«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      Фриск спала. Она не знала, что он приходил. Она не знала, что он целовал её руку. Она не знала, что он оставил ей чёрную розу, как молчаливое извинение, как обещание, которое он не мог произнести вслух, но когда утром она проснулась, её пальцы сами собой сжали стебель, и она почувствовала его шипы: острые, колючие, как его слова. Но она также почувствовала его тепло. И она поняла, что он был здесь, что он смотрел на неё, что он, возможно, любил её так же сильно, как ненавидел. Она прижала розу к груди, и в её глазах стояли слёзы, но на этот раз она не плакала от боли. Она плакала от того, что поняла: он не ушёл, он просто прячется и однажды, когда он перестанет бояться, она найдёт его.       А за окном, где уже начинал разгораться свет кристаллов, стоял Флауи, глядя на её комнату, и сжимал в руках ещё один цветок – лютик, золотой, как её улыбка, которую он так хотел разбить, но не мог, потому что она была сильнее его. И это пугало его больше всего.       Когда первый бледный свет просочился сквозь занавеси, разгоняя ночные тени по углам комнаты, Фриск наконец оторвала взгляд от чёрной розы. Она всё ещё сжимала её в ладони, чувствуя, как шипы впиваются в кожу, не больно, а скорее настойчиво, будто цветок пытался напомнить ей: «Я настоящий. Я не сон». Она осторожно положила розу на подушку, туда, где ещё хранилось тепло её щеки, и поднялась с постели. Пол под ногами был холодным, каменным, и этот холод отрезвлял лучше любого умывания, возвращая её из мира грёз в реальность, где подземные кристаллы играли роль солнца, а принц-цветок прятал свою боль за маской шута.       Она подошла к умывальнику, стоявшему в углу, и зачерпнула пригоршню ледяной воды, та обожгла лицо, смывая остатки сна и влажную дорожку от слёз, которые она так и не заметила, пока плакала. Фриск подняла голову и посмотрела на своё отражение в мутном серебряном зеркале, висевшем над раковиной. На неё глядела смуглая девушка с янтарными глазами, которые сегодня казались темнее, чем обычно, в них застыло что-то, чего не было вчера: не страх, не решимость, а странная, щемящая нежность, смешанная с удивлением. Чёрная роза, оставленная Флауи, лежала на подушке, и Фриск знала, что её образ навсегда отпечатается в памяти, как знак, как вопрос, на который ей предстояло найти ответ.       Она отошла от зеркала и направилась к шкафу, который служанки вчера пополнили новыми нарядами. Её пальцы пробежали по тканям: шершавым, гладким, тяжёлым и лёгким, пока не наткнулись на платье, которое она не видела раньше. Оно было изумрудным, глубокого лесного оттенка, с длинными рукавами, собранными у запястий на тонкие манжеты, и вырезом-лодочкой, открывавшим ключицы. Лиф украшала вышивка в виде тонких золотых ветвей, которые вились от талии к плечам, будто кто-то нарисовал на ткани осенний сад. Юбка была не такой пышной, как у вчерашнего бордового платья, но струилась мягко и плавно, как водопад, и при каждом шаге издавала едва слышный шорох, похожий на шелест листвы. Фриск провела ладонью по рукаву, ткань была прохладной и гладкой, как шёлк, но плотной, добротной, словно её ткали для прогулок по утреннему саду, а не для балов.       Она надела платье, и оно село по фигуре идеально, будто было сшито по её меркам, хотя она ни разу не стояла перед портным в этом мире. Застегнув мелкие пуговицы на спине, Фриск подошла к туалетному столику, где лежали гребни и ленты, оставленные заботливой рукой Ториэль. Сегодня она решила заплести волосы иначе, не в сложную причёску с янтарным гребнем, как вчера, а в свободную косу, перекинутую через плечо. Такую же, какую носила Чара, хотя Фриск ещё не знала об этом. Пальцы сами двигались по прядям, переплетая их в тугой узор, и когда она закончила, на конце косы закрепила тонкую ленту цвета слоновой кости, которая нашлась среди прочих аксессуаров. В зеркале отражалась девушка, которая выглядела одновременно чужой и до боли знакомой, словно она всегда носила эту причёску, этот взгляд, эту улыбку, которая прятала больше, чем показывала.       Фриск сделала шаг назад, оглядела себя и вдруг поймала себя на мысли, что одевается не для себя. Не для Ториэль, не для придворных и не для монстров, которые смотрели на неё с любопытством. Она одевалась для него. Для Флауи. Для того, кто оставил ей чёрную розу и исчез, как тень, боящаяся света. От этой мысли внутри неё разлилось что-то тёплое, но вместе с тем и тревожное: она не знала, что делать с этим знанием, с этим чувством, которое росло в груди, как тот самый цветок, что прятался за маской злобы и смеха.       Она вышла из комнаты, и коридоры замка встретили её привычным полумраком и запахом камня, смешанным с ароматом лаванды, которую Ториэль любила добавлять в букеты. Шаги гулко отдавались от каменных стен, и Фриск шла по коридору, ведущему в столовую, где, как она знала, её ждал завтрак. Она не была голодна, вчерашнее представление, чёрная роза, Флауи, стоящий у окна, отбили всякий аппетит, но знала, что должна прийти. Должна увидеть Ториэль, поговорить с ней, расспросить о том, что мучило её с той самой ночи, когда она увидела Флауи без маски.       Столовая для малых приёмов была пуста, когда она вошла. Только Ториэль сидела во главе стола, перед ней стояла чашка с травяным чаем, и она перелистывала какую-то старую книгу, водя пальцем по пожелтевшим страницам. Увидев Фриск, королева подняла голову, и в её глазах мелькнула тёплая улыбка, которая, однако, быстро сменилась лёгким удивлением, когда она заметила, как заплетены волосы девушки. Ториэль на мгновение замерла, и в её взгляде промелькнула тень боли, которую она постаралась скрыть, опустив глаза к книге.       — Доброе утро, дитя, — сказала она, откладывая фолиант в сторону. — Ты прекрасно выглядишь. Это платье тебе к лицу.       Фриск села напротив неё, и служанка тут же поставила перед ней тарелку с овсяной кашей, политой мёдом, и кружку тёплого молока. Но Фриск не притронулась к еде. Она смотрела на Ториэль, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые не звучали бы слишком резко или слишком отчаянно. Она не хотела, чтобы королева думала, будто она здесь только ради того, чтобы выведывать секреты.       — Ваше величество, — начала Фриск, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала, — я хотела бы спросить вас кое о чём, если вы позволите.       Ториэль кивнула, отставляя чашку в сторону и складывая руки на столе. Её лицо оставалось спокойным, но во взгляде чувствовалась настороженность.       — Спрашивай, дитя. Я отвечу, если смогу.       Фриск помедлила, перебирая пальцами край скатерти. Она чувствовала, как вопрос рвётся наружу, но слова застревали в горле, потому что она боялась услышать ответ, который мог разбить ту хрупкую надежду, что поселилась в её груди после ночной встречи с Флауи.       — Флауи, — наконец произнесла она, и имя это прозвучало как вздох, как признание в том, что она думала о нём больше, чем следовало. — Он… он был не всегда таким, правда? Он не всегда был этим… шутом, который смеётся, когда хочет плакать. Что случилось с ним? Я чувствую, что за его маской скрывается что-то, что он не показывает никому. Что-то, что он боится показать мне. Пожалуйста, скажите мне. Скажите мне о нём.       Ториэль закрыла глаза, и на её лице появилась такая глубокая печаль, что Фриск на мгновение пожалела о своём вопросе. Но королева не стала уклоняться от ответа. Она вздохнула, провела ладонью по столу, будто собирая силы, и заговорила тихо, медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом, как если бы она заново переживала ту боль, которая уже давно должна была уйти, но не уходила.       — Флауи, — начала Ториэль, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — когда-то был моим сыном. Его звали Азриэль. Он был добрым мальчиком, слишком добрым для этого мира. Слишком доверчивым. Слишком любящим. Он любил всех и каждого, а больше всего он любил Чару – девочку, которая упала с поверхности, как и ты, много лет назад. Они были неразлучны. Чара стала для него всем – сестрой, подругой, смыслом жизни. Она была такой же сломленной, как он, но они держались друг за друга. Однако Чара была больна. Смертельно больна. Она знала, что скоро умрёт, и у неё родился план… ужасный план, который она не должна была ему предлагать. Но она предложила. И он согласился.       Фриск почувствовала, как её руки, лежащие на столе, начинают дрожать. Она сжала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь, и слушала дальше, боясь пропустить хоть слово.       — Он должен был взять её душу, — продолжила Ториэль, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Когда она умрёт, он должен был поглотить её душу и выйти на поверхность. Он должен был пройти через барьер, нести её тело на руках и освободить монстров, но он не смог. Она умерла, а он... не выдержал, его душа не выдержала боли слияния, его тело рассыпалось в прах, и мы потеряли обоих. Я потеряла сына, Азгор потерял надежду. А Флауи… Флауи – это то, что осталось от Азриэля. Альфис создала его из цветов, из праха, из магии решимости, которая осталась после Чары. Но он не стал Азриэлем. Он стал тем, кого ты видишь сейчас: разбитым, злым, прячущим свою боль за смехом и колкостями. Он помнит всё. Помнит, как любил, как был предан, как умер. И он боится полюбить снова, потому что его любовь всегда приносит только боль.       Фриск сидела молча, переваривая услышанное. В её голове кружились образы: мальчик с рожками, держащий на руках мёртвую девочку; цветы, растущие из праха; Флауи, который смеётся над ней на мосту, но оставляет чёрную розу на подушке. Она вдруг поняла, почему он смотрел на неё с такой смесью ненависти и тоски. Поняла, почему его слова были такими же колючими, как шипы той самой розы, которую он ей оставил. Он видел в ней Чару. Он боялся, что она тоже уйдёт. И он ненавидел себя за то, что боится.       — Он любил её, — прошептала Фриск, и в этом шёпоте не было вопроса, только утверждение. — Он любит её до сих пор.       — Да, — кивнула Ториэль, и в её глазах блеснули слёзы. — Он любит её так сильно, что эта любовь превратилась в ненависть ко всему миру. Ко всем, кто пытается войти в его сердце. Он не хочет снова пережить эту боль, дитя. Он боится привязаться к тебе, потому что знает: рано или поздно ты тоже уйдёшь. И тогда он разобьётся снова.       Фриск опустила глаза, и в её груди разлилась тяжёлая, тёплая волна, похожая на тоску, смешанную с нежностью, которую она не могла объяснить. Она не знала Чару. Она не знала Азриэля. Но она знала Флауи — того, кто оставил ей розу, кто стоял у её окна в темноте и боялся подойти ближе. И она знала, что не может оставить его одного в этом страхе.       — Спасибо, что рассказали мне, — сказала Фриск, поднимая глаза на королеву. — Я понимаю теперь, но я не думаю, что он должен продолжать жить в этом одиночестве. Я не знаю, как помочь ему, но я попытаюсь, даже если он будет отталкивать меня снова и снова.       Ториэль смотрела на неё долгим, испытующим взглядом, и в её глазах мелькнула та же надежда, что и у Флауи, та, которую он так боялся признать.       — Ты очень смелая, дитя, — сказала она тихо. — Или очень безрассудная. Но я знаю, что ты не из тех, кто сдаётся. И это, возможно, именно то, что ему нужно.       Завтрак прошёл в молчании. Фриск всё же съела несколько ложек каши, хотя вкус еды почти не чувствовался, мысли о Флауи заполнили всё её существо, вытесняя голод и усталость. Когда она поднялась из-за стола, Ториэль взяла её за руку, и её ладонь была тёплой и сухой, как у матери, которая видела в ней не гостью, а часть своей семьи.       — Если тебе понадобится помощь, — сказала королева, — я здесь. Всегда.       Фриск кивнула, благодарно сжала её пальцы и вышла из столовой. Она решила прогуляться по замку, чтобы собраться с мыслями, чтобы осмыслить всё, что услышала. Коридоры Дриммуров были пустынны, слуги, закончив утреннюю уборку, разошлись по своим делам, и эхо её шагов разносилось по каменным сводам, как тихий шёпот, который никто не слышал. Она прошла мимо галереи портретов, где на старых холстах были изображены короли и королевы прошлых эпох, их лица были суровыми и отстранёнными, а глаза, казалось, следили за каждым её движением. Фриск остановилась перед одним из портретов, который висел чуть поодаль от остальных. На нём был изображён мальчик: белокурый, с янтарными глазами, такими же, как у неё, и с маленькими рожками, которые едва пробивались сквозь пряди волос. Он улыбался, но в его улыбке была та же грусть, которую она видела в глазах Флауи, когда он смотрел на неё без маски. Азриэль. Тот, кем когда-то был её цветок.       Фриск протянула руку и коснулась кончиками пальцев холста, чувствуя под пальцами шершавую поверхность краски, и вдруг ей показалось, что мальчик на портрете смотрит на неё с узнаванием. С той же надеждой, которую она чувствовала в себе.       — Я не отступлю, — прошептала она, обращаясь к портрету, но также и к тому, кто прятался где-то в глубине сада, среди серебряных колокольчиков и чёрных роз. — Я не оставлю тебя одного.       Она отошла от портрета и пошла дальше, к окну, которое выходило на сад. Там, на гравийной дорожке, она заметила фигуру, которая двигалась среди кустов, и её сердце на мгновение замерло. Флауи. Он снова был там, в своём привычном чёрном наряде, без маски, и его светлые волосы развевались на искусственном ветру, который гулял по саду. Он не смотрел на неё, но Фриск знала, что он чувствует её взгляд. Чувствует её присутствие. Она хотела пойти к нему, но что-то остановило её. Может быть, она не была готова. Может быть, он ещё не был готов. И она просто стояла у окна, глядя на него, как на призрак прошлого, который никак не мог обрести покой.       Но она знала, что придёт день, когда она подойдёт к нему. Когда она снова увидит его глаза без маски и скажет ему то, что должна была сказать ещё вчера. Что он не один. Что она не Чара. Что она не уйдёт. А пока она стояла у окна, и в её руках всё ещё теплилась память о чёрной розе, оставленной на подушке, о шипах, которые ранили, но не убивали. О том, что даже самый колючий цветок может цвести, если его полить любовью.       И где-то в саду, среди серебряных колокольчиков, Флауи остановился и поднял голову. Он посмотрел на окно, где стояла Фриск, и в его взгляде была та же борьба, что и в её сердце. Борьба между страхом и надеждой. Между тьмой, в которую он привык прятаться, и светом, который она принесла с собой. Он не улыбнулся. Он не рассмеялся. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было больше правды, чем во всех его шутках и колкостях, которые он бросал ей в лицо. Потому что он знал: она не отступится. И это пугало его больше, чем смерть. Больше, чем одиночество. Больше, чем всё, что он пережил. Потому что она могла подарить ему то, чего он боялся больше всего: надежду.       А надежда, как он знал, могла ранить сильнее любого шипа. Но она также могла исцелить. И он не знал, готов ли он к этому. Фриск стояла у окна, глядя на него, и в её глазах мерцал янтарный свет, который, казалось, проникал в самую глубину его чёрных глаз. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, сможет ли она пробить стену, которую он выстроил вокруг своего сердца. Но она знала одно: она попытается.       И когда она повернулась и пошла обратно по коридору, в её душе уже зрело решение. Она найдёт его. Не как шута, не как принца, не как цветок, который смеётся сквозь слёзы. Она найдёт его как того, кого она уже начала любить. И когда она это сделает, она не позволит ему уйти снова. Но сейчас ей нужно было выйти наружу. Нужно было вдохнуть воздух, который не пах лавандой и старыми книгами, а был напоён чем-то иным — может быть, свободой, которая ещё оставалась в этом подземном мире, несмотря на каменные своды и фальшивые звёзды на потолке. Фриск направилась к главному выходу из замка, и её изумрудное платье струилось следом, как тень реки, которая решила последовать за ней.       Она миновала малый вестибюль, где на стене висел гобелен с изображением битвы людей и монстров: выцветший, с порванными краями, но всё ещё хранящий память о тех временах, когда мир был другим. Она прошла мимо двух стражников, которые стояли у дверей с копьями и смотрели на неё с любопытством, но не останавливали. Они уже привыкли видеть её в коридорах, эту странную человеческую девушку, которая не боялась их, не пряталась от их взглядов, а смотрела в ответ с той же открытостью, с какой смотрят на равных. Тяжёлые дубовые двери распахнулись перед ней, и Фриск вышла на площадь, которая вчера была залита огнями ярмарки, а сегодня казалась пустынной и серой, как будто всё веселье растворилось в утреннем сумраке, оставив только воспоминания. Кристаллы над головой светили ровно, без эмоций, словно им не было дела до того, что творится внизу. Она направилась в сторону, где виднелись очертания сада, где вчера она нашла Флауи у старого дуба, но её ноги сами собой понесли её в другую сторону, туда, откуда доносились странные звуки, похожие на ритмичные удары, на хриплые выкрики, на топот множества ног, которые не танцевали, а маршировали.       Она прошла мимо ряда низких каменных строений, которые служили, судя по всему, складами или мастерскими, и вышла к высокой стене с массивными коваными воротами. Ворота были приоткрыты, и из щели доносились те самые звуки, которые привлекли её внимание. Фриск подошла ближе, заглянула внутрь и замерла, поражённая тем, что увидела. За воротами расстилался огромный плац: вымощенная серыми каменными плитами площадка, окружённая невысокими стенами, на которых были нанесены какие-то магические символы, мерцающие тусклым голубоватым светом. В центре плаца стояли монстры: десятки монстров разных форм и размеров: высокие и низкие, с рогами и без, покрытые чешуёй, шерстью или гладкой кожей, которая переливалась на свету кристаллов. Они были построены в шеренги, но не так, как строят солдат на параде, а как-то хаотично, сбивчиво, словно каждый из них не знал, куда ему встать и что делать. А перед ними, расхаживая взад-вперёд с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего, стояла женщина. Нет, не женщина-воин. Она была высокой, поджарой, с чешуйчатой кожей, отливающей серебром, и развевающимися на ветру фиолетовыми волосами, собранными в высокий хвост, который бился о её спину при каждом движении. На ней была боевая форма: чёрные облегающие штаны, заправленные в высокие сапоги, и короткая куртка, открывающая руки, мускулистые и жилистые, с костяными наростами на локтях, похожими на шипы. В её руке было копьё, длинное и острое, с наконечником, который тускло блестел в свете кристаллов, и она то и дело стучала им по каменным плитам, отбивая ритм или просто привлекая внимание.       — Деритесь! — голос её был низким, хриплым, с командными нотками. — Я сказала – деритесь, как будто от этого зависит ваша жизнь! Потому что, если вы не будете драться на тренировках, вы не выживете в настоящем бою! И не смотрите на меня так, будто я вам мамочка родная! Я не буду жалеть вас, я не буду нянчиться с вами и я не буду лечить ваши царапины! Вы должны научиться стоять за себя! А ну, повторили!       Она подошла к одному из монстров: лопоухому существу, напоминающему помесь кролика и волка, который стоял, опустив плечи и глядя в пол. Женщина замахнулась копьём и с силой ударила им о камень рядом с его ногой, отчего тот подпрыгнул на месте с испуганным визгом.       — Я сказала, повторяем упражнение! — рявкнула она. — Десять выпадов вперёд с имитацией удара! Быстро! Все!       Монстры зашевелились, принимая боевые стойки, но это было похоже на танец медведей, которые пытаются изобразить балет: неуклюже, сбивчиво, с постоянными ошибками. Один упал на колено, другой замахнулся так широко, что чуть не задел соседа, третий и вовсе забыл, с какой ноги начинать, и стоял растерянно, оглядываясь по сторонам. Женщина наблюдала за этим хаосом с выражением лица, которое можно было описать только одним словом: отчаяние.       — Вы что, издеваетесь надо мной? — взревела она, поднимая копьё над головой. — Это же элементарные вещи! Элементарные! Детский сад, а не армия! В моё время каждый мог сделать десять выпадов с закрытыми глазами, не сбивая дыхание! А вы… вы… вы хуже, чем группа новобранцев, которую я тренировала в первый год!       Она зажмурилась, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять свой гнев, затем резко развернулась и пошла вдоль шеренги, заглядывая каждому в лицо с такой суровой требовательностью, что некоторые монстры начинали мелко дрожать, когда она приближалась к ним.       — Вы должны стать сильнее! — крикнула она, поворачиваясь к строю. — Вы должны быть готовы к тому, что придёт с поверхности! Потому что они не будут жалеть вас, они не будут просить пощады! Они будут убивать вас, и если вы не сможете защитить себя и своих близких, вы умрёте! Это не игра, это не шутки, это — жизнь!       Фриск стояла у ворот, затаив дыхание, и смотрела на эту сцену с заворожённым вниманием. Она никогда не видела ничего подобного. В её королевстве на поверхности солдаты тренировались на закрытых плацах, вдали от глаз посторонних, их тренировки были тихими, размеренными, больше похожими на скучные ритуалы, чем на это буйство криков, топота и металла. Здесь было иначе. Здесь было что-то живое, дикое, почти первобытное. И это завораживало её. Она не заметила, как сделала шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, пока не оказалась внутри плаца, почти в центре площадки. Её изумрудное платье колыхнулось на ветру, и она почувствовала на себе взгляды монстров, которые обернулись на неё, забыв на мгновение о своих упражнениях. Женщина тоже заметила её и, прищурившись, направилась в её сторону, копьё в руке она держала так, будто в любой момент могла пустить его в ход.       — Ты кто? — голос её прозвучал резко, но в нём было любопытство, смешанное с лёгким раздражением, что кто-то нарушил её занятие. — Я тебя раньше не видела. Ты новенькая? Или ты из свиты королевы? Я Андайн, капитан королевской стражи и ответственная за военную подготовку всего Подземелья, к твоим услугам. А ты кто такая?       Фриск выпрямилась, и в её янтарных глазах вспыхнул тот самый огонь, который она привыкла прятать под маской принцессы, но который сейчас, в этом месте, где пахло металлом и потом, рвался наружу, как пламя из-под пепла. Она сделала шаг навстречу Андайн, и в этом движении было что-то от вызова, от радости, от восторга, который она не могла сдержать.       — Меня зовут Фриск, — сказала она, и голос её звенел, как струна, которую только что коснулись пальцы музыканта. — Я упала с поверхности несколько дней назад. Королева Ториэль приютила меня в замке. Я гуляла и услышала ваши крики, ну, то есть, ваши команды, и просто не смогла пройти мимо. Это было похоже на музыку. На войну. На танец, который я никогда не видела, но который хочу выучить.       Андайн вскинула бровь, и её серебряная чешуя блеснула на свету кристаллов. Она оглядела Фриск с головы до ног, и на её губах появилась усмешка, не злая, а скорее удивлённая, как у человека, который привык видеть перед собой только трусов, а тут вдруг наткнулся на того, кто не побоялся подойти ближе.       — Танец, говоришь? — протянула она, и в голосе зазвенели стальные нотки, но в них уже не было того гнева, с которым она орала на своих бойцов. — Ты хоть понимаешь, что здесь не танцуют, милая? Здесь дерутся и, если ты думаешь, что твои кружева и вышивка помогут тебе увернуться от копья, то ты глубоко ошибаешься. Посмотри на них, — она махнула рукой в сторону монстров, которые смотрели на них с разинутыми ртами, — они боятся меня и правильно делают. Потому что я не даю поблажек. Я ломаю их, чтобы потом собрать заново. Ты готова к такому?       Фриск шагнула ещё ближе, почти вплотную к Андайн, и её изумрудное платье коснулось чёрных сапог капитана. Она не отвела взгляда, наоборот, она смотрела на Андайн так, будто та была не суровым воином, а воплощением всего, о чём Фриск мечтала, но никогда не смела признаться даже себе.       — Я готова, — сказала она, и в её голосе была та наглость, та дерзость, которую обычно называют юношеской глупостью, но которая на самом деле – вера в себя, чистая и неразбавленная. — Я готова к тому, чтобы вы ломали меня, потому что я знаю: если вы возьмётесь за меня, то соберёте заново лучше, чем я была прежде. Я хочу научиться драться. Я хочу быть сильной. Я хочу быть как вы. Я хочу, чтобы вы научили меня тому, что умеете сами. Я пришла не за тем, чтобы смотреть, капитан. Я пришла за тем, чтобы учиться.       Андайн замерла. Её пальцы сжали древко копья так, что костяшки побелели, и она смотрела на Фриск долго, очень долго, словно пыталась разглядеть в ней что-то, что было скрыто от глаз, ту самую искру, которую она искала в своих бойцах, но не находила. Её усмешка стала шире, и в ней промелькнуло что-то новое, не насмешка, а уважение, смешанное с удивлением.       — Ты безумна, — сказала Андайн, и голос её прозвучал тише, чем обычно, почти заговорщицки. — Ты безумна, как та девочка, что упала сюда до тебя. Чара. Она тоже так смотрела, будто мир принадлежал ей. Но она не дралась. Она предпочла умереть. А ты? Ты хочешь жить? Ты хочешь бороться за свою жизнь?       — Я хочу бороться, — ответила Фриск, и в её голосе не было сомнений. — За свою жизнь, за тех, кто мне дорог, за тех, кто ещё не дорог, но станет. Я хочу быть полезной. Я хочу быть воином, даже если я человек, лаже если я упала сюда случайно. Я здесь, капитан и я не уйду.       Андайн хмыкнула, ударила копьём о землю так, что искры посыпались из-под наконечника, и повернулась к своим бойцам, которые стояли, разинув рты и забыв про упражнения.       — Вы слышали? — крикнула она, и её голос снова загремел по плацу, как раскат грома. — Эта человеческая девушка хочет научиться драться! А вы, обормоты, даже не хотите научиться стоять ровно! Она уже смелее вас, а она здесь всего ничего! Мне стыдно за вас, за ваши мышцы, за ваши копья, за вашу трусость! Вы хуже, чем новорожденные фроггиты!       Она развернулась к Фриск, и в её глазах плясал огонь, тот самый, который зажигает настоящих воинов, когда они видят в ученике что-то настоящее.       — Но ты, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти доверительным, — в тебе есть что-то. Я не знаю что, но есть. И если ты хочешь учиться, ты будешь учиться. Но сначала – переоденься. Это платье, оно красивое, не спорю, но в нём нельзя драться. Ты будешь путаться в нём, спотыкаться, падать. Я не хочу тратить время на то, чтобы вытаскивать тебя из-под собственной юбки. Иди в замок, найди что-то похуже. Какую-нибудь тряпку, которая не жалко запачкать.       Фриск открыла рот, чтобы ответить, но Андайн подняла руку, останавливая её.       — Не спорь, я знаю, что ты сейчас хочешь сказать: «Но у меня нет ничего подходящего». Так вот, я дам тебе кое-что. Стой здесь.       Она развернулась и быстрым шагом направилась к небольшому каменному строению в углу плаца, которое служило, судя по всему, складом инвентаря. Фриск осталась стоять на месте, чувствуя на себе любопытные взгляды монстров, которые, казалось, забыли о своей неуклюжей тренировке и теперь наблюдали за ней с тем же вниманием, с каким смотрят на представление в цирке. Она не смутилась. Она стояла прямо, подняв голову, и чувствовала, как внутри неё разливается странное тепло, то самое, которое бывает только тогда, когда делаешь что-то правильное. То, чего ты хотела всю жизнь, но не знала, что хотела.       Андайн вернулась через несколько минут, и в руках у неё была свёрнутая форма: тёмно-серая, простая, без украшений, но сшитая из плотной, добротной ткани, которая, казалось, могла выдержать и удар, и падение, и бег. Она бросила её Фриск, и та поймала свёрток на лету, прижав к груди, как самую большую драгоценность в мире.       — Это моя старая форма, — сказала Андайн, и в её голосе послышалась нотка, которую Фриск не могла расшифровать, может быть, ностальгия, может быть, что-то похожее на доверие. — Когда я только начинала, я была такой же безумной, как ты. И я носила её, пока не доросла до командирской. Она немного велика тебе, но ты сможешь в ней двигаться. Иди, переоденься там, — она указала копьём в сторону склада, — и возвращайся. Покажу тебе, что такое настоящая тренировка.       Фриск не заставила себя ждать. Она почти побежала к каменному строению, и её изумрудное платье развевалось за ней, как знамя, которое она оставляла позади. Внутри склада пахло кожей, металлом и магией, и она быстро, с той ловкостью, которую сама в себе не подозревала, скинула своё красивое, но непрактичное платье и натянула на себя серую форму. Та действительно была немного велика: рукава закрывали ладони, штаны пришлось подворачивать, а на поясе пришлось затянуть ремень до последней пряжки, чтобы они не спадали. Но она чувствовала себя в этой одежде иначе. Свободнее. Сильнее. Будто она сбросила не только платье, но и все те цепи, которые держали её на поверхности: ожидания, долги, страх быть недостаточно хорошей.       Она вышла обратно на плац, и монстры замерли, глядя на неё. В этой простой, грубой форме она выглядела не как принцесса, а как рекрут, который только что встал в строй. Но в её глазах горел такой свет, что Андайн, увидев её, на мгновение замерла, и на её лице мелькнуло что-то неожиданное, почти трогательное.       — Ну что ж, — сказала Андайн, и в её голосе уже не было прежней суровости, только деловая сосредоточенность учителя, который увидел в ученике потенциал. — Теперь ты выглядишь как человек, который может научиться чему-то. Встань в строй, покажу тебе первое упражнение.       Фриск подошла к краю шеренги и встала, стараясь повторить стойку монстров — но её поза была неуклюжей, ноги расставлены слишком широко, плечи опущены. Андайн подошла к ней, поправила её руки, поставила ноги, встряхнула плечи, и от каждого её прикосновения Фриск чувствовала, как внутри неё что-то щёлкает, встаёт на место, как будто она была пазлом, который наконец начали складывать в правильную картинку.       — Держи так, — сказала Андайн, отступая на шаг. — Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты. Вес на переднюю часть стопы, если будешь стоять на пятках, тебя сшибут одним ударом. Я хочу, чтобы ты чувствовала землю под ногами, но не давила на неё. Ты должна быть лёгкой, как вода, как ветер. Ты поняла?       Фриск кивнула, сосредоточившись на своих ощущениях. Она чувствовала каменные плиты под подошвами, вес тела, который распределялся по ногам, и в этом была странная, первобытная радость, как будто она училась ходить заново, но не по полу, а по воздуху.       — Теперь сделай выпад вперёд, — скомандовала Андайн, отступая ещё на шаг и поднимая копьё, чтобы показать движение. — Правой ногой, корпус держи прямо, руки вытяни перед собой. Представь, что держишь оружие.       Фриск сделала выпад неуклюже, споткнувшись о собственную ногу, и чуть не упала на колено, но удержалась, взмахнув руками для баланса. Монстры захихикали, но Андайн бросила на них такой взгляд, что они мгновенно замолкли и уставились в пол.       — Не обращай на них внимания, — сказала Андайн, подходя к Фриск. — Ты это делаешь в первый раз. Ты сделала ошибку – это нормально, но ты встала и не упала. Это уже лучше, чем то, что я вижу от них каждый день. Давай ещё раз. Но на этот раз медленнее. Чувствуй каждое движение. Как твоя нога отрывается от земли, как она касается её снова. Ты не просто двигаешься, ты взаимодействуешь с миром. Ты бросаешь ему вызов.       Фриск снова сделала выпад: медленно, сосредоточенно, и на этот раз её нога коснулась земли твёрже, она не споткнулась. В глазах Андайн мелькнула искра.       — Хорошо, — сказала она, и в её голосе послышалась одобрительная нота. — Лучше. Но ты всё ещё слишком напряжена. Ты думаешь о том, как выглядишь со стороны. Перестань думать. Просто чувствуй. Ещё раз.       Фриск сделала третий выпад. И в этот раз она не думала. Она просто двигалась, как будто её тело знало, что делать, как будто в нём жила память о движениях, которых у неё никогда не было. Она выпрямилась, и на её лице появилась улыбка: широкая, искренняя, от которой сердце начинало биться чаще.       — Ещё! — крикнула она, и в её голосе зазвенела та самая наглость, которую Андайн так любила в учениках. — Я хочу ещё! Дайте мне ещё одно упражнение! Я готова!       Андайн смотрела на неё, и в её глазах: серебряных, острых, как лезвие копья, промелькнуло нечто тёплое. То, что она прятала за своей суровой маской так долго, что сама забыла, что оно у неё есть.       — Ты действительно безумна, — сказала она, и в её голосе слышалась улыбка, хотя губы оставались серьёзными. — Но я люблю безумцев. Они живут дольше и умирают с улыбкой. Иди сюда. Покажу тебе, как бить.       Она подошла к Фриск и встала рядом с ней, почти плечом к плечу, и начала показывать ей движение: простое, но важное, от которого зависит жизнь в бою. Фриск смотрела на неё с таким вниманием, с таким восторгом, что Андайн на мгновение показалось, будто она видит не человека, а отражение себя самой, той, кем она была когда-то, до того, как война и потери сделали её твёрдой, как сталь.       — Запомни, — сказала Андайн, — сила не в мышцах. Сила в том, чтобы знать, когда ударить, а когда отступить. Сила в голове. В твоей воле. В твоём желании жить. Ты поняла меня?       — Поняла, — ответила Фриск, и в её голосе была уверенность, которая не знала сомнений. — Я всё поняла. Я буду учиться. Я стану сильной. И я никогда не сдамся.       Андайн кивнула, и в этом кивке было больше, чем слова – признание того, что она нашла того, кто стоит её времени. Того, кто, возможно, станет воином, которого она сможет назвать своей ученицей.       — Хорошо, — сказала она. — Теперь повтори это движение медленно, я посмотрю.       Фриск повторила движение ещё раз, потом ещё, и с каждым разом её тело запоминало последовательность, мышцы привыкали к новому напряжению, а глаза горели всё ярче. Она чувствовала, как кровь пульсирует в висках, как дыхание становится глубже, ровнее, как мир вокруг сужается до размеров этого плаца, до фигуры Андайн перед ней, до движения, которое она должна была запомнить навсегда. И в этом сужении было что-то освобождающее, будто все заботы, все тревоги, все вопросы о Флауи, о будущем, о том, что ждёт её в этом подземном мире, отступили на второй план, оставив только здесь и сейчас. Только она и тренировка. Только она и сталь.       Она выпрямилась, отряхнула руки, хотя на них не было пыли, и посмотрела на Андайн с той мольбой, которая была так похожа на детскую, но в которой чувствовалась взрослая решимость.       — Капитан, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, — я хочу попробовать с оружием. Я понимаю, что ещё не готова, что я только начала, но я хочу почувствовать, что значит держать его в руках. Я хочу знать, каково это бить не кулаком, а копьём, как вы. Можно мне попробовать?       Андайн посмотрела на неё с тем же выражением, с каким смотрела на монстров, которые просили у неё выходной, сначала скептически, потом с лёгким удивлением, а потом с той снисходительной усмешкой, которая означала: «Ну, ладно, посмотрим, что из этого выйдет».       — Ты хочешь попробовать оружие? — переспросила она, и в её голосе послышалась насмешка, но не злая, а скорее испытующая, как у наставника, который проверяет ученика на глупость. — Ты даже не научилась стоять правильно, а уже хочешь размахивать копьём? Это как учиться плавать, прыгнув в шторм. Но... — она помедлила, и в её глазах мелькнул тот самый огонь, который она так ценила в других, я понимаю это желание. Я была такой же. Хотела всё сразу. И если я скажу тебе «нет», ты всё равно попросишь снова. Так что лучше я покажу тебе, как это делается, чтобы ты не натворила глупостей.       Она отошла в сторону, к стойке с оружием, где стояли копья разной длины и веса. Андайн провела рукой по древкам, выбирая, и остановилась на одном из них, не слишком длинном, лёгком, с тупым наконечником, который, как она объяснила позже, предназначался для тренировок. Она протянула его Фриск, и та взяла его с таким трепетом, будто это был не простой кусок дерева с металлическим наконечником, а священный артефакт, который мог изменить её жизнь.       — Держи его так, — сказала Андайн, подходя ближе и поправляя руки Фриск. — Пальцы не сжимай слишком сильно. Держи свободно, как будто это продолжение твоей руки. Если будешь сжимать, ты быстро устанешь и потеряешь контроль. А потеря контроля – это смерть. Ты поняла?       Фриск кивнула, чувствуя, как древко ложится в её ладони, как пальцы сами находят правильное положение, как будто они уже держали оружие тысячу раз до этого. Она подняла копьё, и оно показалось ей лёгким, почти невесомым, хотя она знала, что это не так. Это было странное ощущение, будто она наконец нашла то, что искала всё это время, но не знала, как это называется.       — Теперь попробуй сделать выпад с копьём, — сказала Андайн, отступая на несколько шагов, чтобы дать ей пространство. — Представь, что перед тобой враг. Ты должна пронзить его, не давая ему приблизиться. Сделай это. Медленно. Сначала движение, потом – удар.       Фриск сделала глубокий вдох, сжала древко чуть крепче, чем нужно, и сделала шаг вперёд, вытягивая копьё перед собой. Движение было неуклюжим, она чуть не потеряла равновесие, и наконечник дрогнул в воздухе, описав неровную дугу. Она остановилась, чувствуя, как краска заливает её щёки от смущения.       — Неплохо для первого раза, — сказала Андайн, и в её голосе не было насмешки, только деловая оценка. — Ты хотя бы не упала. Но ты слишком напряжена. Ты думаешь о том, как выглядишь. Перестань думать. Просто делай. Ещё раз. Но на этот раз без мыслей. Только движение.       Фриск закрыла глаза на мгновение, сделала ещё один глубокий вдох и выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает её плечи. Когда она открыла глаза, она не думала. Она просто сделала шаг, вытянула копьё, и на этот раз движение было плавнее, увереннее, как будто её тело наконец вспомнило то, чему она училась только что.       — Лучше, — сказала Андайн, и в её голосе послышалась нотка одобрения. — Гораздо лучше. Но ты всё ещё слишком медленная. В бою ты должна быть быстрее. Быстрее, чем враг. Быстрее, чем твой страх. Попробуй сделать то же самое, но быстрее. И не думай о том, куда попадёшь. Просто бей.       Фриск снова сделала выпад, на этот раз быстрее, и копьё рассекло воздух, оставив за собой едва заметный след. Это было не идеально, но в этом движении было что-то правильное — что-то, что заставило Андайн кивнуть, и на её губах мелькнула лёгкая улыбка.       — Ты понимаешь, — сказала Андайн, подходя ближе. — Ты чувствуешь это. Я вижу. У тебя есть интуиция, которую нельзя натренировать. Её можно только развить. И если ты будешь продолжать в том же духе, из тебя выйдет отличный воин. Не человек, который упал с поверхности. Воин.       Фриск опустила копьё и посмотрела на него, на его тусклый наконечник, на свои руки, которые дрожали от напряжения, но дрожали не от страха, а от возбуждения. Она чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с древком, как будто оно было живым, как будто оно дышало вместе с ней.       — Я сделаю это, — сказала она, и голос её звучал тихо, но твёрдо, как клятва. — Я стану сильной. Я буду защищать тех, кто мне дорог. Я научусь всему, что вы можете мне показать.       Андайн смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Фриск не могла прочитать, может быть, уважение, может быть, надежда, может быть, признание того, что она нашла в этой странной человеческой девушке что-то, что давно искала.       — Хорошо, — сказала она, и в её голосе не было больше насмешки. — Тогда продолжай. Ещё раз. И не останавливайся. Пока я не скажу.       Фриск снова подняла копьё, снова сделала выпад, и на этот раз движение было почти правильным — плавным, уверенным, с той лёгкостью, которая появляется только тогда, когда тело наконец запоминает то, чему его учат. Андайн стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала за ней с тем выражением, которое трудно было прочитать: то ли одобрение, то ли удивление, то ли что-то среднее, что бывает у наставников, когда они видят в ученике искру, которую сами не ожидали найти.       — Лучше, — сказала она, кивая. — Но ты всё ещё слишком напряжена. Расслабь плечи, иначе через десять ударов ты не сможешь поднять руки. Попробуй ещё раз, но не думай о том, как ты выглядишь. Просто сделай.       Фриск кивнула, сосредоточилась, сделала глубокий вдох и уже собиралась повторить движение, когда услышала его. Смех. Тихий, сдавленный, будто его обладатель пытался сдержать его, но не мог. Он доносился от ворот, где стояла фигура, которую Фриск узнала бы из тысячи — высокая, худая, в своём привычном шутовском костюме, который она видела на нём каждый день, но который всё равно каждый раз заставлял её сердце биться чаще. Флауи стоял, прислонившись плечом к каменной арке ворот, и смотрел на неё. Его колпак с тремя ушами, украшенный жёлтыми и зелёными бубенцами, был чуть сдвинут набок, длинный воротник с углами, на концах которых висели бубенчики, напоминающие лепестки цветка, лежал на его плечах, а зелёный шёлк его рубашки, выглядывающий из-под бордового комзола, мягко переливался в свете кристаллов. Одной рукой он прикрывал рот, пытаясь сдержать смех, но его плечи тряслись от едва сдерживаемого веселья, и бубенцы на его колпаке тихо позвякивали при каждом движении.       Фриск замерла с поднятым копьём, чувствуя, как краска заливает её щёки. Она не знала, что её смущает больше — то, что он видел её неуклюжие попытки, или то, что он стоял там, такой яркий, такой насмешливый, такой чужой и в то же время такой знакомый, что у неё перехватывало дыхание.       — О, простите-простите, — сказал Флауи, наконец убирая руку от лица и позволяя себе рассмеяться громче, но в этом смехе не было злости, только едкая, почти болезненная насмешка, которую он так мастерски научился использовать как щит. — Я не хотел прерывать ваше... представление. Продолжайте, пожалуйста. Я просто смотрел на то, как наша дорогая гостья изображает из себя воина. Это было очень забавно.       Андайн, услышав его голос, медленно повернулась. Её лицо, до этого сосредоточенное и серьёзное, вдруг стало каменным, а в глазах мелькнула такая смесь эмоций: гнев, боль, разочарование, что Фриск на мгновение испугалась. Но Андайн взяла себя в руки, хотя её пальцы, сжимавшие древко копья, побелели от напряжения.       — Флауи, — сказала она, и её голос был холодным, как сталь, которую она так любила. — Ты пришёл посмеяться над теми, кто пытается стать сильнее? Это твоё новое развлечение?       — Я пришёл посмотреть, как ты тренируешь своих... бойцов, — ответил Флауи, делая шаг вперёд, и его бубенцы звякнули, как маленькие колокольчики, возвещающие о его приближении. — Но я увидел нечто гораздо более интересное. Нашу маленькую принцессу, которая пытается держать копьё, как будто это её королевский скипетр. Это было... трогательно. Правда.       Он усмехнулся, прикрывая рот рукой, но его глаза: чёрные, с белыми зрачками смотрели на Фриск с тем же странным смешением насмешки и боли, которое она видела в них каждый раз, когда он смотрел на неё. Фриск опустила копьё и выпрямилась, чувствуя, как гнев поднимается в ней, смешиваясь с тем странным волнением, которое он всегда вызывал в ней. Она не знала, что сказать — то ли защищаться, то ли нападать, то ли просто смотреть на него, пытаясь разгадать, что скрывается за его смехом, за его насмешками, за его маской, которая была такой же яркой, как его костюм.       Но Андайн опередила её. Она шагнула вперёд, её копьё стукнуло о каменные плиты, и в этом стуке было столько силы, что даже монстры, стоящие в шеренге, вздрогнули и попятились.       — Ты смеёшься, — сказала Андайн, и её голос был низким, почти угрожающим, — над тем, что я делаю. Ты смеёшься над ними, когда они пытаются научиться защищать себя. Ты смеёшься над ней, когда она пытается стать сильнее. А кто ты? Кто ты такой, чтобы смеяться, Флауи?       Флауи замер, его улыбка на мгновение дрогнула, но он быстро восстановил её, хотя в его глазах мелькнула тень боли.       — Я шут, — сказал он, и его голос был лёгким, почти игривым, но в нём чувствовалось напряжение. — Это моя работа – смеяться. Смеяться над всем, что смешно. А это, — он указал на Фриск, на её серую форму, на её копьё, которое она всё ещё держала в руках, — это смешно. Потому что она никогда не станет воином. Она – принцесса. Она – человек. Она не из тех, кто дерётся. Она из тех, кто падает и ждёт, что её поднимут. Как и все люди.       Фриск почувствовала, как её руки сжали древко копья сильнее, и в груди закипел гнев, горячий и жгучий, который требовал выхода. Она шагнула вперёд, становясь рядом с Андайн, и посмотрела на Флауи с вызовом, который она не могла и не хотела скрывать.       — Ты так думаешь? — сказала она, и её голос был твёрдым, несмотря на дрожь, которую она чувствовала внутри. — Ты думаешь, что я просто упаду и буду ждать, пока меня поднимут? Ты ошибаешься, Флауи. Я не Чара. Я не буду ждать, пока кто-то спасёт меня. Я научусь драться. Я стану сильной. И однажды, однажды я покажу тебе, что шуты не всегда правы.       Андайн посмотрела на неё с удивлением, а затем на её губах мелькнула улыбка, редкая, почти незаметная, но в ней было что-то похожее на гордость. Она повернулась к Флауи, и её голос стал твёрже, чем прежде.       — Ты слышал? — сказала она. — Она не сдаётся. В отличие от некоторых, кто предпочитает прятаться за масками и бубенцами.       Флауи нахмурился, его улыбка исчезла, и в его глазах мелькнула та самая боль, которую он так старательно прятал. Он открыл рот, чтобы ответить, но Андайн не дала ему этого сделать.       — Ты помнишь, как тебя звали, Флауи? — сказала она, и её голос стал тише, но в нём слышалась сталь. — Ты помнишь, кем ты был когда-то? Я была твоим учителем. Я учила тебя держать копьё, когда ты был ребёнком. Ты был скромным, способным, лучшим, кого я когда-либо видела. Ты был гордостью этого королевства. А теперь посмотри на себя. Ты смеёшься над теми, кто хочет стать сильным. Ты смеёшься над теми, кто пытается. Ты стал тем, над кем я когда-то смеялась бы сама.       Флауи побледнел. Его лицо стало белым, как мрамор, а чёрные глаза расширились, и в них промелькнуло что-то: страх, боль, узнавание. Он смотрел на Андайн, и в его взгляде было то, что Фриск не могла прочитать: смесь вины и гнева, отчаяния и надежды.       — Не напоминай мне о том, кем я был, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Того мальчика больше нет. Он умер. Я то, что осталось. Я – шут. И только.       — Тогда покажи, на что ты способен, — сказала Андайн, и её голос стал громче, резче. — Если ты такой великий шут, если ты такой умный и сильный, тогда докажи это. Покажи ей, чему ты научился. Покажи ей, что ты не просто смеёшься, но и умеешь делать что-то, кроме насмешек.       Она повернулась к Фриск и протянула руку к её копью.       — Дай мне это, — сказала она.       Фриск, не понимая, что происходит, передала ей копьё. Андайн взяла его и, развернувшись, бросила в сторону Флауи. Копьё, сверкнув в свете кристаллов, пролетело несколько метров и упало к его ногам, звякнув о каменные плиты.       — Покажи ей, — сказала Андайн, и её голос был холодным, как лёд. — Покажи ей, как дерутся принцы. Или ты забыл и это?       Флауи смотрел на копьё, лежащее у его ног, и его лицо было непроницаемым. Он медленно наклонился, поднял оружие, и его пальцы, длинные и тонкие, обхватили древко с той же лёгкостью, с какой он держал свой шутовской колпак.       — Ты хочешь, чтобы я дрался? — спросил он, и его голос был странно ровным, почти безжизненным. — Ты хочешь, чтобы я показал, что я умею? Хорошо. Я покажу.       Он сделал шаг вперёд, и бубенцы на его колпаке и воротнике зазвенели, как похоронные колокольчики. Он поднял копьё, и в его руках оно выглядело не как оружие, а как продолжение его тела, как часть его существа. Его движения были плавными, почти танцевальными, и в них чувствовалась та же грация, которую он демонстрировал на сцене, но теперь она была опасной, острой, как лезвие.       — Ты хочешь увидеть, что я умею, капитан? — сказал он, обращаясь к Андайн, но смотря при этом на Фриск. — Тогда смотри.       Он сделал несколько быстрых выпадов, и копьё рассекло воздух с таким свистом, что у Фриск перехватило дыхание. Его движения были быстрыми, точными, смертоносными, и в них не было ни капли той неуклюжести, которую она видела у монстров. Он двигался как профессиональный воин, и в этом была та же боль, которую она видела в его глазах, когда он смотрел на неё без маски.       Фриск смотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Она видела его силу, его мастерство, его боль, которая пряталась за каждым движением. И она поняла, что он не просто шут. Он — принц, который потерял себя. Он — цветок, который вырос на могиле собственной жизни. Когда он закончил, он опустил копьё и посмотрел на неё. Его глаза были чёрными, бездонными, и в них была та же смесь насмешки и боли, которая была всегда.       — Ну что, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты всё ещё хочешь научиться сражаться? Или ты уже поняла, что никогда не сможешь сделать так, как я?       Фриск сделала шаг вперёд. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как гнев смешивается с восхищением, с тем странным чувством, которое она испытывала каждый раз, когда видела его. Она не знала, что сказать. Она не знала, как ответить на его вызов. Но она знала одно: она не отступит.       — Я хочу, — сказала она, и её голос был твёрдым, несмотря на дрожь, которую она чувствовала внутри. — Я хочу научиться. И неважно, сколько времени это займёт. Я буду учиться до тех пор, пока не смогу сделать так, как ты. Или даже лучше.       Флауи нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или раздражение. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.        Тогда покажи мне, — сказала Фриск, и её голос стал громче, смелее. — Если ты такой великий воин, покажи мне, чему ты научился. Сразись со мной, научи меня тому, что умеешь сам.       Андайн, стоявшая рядом, усмехнулась, но в её усмешке было что-то тёплое, почти одобрительное.       — Ну, — сказала она, глядя на Флауи, — ты слышал. Она вызывает тебя на дуэль, шут. Что скажешь?       Андайн, не тратя времени на пустые разговоры, метнулась к стойке с оружием, стоявшей у стены плаца, и через мгновение уже швырнула в сторону Фриск и Флауи два деревянных меча. Те упали на каменные плиты с глухим стуком, который эхом разнёсся по площадке, заставляя монстров вздрогнуть и перевести взгляды с одного на другую. Оружие было грубой, но добротной работы, из твёрдого, отполированного до блеска дерева, с закруглёнными концами, чтобы не убить, а только научить. Их рукояти, обмотанные потёртой кожей, хранили следы многих ладоней и многих боёв, которые проходили на этом плацу задолго до того, как Фриск впервые ступила на его камни.       — Берите, — сказала Андайн, скрещивая руки на груди и отступая на несколько шагов, чтобы освободить пространство. — И покажите мне, чего вы стоите. Оба. Без пощады, без поблажек. Деритесь так, будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что, возможно, когда-нибудь так и будет.       Фриск шагнула вперёд, наклонилась и подняла меч, лежавший ближе к ней; он оказался тяжелее, чем она ожидала, и её пальцы на мгновение дрогнули, сжимая рукоять, но она быстро взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и подняла оружие, принимая ту самую стойку, которой её только что учила Андайн, ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, клинок направлен вперёд, как продолжение её руки, как её воля, которая не знала сомнений. Напротив неё Флауи поднимал свой меч с той же грацией, с какой делал всё остальное, и его движения были такими плавными и естественными, будто он держал оружие с самого рождения, а не просто играл роль шута, притворяющегося воином. Он не смотрел на неё, он смотрел сквозь неё, туда, где, возможно, видел призраков прошлого, которые не давали ему покоя.       Монстры зашевелились, забыв о своих упражнениях и о страхе перед Андайн; они начали отступать к краям плаца, образуя полукруг, который превращал площадку в арену, сцену для представления, на котором они были и зрителями, и судьями одновременно. Кто-то из них, высокий чешуйчатый монстр с клыками и хвостом, прохрипел: «Десять на шута, он быстрее», а другой, приземистый и широкоплечий, похожий на ожившую глыбу камня, ответил: «А я на девчонку, в ней есть огонь». Слова падали в воздух, как монеты, как ставки, которые делались на жизнь и смерть, хотя пока это была только игра, только учебный бой, только танец, который должен был научить их чему-то большему, чем просто удары и блоки.       — Начинайте! — скомандовала Андайн, и её голос был подобен удару хлыста, который разрывает тишину.       Фриск двинулась первой, повинуясь инстинкту, который был сильнее любого урока: она сделала шаг вперёд, выбросила меч в атаку, целясь в плечо Флауи, не чтобы ранить, а чтобы задеть, чтобы проверить его реакцию, чтобы понять, на что он способен. Но Флауи даже не шевельнулся. Он стоял неподвижно, как статуя, как тот самый цветок, который она видела в саду, и только в самый последний момент, когда клинок почти коснулся его бордового комзола, он сделал движение, плавное и неуловимое, как тень, и ушёл в сторону, так что Фриск, потеряв опору, чуть не упала, но успела выпрямиться и развернуться лицом к нему, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, а дыхание становится рваным и прерывистым.       — Медленно, — сказал Флауи, и в его голосе слышалась та самая насмешка, которую она так ненавидела и так боялась; он стоял перед ней, лёгкий и изящный, с мечом, который свисал вниз, как будто он забыл о нём, как будто это было не оружие, а просто игрушка, которую он держал по привычке. — Ты двигаешься, как будто тащишь за собой телегу. Расслабься, принцесса. Или ты всегда такая напряжённая?       Фриск не ответила. Она стиснула зубы и снова пошла в атаку, на этот раз быстрее, нанося два удара подряд в корпус и в ногу, но Флауи уклонялся от них с той же лёгкостью, с какой вода обтекает камень, и его ответный выпад был таким быстрым, что она едва успела подставить клинок, и от удара её руки дрогнули, а плечо пронзила острая боль, которая напомнила ей, что она всё ещё новичок, что она ещё не научилась ничему по-настоящему, только притворяется, что знает.       — Ты боишься, — сказал Флауи, делая шаг в сторону, и его бубенцы звякнули, как колокольчики на похоронной процессии. — Я вижу это по твоим глазам, по тому, как ты сжимаешь меч, по тому, как ты дышишь. Ты боишься, что я ударю тебя по-настоящему, что я покажу тебе, на что я способен, что я сломаю тебя, как сломал всё остальное. Но ты не хочешь признаться в этом даже себе.       — Я не боюсь тебя, — ответила Фриск, и в её голосе звучала сталь, которую она не чувствовала внутри, но которая была ей нужна сейчас больше, чем когда-либо; она снова пошла в атаку, и на этот раз её удар был быстрее, точнее, и клинок почти коснулся его плеча, но Флауи в последний момент пригнулся, проскользнул под её рукой и оказался за её спиной, так что ей пришлось развернуться, теряя равновесие и чувствуя, как мир начинает кружиться вокруг неё.       — Тогда докажи это, — прошептал он ей на ухо, и его голос был таким тихим, что она почти не услышала его сквозь шум крови в ушах; но она почувствовала его дыхание на своей шее, и это заставило её вздрогнуть, отступить назад, чтобы восстановить дистанцию, чтобы снова видеть его лицо, его глаза, которые смотрели на неё с той же смесью боли и насмешки, которая была всегда.       Они кружили друг вокруг друга, как два зверя, которые не решаются напасть первыми, и каждый удар Фриск был парирован, каждый выпад – отклонён, а Флауи двигался так легко, так грациозно, что казалось, будто он танцует, а не сражается, будто для него этот бой был просто игрой, просто ещё одним представлением, на котором он был главным актёром. Но Фриск не сдавалась. Она атаковала снова и снова, и с каждым разом её движения становились увереннее, а удары – точнее, пока наконец, в один из моментов, когда Флауи, уклоняясь от её клинка, потерял бдительность, она сделала выпад, который почти достиг цели, и если бы он не отскочил в последнюю секунду, она бы коснулась его плеча, нанеся ему первое поражение в этом бою.       Но вместо того чтобы остановиться, Флауи сделал шаг назад, и в его глазах мелькнул тот холодный блеск, который она видела у него только один раз – в ночь представления, когда он смотрел на неё с трибуны. Он перестал улыбаться. Он поднял меч, и в его движениях появилась та же опасность, которую она видела в его выступлении, когда он падал с верёвок, но не разбивался, а взлетал снова.       — Хорошо, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Если ты хочешь играть по-настоящему, я покажу тебе, что такое настоящий бой.       И он атаковал. Его удар был таким быстрым, что Фриск не успела среагировать; она едва подняла меч, чтобы блокировать его, но сила удара была такой огромной, что её руки задрожали, а ноги подкосились, и она отступила на два шага назад, пытаясь восстановить равновесие. Но Флауи не остановился. Он продолжал наступать, нанося удар за ударом, и его клинок, казалось, был повсюду одновременно, и она не могла угадать, куда он направит его в следующий миг, потому что каждое его движение было обманом, каждое движение – ложью, которая заставляла её ошибаться, терять равновесие, чувствовать, как силы покидают её тело.       — Ты слабая, — сказал он, и его голос был полон той же горечи, которую она слышала в его смехе. — Ты слабая, как и все люди. Ты думаешь, что можешь стать сильной, просто потому что хочешь этого? Нет. Ты родилась слабой, и ты умрёшь слабой. Никакая тренировка, никакое желание не изменят этого.       Фриск отступила ещё на шаг, чувствуя, как пот заливает ей глаза, как дыхание становится тяжёлым и прерывистым, а сердце колотится в груди, как птица, попавшая в клетку. Она хотела ответить, хотела сказать ему, что он ошибается, что она докажет ему обратное, но слова застряли в горле, потому что следующий его удар был настолько сильным, что выбил меч из её рук, и деревянный клинок, описав дугу, упал на камни с глухим стуком, который был похож на приговор. Флауи замер, глядя на неё, на её пустые руки, на её лицо, которое горело от напряжения и смущения, и на его губах заиграла та самая улыбка, которую она так ненавидела. Он сделал шаг вперёд, и она, не думая, попятилась назад, но её нога зацепилась за край плиты, и она почувствовала, как теряет равновесие, как мир переворачивается, как падение неизбежно, и она уже закрыла глаза, готовясь удариться о холодный камень, но вместо этого она почувствовала его руки сильные, тёплые, неожиданно нежные, которые обхватили её за талию и удержали от падения, притянув к себе так близко, что она почувствовала его дыхание на своей коже, его запах, который был смесью дыма, трав и чего-то ещё, что она не могла определить, но что заставляло её сердце биться ещё быстрее.       — Аккуратнее, — прошептал он, и в его голосе не было той насмешки, которая была раньше, только странная, почти болезненная мягкость, которая заставила её открыть глаза и посмотреть на него. Он смотрел на неё сверху вниз, его чёрные глаза с белыми зрачками были такими близкими, что она могла видеть в них своё отражение, и в этом взгляде было что-то, что заставило её забыть о том, как дышать, как думать, как существовать, кроме как здесь, в его руках, в этой странной, почти интимной позе, которая длилась всего мгновение, но которое казалось вечностью.       Он отпустил её так же внезапно, как и схватил, отступил на шаг, и его лицо снова стало непроницаемым, как маска, которую он носил всегда. Он поднял меч и опустил его, и в его глазах снова зажглась та насмешка, которая была его защитой.       — Неплохо для принцессы, — сказал он, и его голос был лёгким, почти игривым, но в нём чувствовалось напряжение, которое он не мог скрыть. — Ты почти не упала. Но почти, это не считается, правда?       Фриск стояла, чувствуя, как её лицо горит от смущения и гнева, как пот стекает по вискам, как волосы прилипли к щекам, а дыхание всё ещё сбито, и она ненавидела себя за то, что не могла скрыть этого, что он видел её слабость, её неуклюжесть, её беспомощность. Она подняла меч, который выпал из её рук, и сжала его с такой силой, что костяшки побелели.       — Ты думаешь, что это смешно? — спросила она, и её голос дрожал, но в нём была твёрдость, которая не давала ему сорваться на крик. — Ты думаешь, что я смешна, потому что я не умею так биться, как ты? Но я научусь. Я покажу тебе, что я могу. Однажды я сражу тебя по-настоящему, и ты не будешь смеяться, ты будешь смотреть на меня, и ты увидишь, что я не слабая.       Флауи усмехнулся, но в его усмешке не было прежней злости, только усталость, которую он не мог скрыть.       — Удачи, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Тебе она понадобится.       Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, мокрые от пота, который стекал по их лицам, и в этом контрасте было что-то почти комичное, она, красная и запыхавшаяся, с прилипшими к щекам волосами, и он, бледный и невозмутимый, как будто он не боролся, а просто прогуливался по саду. Его кожа, казалось, не впитывала влагу, оставаясь такой же холодной и белой, как у статуи, и это только усиливало ощущение, что он был чем-то другим, не совсем человеком, а скорее цветком, который притворялся живым.       — Ты выглядишь, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала насмешка, но мягче, почти ласковая, — как фроггит, который упал в грязь. Мокрый, красный, смешной. Ты уверена, что хочешь продолжать? Может быть, тебе стоит вернуться в замок и выпить чаю с королевой, пока мы, настоящие воины, тут тренируемся?       Фриск хотела ответить, но слова застряли в горле, потому что она знала, что он прав, она выглядела ужасно, мокрая, запыхавшаяся, с красным лицом, которое горело от напряжения и смущения, и она ненавидела себя за то, что не могла скрыть этого, что он видел её такой, как есть, и смеялся над ней, потому что это было единственное, что он умел делать. Но прежде чем она успела открыть рот, чтобы ответить на его насмешку, чтобы сказать ему, что она не сдастся, что она будет продолжать, сколько бы он ни смеялся, её прервали.       Из-за ворот, которые вели в сторону замка, раздался пронзительный крик, который прорезал воздух, как лезвие, и заставил всех на плацу застыть на месте. В этот же миг в воротах показалась фигура, маленькая служанка, монстр-крольчиха с темными, дрожащими ушами, которая бежала так быстро, как только могли её нести ноги, спотыкаясь на бегу о камни и хватая ртом воздух. Её лицо было бледным, как полотно, а глаза расширены от ужаса, и она, вбежав на плац, замерла на мгновение, переводя взгляд с Фриск на Флауи на Андайн и обратно, и её руки, дрожащие и тонкие, вцепились в подол платья, как будто она искала опору в этом мире, который внезапно стал слишком страшным.       — Госпожа! — крикнула она, и её голос срывался на визг, который был похож на плач раненой птицы. — Госпожа, капитан, все... все там! В саду! За старым дубом! Монстры! Они лежат на земле, они... они не двигаются, они... кровь, везде кровь, я видела их, я не знаю, кто это сделал, но они мертвы, все мертвы, я... я...!       Она не договорила, её голос сорвался, и она закрыла лицо руками, зарыдав так громко, что эхо разнеслось по плацу, заставляя монстров, стоявших вокруг, вздрогнуть и переглянуться в ужасе. Тишина, которая наступила после её слов, была тяжелой, как свинец, и она давила на всех, заставляя сердца биться быстрее, а мысли путаться в хаосе. Андайн сделала шаг вперёд, её лицо стало жестким, как камень, а глаза — холодными, как сталь её копья. Она подошла к служанке, схватила её за плечи и встряхнула так сильно, что та перестала рыдать и подняла на неё испуганный взгляд.       — Говори четко, — сказала Андайн, и её голос был низким и твёрдым, как приказ, который не обсуждается. — Сколько их? Где? Что ты видела? Говори сейчас, или я вытрясу из тебя всё, что ты знаешь.       — Я... я не знаю, — заикаясь, ответила служанка, и её голос дрожал, как лист на ветру. — Я... я просто шла в сад, чтобы нарвать цветов для королевы, и я увидела их... они лежали у старого дуба, в кустах, и... кровь была на земле, на листьях, на их телах... они не двигались, они были мертвы, я видела их глаза, они были открыты, и в них ничего не было... ничего! Я не знаю, кто это сделал, я не знаю, я не знаю!       Она снова заплакала, и Андайн отпустила её, повернулась к монстрам, которые стояли, ошеломлённые, и её голос разнёсся по плацу, как удар грома.       — Все ко мне! Живо! Взять оружие, построиться в колонну! Мы идём в сад! Вы будете защищать меня и друг друга, если кто-то ещё там, вы будете драться, и вы будете побеждать! Иначе вы умрете, как они! Вы меня поняли?!       Она не ждала ответа. Она повернулась и быстрым шагом направилась к воротам, и монстры, на мгновение замешкавшись, бросились выполнять её приказ, хватая копья и мечи, выстраиваясь в шеренгу, которая была похожа на армию, готовую к битве. Фриск стояла, глядя на них, и её сердце колотилось где-то в горле, а в голове кружились обрывки мыслей, которые не складывались в целое. Она посмотрела на Флауи, который стоял неподвижно, как статуя, и его лицо было белым, как полотно, а глаза, чёрными, как бездна, в которой исчезал свет. Он смотрел в сторону сада, туда, где лежали мёртвые монстры, и в его взгляде было что-то, что Фриск не могла прочитать, страх, боль, гнев или что-то другое, что было скрыто за его маской, которая внезапно стала такой же тонкой, как бумага.       — Ты идёшь? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом.       Флауи повернулся к ней, и на его губах заиграла та странная улыбка, которая не была ни весёлой, ни злой, только пустой, как его глаза.       — Я всегда иду, — сказал он, и его голос был таким же пустым, как его улыбка. — Я всегда иду туда, где боль. Это моя работа, помнишь? Быть шутом. А шуты всегда улыбаются, когда другие плачут.       Он развернулся и пошёл к воротам, и его бубенцы звенели при каждом шаге, как похоронные колокольчики, как плач, который он не позволял себе произнести.