – страх? Он не знал. Он только знал, что впервые за долгие годы ему захотелось не убежать, а остаться.       — Ты заплатишь за это, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты заплатишь за то, что увидела меня настоящего.       — Я готова, — сказала она. — Покажи мне, что ты можешь.       Он не ответил. Он просто прижал её к себе крепко, почти отчаянно, так, что она чувствовала, как его сердце (или то, что его заменяло) колотится о рёбра. И в этом объятии не было злости. Только та самая тишина, которую она искала весь день. Где-то за их спиной играла музыка, смеялись монстры, и горели фонари, но для них остались только они , два человека, которые боялись и ненавидели, но не могли отпустить друг друга.       Они стояли в тени старого дуба, того самого, что рос у входа в сад, и их дыхание смешивалось в прохладном воздухе. Фонари на ярмарке уже начинали тускнеть, и голоса монстров звучали глуше, словно отдаляясь, уступая место тишине, той, что поселяется между людьми, когда они перестают играть роли. Флауи всё ещё держал её за руку. Его пальцы, которые мгновение назад были такими сильными и настойчивыми, теперь лежали на её ладони почти невесомо, как если бы он боялся, что если сожмёт их сильнее, то она исчезнет, или, может быть, что он сам исчезнет вместе с ней.       Фриск смотрела на него, и в её груди билось что-то горячее, не гнев, не ненависть, а то странное, хрупкое чувство, которое она не могла назвать. Она видела его настоящим, без маски шута, без улыбки, которая ранит, без той ледяной насмешки, которая была его щитом. Впервые он стоял перед ней просто как Флауи: потерянный, сломленный и, кажется, такой же испуганный, как и она.       — Ты не чудовище, — сказала она, и её голос был мягким, как шёпот. — Ты просто… ты просто боишься. Боишься, что если ты позволишь себе чувствовать, то потеряешь контроль. Что боль станет слишком сильной.       Флауи поднял на неё глаза. В них всё ещё горел белый огонь, но он уже не был таким холодным, как прежде, в нём появилось что-то, уязвимость, которую он так старательно прятал.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он, но голос его дрогнул. — Ты не знаешь, что такое – потерять всё. Что такое – держать в руках тело того, кого ты любил, и чувствовать, как его душа уходит. Что такое – смотреть на нового человека и видеть только её лицо, но понимать, что она никогда не будет ею.       — Тогда научи меня, — сказала Фриск, и она шагнула к нему, сокращая расстояние между ними до одного вздоха. — Научи меня своей боли. Я не боюсь.       Он смотрел на неё долго, так долго, что Фриск почувствовала, как её сердце колотится о рёбра, как кровь приливает к щекам. Она видела, как его лицо меняется, как маска самоуверенности сползает, уступая место чему-то другому, тому, что он никогда не показывал никому.       И тогда он наклонился к ней.       Фриск затаила дыхание. Она чувствовала его дыхание на своих губах тёплое, с горчинкой, и в этом прикосновении было обещание чего-то, чего она никогда не искала, но что внезапно стало единственным, чего она хотела.       Он почти коснулся её губ.       И в тот самый миг, когда её сердце уже готово было выпрыгнуть из груди, он отшатнулся. Резко, как будто обжёгся. Как будто она была огнём, который мог сжечь его дотла.       — Нет, — сказал он, и его голос был хриплым, срывающимся. — Нет, я не могу.       Фриск открыла глаза. Она видела его лицо искажённое, бледное, как мрамор. В его глазах горела та самая ненависть, которую она так боялась увидеть, но которая была направлена не на неё, на себя.       — Флауи… — начала она, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча.       Но он оттолкнул её грубо, сильно, так что она чуть не упала на землю. Он смотрел на неё сверху вниз, и его улыбка, та самая, острая, как лезвие, снова появилась на его лице.       — Ты что, готова обменяться слюной с каждым случайным существом, которое попадётся тебе на пути? — его голос звенел, как лёд, и каждое слово было ударом плети. — Я думал, ты выше этого. Я думал, ты принцесса, но ты просто… ты просто ищешь, кто бы обратил на тебя внимание. Любой, кто скажет тебе доброе слово. Даже если это слово – ложь.       — Это не так, — сказала Фриск, и её голос дрожал, но не от страха. От боли. — Ты знаешь, что это не так.       — Знаю? — он рассмеялся высоко, неестественно, и его смех отразился от стен замка, как эхо насмешки. — Я ничего не знаю и я не хочу знать. Ты пришла сюда, чтобы сбежать от брака по расчёту, да? Чтобы найти свободу? И в чём же разница между твоим женихом и мной? Ты так же готова броситься в объятия первого, кто посмотрит на тебя с интересом, — он сделал паузу, и его глаза сузились, — или с жалостью.       — Ты не имеешь права так говорить, — прошептала она, и слёзы горькие, обжигающие навернулись на её глаза, но она не позволила им пролиться. — Ты не знаешь меня. Ты никогда не пытался узнать.       — Зачем мне узнавать тебя? — он склонил голову набок, и его улыбка стала шире, но в ней не было радости. Только холод. — Ты такая же, как все, кто падает с поверхности. Ищешь утешения. Ищешь любви. Ищешь кого-то, кто скажет тебе, что ты особенная, но ты не особенная, Фриск. Ты – ошибка. Ты – пустота, которая пытается казаться чем-то большим.       Он сделал шаг назад, и в его глазах мелькнула искра, та самая, которую она видела, когда он смотрел на осколки зеркала. Но теперь в ней не было боли. Только насмешка.       — Иди спать, — сказал он, и его голос был ледяным, как ветер с гор. — Иди в свою комнату и закрой дверь. Ты здесь только для того, чтобы развлекать меня, а не для того, чтобы искать приключений. Если тебе так хочется чьих-то поцелуев, — он усмехнулся, и в его усмешке было столько презрения, что Фриск почувствовала, как земля уходит из-под ног, — ты можешь найти кого-нибудь другого. Уверен, Санс будет рад.       Она хотела ответить. Хотела крикнуть ему в лицо, что он не знает, что такое настоящая любовь, что он прячется за маской, потому что боится, что его отвергнут. Но слова застряли в горле, потому что она видела, как он смотрит на неё и в его взгляде не было ничего, кроме пустоты.       — Ты даже не понимаешь, что делаешь, — сказала она, и её голос был тихим, как шёпот. — Ты отталкиваешь меня, потому что боишься, что я могу стать тебе дорога, но я не уйду. Я не отступлю, как бы ты ни старался меня унизить.       Флауи засмеялся громко, заливисто, так, что бубенцы на его колпаке зазвенели, и от этого звука у Фриск заныло под ложечкой.       — Ты не отступишь? — переспросил он, и в его голосе послышалась издевка. — Ты думаешь, ты гланая героиня? Ты думаешь, ты сможешь спасти меня? Ты ошибаешься, Фриск. Я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. А ты… ты просто игрушка. И когда ты мне наскучишь, я выброшу тебя.       Он развернулся и пошёл прочь быстрыми, резкими шагами, его фигура растворилась в темноте сада, оставляя за собой только звук его смеха, который всё ещё звенел в ночном воздухе, как насмешка богов. Фриск стояла одна у старого дуба, сжимая в руках деревянного фроггита, которого ей подарил старый монстр. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала, она не могла позволить себе плакать. Она смотрела на то место, где исчез Флауи, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает и одновременно рождается заново.       «Ты не оттолкнёшь меня, — подумала она. — Ты можешь говорить всё, что хочешь. Ты можешь унижать меня, смеяться надо мной, называть меня пустотой, но я останусь, потому что я вижу тебя. Настоящего тебя. И я не уйду, даже если ты будешь делать всё, чтобы я ушла».       Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, поправила платье: бордовое, в золотых нитях, которое делало её сильной, и медленно пошла к замку. А в тени старого дуба, скрываясь за его корнями, стоял Флауи. Он не ушёл. Он ждал, чтобы увидеть, уйдёт ли она, заплачет ли, сломается ли. Но она не сломалась. Она шла с прямой спиной, и в её походке была решимость, которая пугала его больше, чем её улыбка.       «Ты глупая, — подумал он, и его пальцы сжались в кулаки, до боли, до хруста. — Ты самая глупая девушка в мире, потому что ты не понимаешь, что я делаю это для тебя, чтобы ты не стала такой же, как я. Чтобы ты не полюбила того, кто умеет только причинять боль». Замок Дриммуров погрузился в тишину. Где-то вдалеке ещё звучала музыка с ярмарки — приглушённая, как эхо уходящего сна, — но здесь, в восточном крыле, где поселили Фриск, было так тихо, что слышно было, как дышит ночь.       Она лежала на кровати, всё ещё в том бордовом платье, у неё не было сил переодеться. Слёзы уже высохли, оставив на щеках солёные дорожки, а в груди, там, где только что билась горячая злость, теперь была пустота. Та самая, про которую говорил Флауи. Пустота, которую он видел в ней. Фриск закрыла глаза, чувствуя, как усталость накатывает волнами, как сон затягивает её в своё тёмное, тёплое лоно. Она хотела забыть этот день. Его улыбку. Его слова. Его руки, которые держали её в танце, а потом оттолкнули, как будто она была чем-то грязным.       Она заснула быстро, как провалилась в колодец, где не было ничего, ни снов, ни воспоминаний, ни его смеха.       Стекло скрипнуло.       Тонко, почти неслышно, как если бы его коснулось крыло ночной птицы. Но птицы в Подземелье не водились. Фриск не проснулась. Она лежала неподвижно, и её дыхание было ровным, как у ребёнка, который наконец нашёл покой после долгого дня.       Флауи бесшумно переступил через подоконник, и его фигура на мгновение заслонила свет кристаллов, падающий с потолка. Он был без колпака, и его волосы, светлые, растрёпанные падали на лицо, делая его почти человеческим. Почти уязвимым. Он остановился у её кровати и смотрел на неё долго, так долго, что, если бы она открыла глаза, она бы увидела в его взгляде то, чего он никогда не показывал на свету.       Она спала. Её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, а ресницы, длинные, тёмные дрожали во сне, как крылья пойманной бабочки. Она казалась такой маленькой в этой огромной кровати, такой хрупкой, такой… живой. Флауи медленно опустился на колени у её изголовья. Его рука дрогнула, когда он протянул её к её лицу. Он не касался её, просто водил пальцами в воздухе, очерчивая контур её щеки, её губ, её закрытых глаз, как если бы боялся, что если прикоснётся, то она рассыплется, как пепел.       — Ты такая глупая, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Ты не понимаешь, что я делаю. Ты не понимаешь, что я спасаю тебя от самого себя.       Он помолчал, и его пальцы на мгновение замерли над её рукой, которая лежала на одеяле.       — Я не хочу любить тебя, — сказал он, и в его голосе послышалась боль, которую он так тщательно прятал. — Я не хочу никого любить, потому что когда я люблю, я теряю, а я не хочу терять снова.       Он всё-таки коснулся её руки. Легко, почти невесомо, как если бы она была из хрупкого стекла. Его пальцы скользнули по её запястью, по внутренней стороне ладони, туда, где бился пульс ровный, живой, неумолимый.       — Ты пахнешь ею, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Ты пахнешь так же, как она, теми же цветами. Тем же шоколадом. Тем же отчаянием. Но ты – не она и я ненавижу тебя за это. И я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы ты была ею.       Он сидел так долго, может быть, минуту, может быть, час. Он не считал время. Он просто смотрел на неё, на её дыхание, на то, как её грудь поднимается и опускается, и чувствовал, как внутри него что-то тает, та самая ледяная стена, которую он строил годами. Наконец он медленно поднялся. Его рука всё ещё держала её ладонь, и он сжал её на мгновение крепче, чем собирался, а потом разжал пальцы, как будто отпускал что-то бесценное.       — Я не умею просить прощения, — сказал он, и его голос был хриплым. — Я не умею говорить «прости». Я умею только делать больно, но сегодня… сегодня я хочу, чтобы ты знала, я не хотел. Я никогда не хотел причинять тебе боль, но я не знаю, как по-другому.       Он выпрямился и достал из кармана чёрную розу, ту самую, что росла в саду замка, с алыми прожилками, похожими на тонкие кровеносные сосуды. Он положил её на подушку рядом с её головой, и её лепестки почти касались её волос.       — Это тебе, — прошептал он. — Не как извинение, как обещание, что я вернусь. Что я буду здесь, даже если ты не захочешь меня видеть.       Он посмотрел на неё в последний раз, на её спокойное лицо, на её руку, которую он всё ещё держал, – и медленно, нежно, он поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал. Тихо, почти неслышно, так, чтобы она не проснулась.       — Прощай, Фриск, — прошептал он. — До завтра.       Он развернулся и бесшумно скользнул к окну. Его фигура мелькнула на мгновение на фоне кристаллов, и он исчез в темноте, как будто его никогда и не было. А на подушке, рядом с её волосами, лежала чёрная роза. Её лепестки, бархатные и тёмные, как ночное небо, всё ещё хранили его тепло и его запах. Запах травы, влажной земли и горечи, от которой у неё сжималось сердце.       Фриск спала. Она не знала, что он приходил. Она не знала, что он целовал её руку. Она не знала, что он оставил ей чёрную розу, как молчаливое извинение, как обещание, которое он не мог произнести вслух. Но когда утром она проснулась, её пальцы сами собой сжали стебель, и она почувствовала его шипы: острые, колючие, как его слова. Но она также почувствовала его тепло. И она поняла, что он был здесь. Что он смотрел на неё. Что он, возможно, любил её так же сильно, как ненавидел. Она прижала розу к груди, и в её глазах стояли слёзы. Но на этот раз она не плакала от боли. Она плакала оттого, что поняла: он не ушёл. Он просто прячется. И однажды, когда он перестанет бояться, она найдёт его.       А за окном, где уже начинал разгораться свет кристаллов, стоял Флауи, глядя на её комнату, и сжимал в руках ещё один цветок — лютик, золотой, как её улыбка, которую он так хотел разбить, но не мог. Потому что она была сильнее его. И это пугало его больше всего.