«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      Зал правосудия опустел, оставив после себя лишь призрачное эхо шагов и тот странный, густой шёпот, который, казалось, въелся в каменные стены, подобно запаху гари после пожара, и не собирался выветриваться, сколько бы времени ни прошло, въедаясь в поры камня и оставляя после себя незримые, но от того не менее ощутимые следы. Кристаллы на потолке, которые ещё мгновение назад горели холодным, белым светом, теперь мерцали тускло, болезненно, подобно глазам умирающего, который видит последние сны и уже не надеется на пробуждение, и этот свет, казалось, проникал в самую душу, оставляя в ней холод и пустоту. Фриск осталась сидеть на своей скамье, и её руки, сжатые в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже маленькие кровоточащие полумесяцы, дрожали так сильно, что она не могла их унять, и она смотрела на дверь, в которую ушёл Флауи, чувствуя, как его слова, подобно острым осколкам стекла, вонзаются в её сердце, оставляя на нём глубокие, кровоточащие раны, которые не заживут никогда, ибо боль, нанесённая словом, порой глубже и опаснее любой физической раны.       — Ты принесла с собой смерть, — звучало в её сознании снова и снова, подобно заезженной пластинке, которая застряла на одной ноте и не хотела двигаться дальше, повторяя одну и ту же фразу до бесконечности, пока та не начинала терять смысл, превращаясь в белый шум, который заполнял собой всё пространство внутри неё, вытесняя все остальные мысли и чувства, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Она чувствовала на себе взгляды тех, кто ещё оставался в зале, и эти взгляды были подобны прикосновению холодного металла к обнажённой коже: подозрительные, полные страха и ненависти, которые росли в их душах, словно ядовитые цветы, питающиеся её страхом, её растерянностью, её отчаянием, и каждый из этих цветов распускался в их сердцах, отравляя их своим ядом, делая их слепыми и глухими к правде. Она видела, как некоторые из них отворачивались от неё, как будто она была прокажённой, как будто одно прикосновение к ней могло заразить их той же смертью, которая уже забрала тех, кто лежал на поляне у старого дуба, превратившись в пепел, который ветер разносил по всему Подземелью, и этот жест, этот молчаливый, но такой красноречивый отказ от неё был больнее любого крика, потому что он означал, что она осталась одна, что ей не на кого рассчитывать, что её собственная судьба теперь зависела только от неё самой и от тех, кто верил в её невиновность, а таких, как она понимала, было всё меньше и меньше.*       Она поднялась на ноги, чувствуя, как её колени дрожат, и медленно, шаг за шагом, словно преодолевая невидимое сопротивление, направилась к выходу, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла по раскалённым углям, и каждый взгляд, который она чувствовала на себе, был подобен удару кнута, который оставлял на её коже невидимые следы, которые будут гореть ещё долго после того, как она покинет этот зал, и она знала, что этот день изменит всё, что она уже никогда не будет прежней, что этот момент станет поворотным в её судьбе, тем самым водоразделом, после которого жизнь разделится на «до» и «после», и она не знала, сможет ли она пережить то, что её ждёт впереди.       Когда она вышла в коридор, она увидела его: Санс стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и его глаза, тёмные и глубокие, подобно бездонным колодцам, из которых никогда не достать воды, были устремлены на неё, и в них не было той ленивой беззаботности, которая была в них всегда, той искусной маски, которую он носил, чтобы скрыть от мира то, что он действительно чувствовал, и под которой пряталась боль, которую он предпочитал не показывать никому, даже самым близким. Он смотрел на неё так, как смотрит опытный хирург на пациента, который пришёл с неизвестной болезнью, пытаясь понять, что скрывается за её симптомами, и в этом взгляде было что-то пугающее, но в то же время и обнадёживающее, как проблеск света в конце тёмного тоннеля, который даёт надежду на то, что есть ещё выход из этого лабиринта страха и отчаяния.       — Ты выглядишь так, будто видела призрака, — произнёс он, и его голос, обычно такой мягкий и насмешливый, с той лёгкой хрипотцой, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то серьёзном, сейчас был тихим и напряжённым, подобно струне, которая вот-вот лопнет, и в нём слышалась та же усталость, что и у тех, кто провёл бессонную ночь в размышлениях о том, что не поддаётся осмыслению. — Или, быть может, ты видела его. Флауи. Он умеет оставлять следы, которые не заживают долго, и я знаю это не понаслышке, ибо я видел, как он делал это с другими, и я видел, как эти раны оставались с ними навсегда, превращая их в то, чем они никогда не хотели быть, и я не знаю, сможешь ли ты избежать этой участи, или ты тоже станешь одной из его жертв, которых он собирает на своём пути, подобно тому, как коллекционер собирает редкие экземпляры для своей коллекции.*       Фриск остановилась, чувствуя, как его слова касаются её, подобно прикосновению холодного металла, и она не знала, что ответить, ибо она сама не могла понять, что чувствует: гнев, боль, отчаяние или что-то ещё, что не имело названия, но что разъедало её изнутри, словно кислота, которая медленно, но верно сжигала всё, что было ей дорого, оставляя после себя только пустоту и пепел, и этот пепел оседал в её душе, покрывая её серым налётом, который невозможно было смыть никакими слезами.       — Он не ошибается, — произнесла она, и её голос был тихим, почти беззвучным, подобно шёпоту ветра, который касается лица перед грозой, но в нём слышалась та же боль, что и у Флауи, когда он говорил о своей утрате, и та же глубокая, экзистенциальная тоска, которая не имеет границ и не знает пощады, ибо она рождена не обстоятельствами, а самой природой бытия, которая обрекает каждого на страдание, и это страдание было её спутником с самого рождения, и она не знала, как от него избавиться, потому что оно стало частью её самой. — Я принесла с собой смерть. Я не хотела этого, но это правда, и я не могу отрицать её, как бы сильно я ни пыталась убедить себя в обратном, ибо факты остаются фактами, независимо от того, принимаем мы их или нет. Я упала сюда, и с тех пор люди умирают. Монстры умирают. И я не знаю, как это остановить, потому что каждый раз, когда я думаю, что нашла ответ, появляется новый вопрос, и каждый раз, когда я пытаюсь помочь, я делаю только хуже, и этот порочный круг затягивается всё туже, не давая мне ни минуты покоя, и я чувствую, как мои силы иссякают, а надежда угасает, подобно свече на ветру, которая вот-вот погаснет, оставив после себя лишь запах гари и воска.       Санс сделал шаг вперёд, и его рука, лёгкая и тёплая, легла на её плечо, и в этом прикосновении было что-то, что она не могла объяснить: не утешение, не поддержка, а что-то похожее на предупреждение, на напоминание о том, что она не одна, но что она должна быть осторожна, ибо мир, в котором она оказалась, был полон теней, которые ждали только момента, чтобы напасть, и эти тени не были абстрактными, они были реальными, они были вокруг неё, и они уже начали смыкать свои ряды, и она должна была быть готова к тому, что они могут попытаться поглотить её, если она проявит слабость или нерешительность.       — Ты не приносила смерть, — произнёс он, и его голос был твёрже, чем она ожидала, и в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, но с оттенком тепла, который делал её чуть более человечной, чуть более доступной, и этот оттенок был подобен лучу солнца, который пробивается сквозь тучи после долгой бури, давая надежду на то, что всё ещё может измениться к лучшему. — Ты пришла сюда, и кто-то использовал твоё появление, чтобы осуществить свой план, и этот кто-то не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели, ибо он одержим своей идеей, и эта одержимость делает его слепым и глухим к страданиям других, превращая его в машину для убийства, которая не знает пощады. Это существо, которое знает, что люди и монстры не доверяют друг другу, и что одна искра, одно неосторожное слово, один неправильный жест могут разжечь пожар, который сожжёт всё, и который невозможно будет потушить, сколько воды ни лей, ибо такой пожар питается ненавистью и страхом, которые являются самым лучшим топливом для разрушения. Ты не виновата в том, что кто-то играет с тобой, как с пешкой в своей игре, и ты не должна позволять им заставить тебя поверить в то, что ты + это то, чем они хотят тебя видеть, ибо истина всегда найдёт способ пробиться сквозь тьму, даже если для этого ей потребуется время и терпение.       Она подняла на него глаза, и в её взгляде была та же растерянность, что и у тех, кто сидел в камерах, и её голос, когда она заговорила, был полон той же боли, которую она чувствовала внутри, и той же надежды, которую она не смела произнести вслух, ибо она боялась, что эта надежда окажется иллюзией, которая рассеется при первом же прикосновении реальности.       — Но кто это может быть? Кто знает нас так хорошо, что может предвидеть каждый наш шаг, каждую нашу реакцию, каждую нашу слабость, и кто способен использовать это знание с такой жестокой точностью, которая не оставляет и тени сомнения в том, что это не случайность, а хорошо спланированная операция, направленная на уничтожение всего, что мы любим? Кто знает, как заставить монстров нападать друг на друга, как стереть их воспоминания и оставить только страх и гнев, которые разъедают их изнутри, подобно ржавчине, которая медленно, но верно разрушает самый крепкий металл, превращая его в труху, которую ветер разносит по всему Подземелью, и не оставляет даже следа от того, что когда-то было прочным и нерушимым?       Санс смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на понимание, но он не сказал ей правду, ибо он знал, что она не готова её услышать, что она слишком слаба, слишком уязвима, слишком полна сомнений, чтобы принять эту истину, которая могла бы разрушить её окончательно, превратив её в то, чем она не хотела быть, и он не мог позволить себе стать тем, кто уничтожит её последнюю надежду. Вместо этого он сделал шаг назад и улыбнулся той улыбкой, которую она видела на его лице лишь однажды, когда он стоял на мосту и смотрел на неё с той же смесью жалости и любопытства, и в этой улыбке было что-то, что она не могла понять, но что чувствовала каждой клеткой своего тела, и это чувство было похоже на предчувствие чего-то важного, что должно было произойти в будущем.       — Ты сама должна найти ответ на этот вопрос, — произнёс он, и его голос был снова ленивым и беззаботным, как будто он говорил о погоде, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и та же боль, что и у Флауи, когда он говорил о своей утрате, и эта смесь делала его слова одновременно лёгкими и тяжёлыми, как воздух перед грозой, который наполнен электричеством и напряжением. — Это твой путь. Твой выбор. И только ты можешь решить, куда он приведёт тебя и что ты найдёшь в конце, ибо никто не может пройти этот путь за тебя, и никто не может принять это решение вместо тебя. Но если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти. Я всегда рядом. Даже если ты думаешь, что я далеко, и даже если ты не веришь в то, что я говорю, ибо истина не всегда звучит приятно, но она всегда остаётся истиной, независимо от того, хотим мы это признавать или нет.       Он развернулся и пошёл по коридору, и его шаги, лёгкие и неслышные, как у кошки, которая крадётся по ночной улице, растворились в темноте, оставляя её одну с её мыслями, которые кружились в её голове, словно стая воронов, которые предвещают беду, и она не знала, что делать, куда идти, как найти ответ, который казался таким далёким и недостижимым, подобно звезде, которая мерцает в ночном небе, но до которой невозможно дотянуться, сколько бы ты ни тянул руки.       Фриск стояла в коридоре, чувствуя, как холодный ветер, который дул из открытого окна, касается её лица, и она смотрела на свет кристаллов, которые мерцали вдали, подобно ложным звёздам, которые обещают надежду, но на самом деле ведут в никуда, и она знала, что ей нужно сделать что-то, что она не может просто сидеть и ждать, пока кто-то другой найдёт ответ, ибо время уходит, и с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой кто-то ещё может умереть, и она не сможет простить себе, если позволит этому случиться снова, если позволит своей нерешительности и страху взять верх над её волей к действию.       Она пошла по коридору, и её шаги были твёрдыми, несмотря на дрожь, которая всё ещё была в её руках, и она направлялась не в свою комнату, а в библиотеку, туда, где хранились древние знания, которые могли бы помочь ей понять, что же произошло на самом деле, и которые могли бы дать ей ключ к разгадке, которую она так отчаянно искала, ибо она знала, что ответы не придут сами собой, что их нужно искать, подобно тому, как искатели жемчуга ныряют на дно морское, рискуя жизнью ради того, что может оказаться простой раковиной, но может оказаться и бесценным сокровищем. Она провела там всю ночь, перелистывая пыльные фолианты, которые пахли временем и магией, и её глаза, красные от усталости, впивались в строчки, которые говорили о барьере, о душах, о магии, которая использовалась людьми, чтобы запечатать монстров под землёй, и она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее с каждой новой страницей, с каждой новой находкой, ибо каждая из них приближала её к истине, которая была скрыта за пеленой времени и невежества.       Принцесса искала не магию, которая убивала, ибо смерть была слишком простым ответом на сложный вопрос. Она искала ту, что изменяла сознание, ту, что могла бы заставить монстров нападать друг на друга, и она нашла её, и этот момент, когда её пальцы коснулись страницы, на которой был описан этот древний, забытый способ разрушения, был подобен тому, как если бы она нашла ключ к двери, за которой скрывалась правда, которую так долго искали, но не могли найти.       — Nervus venenatus pulvis — прочитала она шёпотом, водя пальцем по пожелтевшей странице, которая была исписана мелким, почти нечитаемым почерком, и чувствуя, как холодный пот выступает на её лбу, а сердце начинает биться с такой силой, что она слышала его удары в ушах. — Созданный из редких трав, произрастающих исключительно на поверхности, в тех местах, где солнечный свет касается земли и где магия людей всё ещё сохранила свою первозданную силу, этот порошок при попадании в организм монстра воздействует на его нервную систему, вызывая галлюцинации, паранойю и агрессию, и он может быть использован как оружие, чтобы заставить их нападать друг на друга, и он оставляет следы, которые трудно обнаружить, но которые разрушают разум изнутри, подобно медленному яду, который не убивает сразу, но делает это мучительно и неумолимо, и который невозможно вывести из организма, ибо он вплетается в саму суть их магии, отравляя её изнутри, подобно тому, как червь точит яблоко, оставляя его целым снаружи, но гнилым внутри.       Её сердце забилось быстрее, когда она прочитала эти строки, и она поняла, что это не случайность, что это было не просто совпадение, ибо в этом мире не бывает совпадений, есть только закономерности, которые мы не всегда можем разглядеть, но которые всегда существуют, и кто-то принёс этот порошок с поверхности, и этот кто-то знал, как его использовать, и этот кто-то был достаточно близок к монстрам, чтобы знать, где они живут, как они думают, как они чувствуют, и чтобы использовать это знание против них, подобно тому, как хищник изучает свою жертву, прежде чем нанести смертельный удар.       Она закрыла книгу и почувствовала, как холодный пот выступает на её лбу, ибо она поняла, что это не был кто-то из монстров, ибо монстры не могли достать этот порошок, не могли знать его состав, не могли использовать его так, как это было сделано, с такой жестокой точностью, которая не оставляла и тени сомнения в том, что это дело рук человека. Это был человек. Человек, который спустился в Подземелье, и который принёс с собой смерть, которая была не просто оружием, а инструментом, который должен был уничтожить всё, что монстры построили, и она знала, кто это мог быть, и это знание было подобно удару ножа в самое сердце.       Утром она пошла к Альфис, которая сидела в своей лаборатории, и её лицо было таким же бледным, как и у Фриск, ибо она тоже читала о токсичном порошке, и она тоже поняла, что это не случайность, что это было не просто совпадение, что это был план, который разрабатывался долго и тщательно, и который был приведён в исполнение с холодной, расчётливой точностью, достойной самого искусного стратега, и эта мысль пугала её больше, чем любая магия, ибо она означала, что враг был не только жестоким, но и умным, что делало его ещё более опасным.       — Это сделал кто-то с поверхности, — произнесла Фриск, и её голос был твёрдым, хотя её руки дрожали, и она чувствовала, как её сердце бьётся так быстро, что она едва может дышать, и это чувство было похоже на то, как если бы она бежала марафон, не имея ни капли сил, но продолжала бежать, потому что знала, что остановка будет означать поражение. — Кто-то, кто знал, как использовать этот порошок, и кто-то, кто хотел уничтожить монстров, и кто-то, кто не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели, даже если для этого ему придётся пожертвовать невинными жизнями, ибо для таких людей жизнь других не имеет значения, есть только цель, и все средства хороши для её достижения. И я думаю, что знаю, кто это мог быть, и это знание пугает меня больше, чем любая магия, которую я когда-либо видела, ибо оно означает, что предатель не где-то далеко, а рядом со мной, и что я должна быть готова к тому, что он может нанести удар в любой момент.       Альфис подняла на неё глаза, и в её взгляде было что-то похожее на страх, но также и на надежду, которую она не смела высказать вслух, ибо она боялась, что эта надежда окажется ложной, как и многие другие надежды, которые она питала в своей жизни, и которые разбивались о суровую реальность, подобно тому, как волны разбиваются о скалы, не оставляя после себя ничего, кроме пены и соли.       — Кто?       — Моя фрейлина, — произнесла Фриск, и её голос был тихим, подобно шёпоту, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и та же боль, что и у Флауи, когда он говорил о своей утрате, и эта смесь делала её слова одновременно лёгкими и тяжёлыми, как воздух перед грозой, который наполнен электричеством и напряжением. — Её зовут Джулия. Она скорее всего спустилась в подземелье по приказу моего отца, и она принесла с собой этот порошок, и она убила их, и она сделала это с холодной, расчётливой жестокостью, которая не знает границ, ибо она выполняла приказ, и она не остановится ни перед чем, чтобы завершить свою миссию, даже если для этого ей придётся пожертвовать мной, ибо для неё я – всего лишь средство для достижения цели, и она не остановится ни перед чем, чтобы получить то, что хочет.       Альфис смотрела на неё, и её лицо было таким же бледным, как и у Фриск, и она знала, что этот разговор изменит всё, что они уже никогда не будут прежними, и что они должны быть осторожны, ибо враг уже среди них, и он не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить их, и эта мысль была подобна ледяной воде, которая обжигает кожу и проникает в самое сердце.       — Ты уверена в этом? — спросила Альфис, и её голос был тихим, но в нём слышалась та же тревога, что и у Фриск, и та же надежда, которую она не смела высказать вслух, ибо она боялась, что эта надежда окажется иллюзией, которая рассеется при первом же прикосновении реальности. — Ты уверена, что это она? Ты уверена, что это не кто-то другой, кто мог бы иметь доступ к этим знаниям и использовать их для своих целей?       — Я уверена, — произнесла Фриск, и её голос был твёрдым, несмотря на дрожь, которая всё ещё была в её руках, и она чувствовала, как её сердце бьётся так быстро, что она едва может дышать, и это чувство было похоже на то, как если бы она стояла на краю пропасти и смотрела вниз, не зная, решится ли она прыгнуть или отступит в последний момент. — Я знаю её с детства, и я знаю, что она способна на всё, чтобы выполнить приказ, и я знаю, что она не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели, даже если для этого ей придётся пожертвовать мной, ибо она одержима этой идеей, и эта одержимость делает её слепой и глухой к страданиям других, превращая её в машину для убийства, которая не знает пощады.       Она поднялась и направилась к двери, чувствуя, как её ноги дрожат, и она знала, что этот день станет началом конца, и что она должна быть готова к тому, что её ждёт впереди, ибо она знала, что Джулия не остановится, что она будет продолжать свою игру, что она будет делать всё, чтобы остаться рядом с ней, и что она должна быть готова к этому, если хочет выжить.       Утром суд продолжился, и зал правосудия был заполнен до отказа, ибо каждый житель Подземелья, от знатного вельможи до последнего бедняка, хотел увидеть, чем закончится это дело, которое потрясло их мир до основания, и в воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом, ибо оно было настолько плотным, что, казалось, его можно было ощутить физически, подобно тому, как ощущается тяжесть перед грозой, когда воздух становится вязким и тяжёлым, и трудно дышать. Кристаллы на потолке горели холодным, белым светом, отбрасывая резкие тени на лица собравшихся, и эти тени делали их похожими на призраков, которые пришли из прошлого, чтобы предъявить счёт живым, и каждый из них знал, что этот день станет поворотным в их истории. Азгор сидел на судейском помосте, и его лицо было непроницаемым, подобно каменной маске, которую носили древние короли, когда вершили суд над своими подданными, но в его янтарных глазах, холодных и внимательных, как у хищника, который выслеживает добычу, читалась та же сталь, что и в его голосе, когда он оглашал приговоры, и эта сталь была подобна лезвию меча, который занесён над головой осуждённого, и который вот-вот опустится, чтобы отсечь голову тому, кто оказался виновным.       Фриск стояла на трибуне, и она чувствовала на себе взгляды всех, кто был в зале, и в этих взглядах было всё: подозрение, страх, гнев, ненависть, и она знала, что её слова могут стать её приговором, и что она должна быть осторожна, ибо каждый её шаг, каждое её слово могут быть использованы против неё, и она не могла позволить себе ни единой ошибки, ни единой слабости, ибо цена ошибки была слишком высока, чтобы рисковать.       Метатон поднял руку, и его голос, чистый и звонкий, как звук хрусталя, который касается поверхности воды, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать и обратить свои взгляды на него, ибо он был тем, кто вёл это заседание, и его слово было законом для всех присутствующих, и никто не смел перечить ему, ибо он был наделён властью, которую дал ему король.       — Суд продолжается, — произнёс он, и в его голосе слышалась та же сталь, что и у Азгора, и та же холодная, расчётливая жестокость, которая была у него всегда, когда он говорил о правосудии, ибо он был рождён для того, чтобы вершить его, и он не знал пощады к тем, кто нарушал закон, ибо закон был для него священен, и он был готов защищать его до последней капли крови. — Мы собрались здесь, дабы продолжить рассмотрение дела, которое касается не только судьбы обвиняемой, но и судьбы всего нашего королевства, ибо в этих стенах решается вопрос о том, кто принёс смерть в наши земли и кто должен понести за это наказание. Сегодня мы заслушаем дополнительные показания, которые могут пролить свет на события, произошедшие в саду у старого дуба, и которые помогут нам определить виновного и вынести справедливый приговор.       Он сделал паузу, и его глаза, светящиеся голубым светом, обвели зал, останавливаясь на каждом, кто сидел на скамьях, и на каждом, кто стоял у стен, и на каждом, кто пришёл посмотреть на этот суд, который должен был решить судьбы многих, ибо каждый из них знал, что этот день изменит их жизнь, и что они не смогут забыть то, что увидят здесь, до конца своих дней.       — Первым будет допрошена Фриск, человеческая девушка, которая упала с поверхности несколько недель назад и с тех пор находится под подозрением в совершении тяжких преступлений против нашего королевства, — произнёс он, и его голос стал мягче, почти заботливым, но в нём всё ещё слышалась та же сталь, что и у Азгора, ибо он был судьёй, и он не мог позволить себе проявлять слабость, даже если хотел этого. — Фриск, подойдите к трибуне и ответьте на вопросы суда, ибо ваши показания могут стать решающими в этом деле, и от них зависит, будет ли вынесен справедливый приговор или же правда останется скрытой за пеленой лжи и обмана.       Фриск сделала шаг вперёд, чувствуя, как её сердце бьётся так быстро, что она едва может дышать, и она смотрела на Азгора, который сидел на судейском помосте, и в его глазах было то же подозрение, которое было в них на поляне, когда он смотрел на неё с той же холодной, расчётливой жестокостью, которая была у него всегда, и эта жестокость была подобна лезвию ножа, которое он держал в руке, готовый нанести удар в любой момент.       — Фриск, — произнёс Азгор, и его голос был низким, подобно рычанию зверя, который готовится к прыжку, и он наклонился вперёд, опираясь руками о стол, и его глаза, янтарные и холодные, впились в её лицо, словно лезвия, которые ищут точку, чтобы нанести удар, и эта точка была её сердцем, которое билось с такой силой, что она слышала его удары в своих ушах. — Вы утверждали, что невиновны в том, что произошло, и что вы не приносили этот nervus venenatus pulvis – этот токсичный порошок, в наше королевство, и что вы не имеете отношения к смерти наших подданных, но у нас есть доказательства, которые говорят об обратном, и которые могут изменить ход этого суда. Что вы можете сказать в свою защиту, ибо от вашего ответа зависит не только ваша судьба, но и судьба всего нашего королевства, ибо если вы виновны, то вы должны понести наказание, а если нет, то мы должны найти истинного виновного и привлечь его к ответу перед законом?       Фриск чувствовала, как её руки начинают дрожать, и она сжала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь, и она подняла голову, встречаясь взглядом с Азгором, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым, и она старалась говорить спокойно и уверенно, хотя внутри неё всё сжималось от страха и отчаяния, и эти чувства были подобны тискам, которые сжимают её грудь, не давая дышать полной грудью.       — Я уже говорила это, и я повторю снова, ибо это правда, и я не собираюсь отказываться от своих слов только потому, что кто-то пытается использовать их против меня, ибо я знаю, что правда всегда побеждает ложь, даже если для этого требуется время. Я не приносила этот порошок в Подземелье, и я не имею никакого отношения к смерти ваших подданных, и я не знаю, кто это сделал, но я знаю, что это не я, и я готова доказать это, если вы дадите мне шанс, ибо я не боюсь правды, я боюсь только того, что вы не захотите её услышать, потому что она может оказаться слишком горькой для вас.       Она замолчала, и в зале повисла тишина, которая была тяжелее любой смерти, ибо в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что она могла говорить правду, и что это означало, что виновный был среди них, и что он смотрел на них, и что он ждал, когда они сделают следующий шаг, и этот шаг мог стать роковым для всех них.       Но прежде чем Азгор успел ответить, с задних рядов зала раздался голос, который был полон той же злобы, что и на поляне, когда Флауи обвинял её в убийстве, и этот голос был подобен крику раненого зверя, который не знает пощады и который готов растерзать любого, кто встанет на его пути. Флауи поднялся со своего места, и его лицо было искажено гневом, его глаза, чёрные и пустые, подобно бездне, которая не имеет дна, горели той же ненавистью, которую она видела в них на поляне, и его голос, хриплый и сорванный, как будто он кричал долго и громко, но никто не слышал его, разнёсся по залу, заставляя всех замереть и обратить свои взгляды на него.       — Она лжёт! — крикнул он, и его голос дрожал от ярости, которая не знала границ, и он сделал шаг вперёд, и его руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения, которое он не мог скрыть, ибо эта ярость была сильнее его воли, и она вырывалась наружу, подобно лаве, которая поднимается из глубины вулкана, готовая сжечь всё на своём пути. — Она всегда лгала, и она будет лгать, пока вы не увидите её истинное лицо, ибо она мастерски владеет искусством обмана, и она использует его, чтобы скрыть свою вину и переложить её на других! Я знаю её, я знаю, что она способна на всё, чтобы достичь своей цели, и я знаю, что она не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить нас, ибо она одержима своей миссией, и эта одержимость делает её слепой и глухой к страданиям других, превращая её в машину для убийства, которая не знает пощады! Она пришла сюда с единственной целью: разрушить то, что мы построили, и она сделает это, если вы позволите ей, и тогда будет слишком поздно что-либо менять, ибо разрушение будет завершено, и мы все погибнем под его обломками!       Зал взорвался шёпотом, и монстры зашевелились, и их голоса слились в один гул, который был похож на рёв толпы, готовой разорвать того, кто стоял перед ними, и этот гул был подобен звуку приближающейся бури, которая вот-вот разразится, и она чувствовала, как этот гул проникает в её душу, заполняя её страхом и отчаянием, ибо она знала, что эта толпа не будет слушать её, что она уже вынесла свой приговор, и что она не остановится, пока не получит то, что хочет. Фриск чувствовала, как её руки начинают дрожать, как пот выступает на её лбу, как её сердце бьётся так быстро, что она едва может дышать, и она смотрела на Флауи, и в его глазах она видела ту же боль, которую видела на поляне, и ту же боль, которую она видела у тех, кто лежал на земле, превращаясь в пепел, и эта боль была подобна острому ножу, который вонзался в её сердце снова и снова, не оставляя ей ни минуты покоя.       Но она не могла молчать, она не могла позволить ему обвинить её в том, чего она не делала, ибо она знала, что если она промолчит сейчас, то никто никогда не узнает правды, и она подняла голову, и её голос, когда она заговорила, был твёрдым, несмотря на дрожь, которую она чувствовала внутри, и она старалась говорить спокойно и уверенно, хотя внутри неё всё кипело от гнева и боли, и эти чувства были подобны лаве, которая поднималась из глубины её души, готовая вырваться наружу.       — Я не делала этого! — крикнула она, и её голос разнёсся по залу, подобно удару грома, который заставляет всех замереть на месте, и она почувствовала, как слёзы начинают душить её, и она не могла их сдержать, ибо они были слишком сильными, слишком глубокими, слишком старыми, чтобы их можно было унять простым усилием воли. — Я не приносила этот nervus venenatus pulvis, и я не убивала никого, и я не хочу уничтожать вас! Я пришла сюда, потому что я упала, и я хотела только одного: найти своё место в этом мире, и я не знаю, почему вы все так ненавидите меня, и почему вы все хотите, чтобы я была виновата, но я не виновата, и я никогда не была виновата, и я не позволю вам сделать из меня козла отпущения только потому, что вам легче обвинить меня, чем искать настоящего виновного!       Она замолчала, и в её голосе послышались рыдания, которые она не могла сдержать, и она чувствовала, как её тело дрожит, и как слёзы текут по её лицу, оставляя на нём мокрые дорожки, которые были похожи на следы от дождя на стекле, и эти следы были подобны ранам, которые она носила в своей душе, и которые не заживали никогда.       Флауи усмехнулся, и в его усмешке была та же боль, которую она видела в его глазах, и он покачал головой, глядя на неё с той же ненавистью, которая была в нём всегда, и эта ненависть была подобна яду, который разъедал его изнутри, не давая ему покоя ни днём ни ночью.       — Ты лжёшь, — произнёс он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и та же боль, что и у Чары, когда она говорила о своей болезни, и эта смесь делала его слова одновременно лёгкими и тяжёлыми, как воздух перед грозой, который наполнен электричеством и напряжением. — Ты всегда лгала, и ты будешь лгать, пока ты не сможешь больше лгать, и тогда ты просто умрёшь, и это будет твоим наказанием за то, что ты сделала, ибо смерть – это единственное наказание, которое достойно таких, как ты, и я буду радоваться, когда увижу, как ты умираешь, ибо это будет справедливое возмездие за все твои преступления.       Фриск чувствовала, как её гнев начинает закипать внутри неё, подобно лаве, которая поднимается из глубины вулкана, и она не могла его остановить, и она не хотела его останавливать, потому что она устала быть слабой, и она устала быть жертвой, и она устала, что все смотрят на неё с подозрением, и эта усталость была подобна тяжести, которая давила на её плечи, не давая ей подняться и распрямиться.       — Ты не знаешь меня! — крикнула она, и её голос был полон гнева и обиды, которые она сдерживала так долго, и которые теперь вырвались наружу, подобно потоку, который невозможно остановить, и она чувствовала, как её тело напрягается, как её мышцы сжимаются, как её ноги делают шаг вперёд, и она не могла остановить себя, потому что её гнев был сильнее её воли. — Ты не знаешь, что я чувствую, и ты не знаешь, что я пережила, и ты не имеешь права судить меня, потому что ты даже не пытался меня понять! Ты просто смотришь на меня и видишь свою боль, и ты ненавидишь меня за то, что я не могу быть тем, кем ты хочешь, чтобы я была, и эта ненависть пожирает тебя изнутри, не давая тебе покоя, и ты не можешь избавиться от неё, потому что она стала частью тебя самого!       Она замолчала, и в зале повисла тишина, которая была тяжелее любой смерти, потому что в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что она была права, и что её слова были не просто гневом, а правдой, которую они все боялись услышать, и эта правда была подобна свету, который проникает в тёмную комнату, заставляя всех увидеть то, что они так долго скрывали от самих себя. Суд продолжался, и напряжение в зале правосудия достигло столь невыносимого предела, что, казалось, самый воздух начал искриться, подобно тому, как это бывает перед самой страшной грозой, когда небо сгущается до черноты и молнии готовы разорвать его на части. Каждый звук, каждое движение, каждый вздох отдавались в сознании Фриск с мучительной чёткостью, словно она слышала их сквозь толщу ледяной воды, которая сжимала её грудь стальными тисками, постепенно лишая её способности дышать и мыслить ясно. Кристаллы на потолке, эти холодные, безжалостные очи, взирающие на неё с головокружительной высоты, отбрасывали резкие тени на лица собравшихся, и эти тени делали их похожими на призраков, восставших из глубокой древности, дабы предъявить ей счёт за грехи, которые она не совершала, но которые ей приписывали с такой настойчивой уверенностью, что она сама начинала сомневаться в собственной невиновности.       Флауи стоял перед трибуной, и его фигура: худая и напряжённая до предела, подобно струне, которая вот-вот лопнет, казалась живым воплощением той бури, что должна была разразиться. Его глаза, чёрные и пустые, как бездна, горели таким адским пламенем, что, казалось, могли испепелить всё, что осмелится встретиться с ними взглядом, и этот огонь был направлен прямо на неё, обжигая её кожу и проникая в самую глубину её существа.       — Ты думаешь, что можешь просто прийти сюда и притворяться невинной овечкой? — произнёс он, и его голос, хриплый и сорванный, разнёсся по залу, как зловещее эхо. — Ты думаешь, что сможешь обмануть всех нас, как обманула меня в тот самый миг, когда впервые упала в это Подземелье? Я поверил тебе, потому что хотел верить, потому что отчаянно хотел, чтобы ты была другой, но ты оказалась такой же, как все они, и я ненавижу тебя за это с такой силой, что эта ненависть сжигает меня изнутри.       Он сделал шаг вперёд, и его пальцы впились в край трибуны с такой силой, что костяшки побелели до прозрачности, а сухожилия вздулись под тонкой кожей.       — Ты разбила мою надежду, подобно тому, как разбивают хрусталь, чтобы посмотреть, как его осколки разлетаются в разные стороны, сверкая своей смертоносной красотой. И я буду ненавидеть тебя вечно, до самого конца времён, за то, что ты заставила меня поверить в то, во что я не должен был верить.       Каждое его слово было подобно удару хлыста, и она чувствовала, как её тело начинает дрожать мелкой, нервной дрожью, как пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони, оставляя на них глубокие, кровоточащие полумесяцы. Она не могла остановить эту дрожь, потому что она была слишком сильной, слишком древней, порождённой не страхом, а той первобытной яростью, что дремала в глубине её души и теперь пробуждалась, требуя выхода.       — Я не обманывала тебя, — произнесла она, и её голос, хотя и тихий, был подобен стали, закалённой в ледяной воде. — Я не пыталась тебя обмануть, и я не хотела причинить тебе боль. Я до сих пор не понимаю, почему ты так яростно ненавидишь меня, почему ты так отчаянно хочешь, чтобы я была виновата.       Она сделала паузу, чувствуя, как её голос дрожит на грани срыва, но она не позволяла ему сорваться в крик.       — Я не виновата, и я никогда не была виновата, и я не буду виноватой, даже если ты будешь кричать на меня до тех пор, пока твой голос не сорвётся окончательно и ты не потеряешь способность говорить.       Флауи рассмеялся, и его смех был высоким, пронзительным, похожим на звон разбитого вдребезги стекла. Он покачал головой, глядя на неё с той же всепоглощающей ненавистью, которая была в нём всегда, и эта ненависть была такой древней, что, казалось, уходила корнями в те далёкие времена, когда он был ещё мальчиком с маленькими рожками, державшим на руках мёртвую девочку.       — Ты не виновата? — переспросил он, и его голос был полон такого едкого сарказма, что он, казалось, мог разрезать кожу. — Ты не виновата в том, что пришла сюда и принесла с собой смерть, которая косит наших братьев и сестёр, как косарь косит спелую пшеницу? Ты не виновата в том, что я снова чувствую эту боль, которую думал похоронить навсегда, но которая вернулась, как только ты упала в это Подземелье?       Он сделал ещё один шаг вперёд, и его лицо, бледное как у мертвеца, исказилось гримасой гнева.       — Ты не виновата в том, что я снова хочу умереть, потому что ты заставляешь меня надеяться на то, во что я не должен верить? Эта надежда убивает меня медленнее, чем любой яд, который я когда-либо знал.       Его слова были подобны яду, который медленно проникал в её кровь, и она чувствовала, как гнев закипает внутри неё, подобно лаве, поднимающейся из самых глубин вулкана. Она устала быть слабой, устала быть жертвой, устала, что все смотрят на неё с подозрением и никто не хочет слушать.       — Ты не знаешь меня! — крикнула она, и голос её был полон ярости и обиды, которые она сдерживала так долго. — Ты не знаешь, что я чувствую, и ты не знаешь, что я пережила, и ты не имеешь права судить меня, потому что ты даже не пытался меня понять! Ты просто смотришь на меня и видишь отражение своей собственной боли, и ты ненавидишь меня за то, что я не могу заполнить ту пустоту, которая осталась в тебе.       Она сделала шаг вперёд, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения. Она чувствовала, как её тело движется вперёд само собой, как будто кто-то другой, более древний и сильный, управлял им.       Флауи смотрел на неё, и в его глазах мелькнула та же искра, что она видела на поляне, странная смесь ненависти и тоски. Он усмехнулся, и в его усмешке была та же боль, и он сделал шаг вперёд.       — Ты хочешь ударить меня? — произнёс он, и в голосе его слышалась та же насмешка, что была в нём всегда. — Давай, ударь меня. Покажи всем, кто ты есть на самом деле. Покажи им, что я был прав с самого начала. Покажи им, что ты такая же, как все они: злая, жестокая, безжалостная, готовая уничтожить любого, кто встанет на твоём пути.       Это была последняя капля. Фриск почувствовала, как что-то внутри неё ломается, подобно тонкой нити, и она бросилась на него, и её кулаки ударили его в грудь с такой силой, что он пошатнулся. Они вместе упали с трибуны, и их падение было медленным, как будто само время замедлило свой бег, чтобы запечатлеть этот миг в вечности. Она чувствовала, как воздух свистит в ушах, и как его тело, худое и лёгкое, ударяется о её, и как они падают на холодный каменный пол, и удар был глухим и тяжёлым, подобно звуку барабана, бьющего перед казнью.       Зал замер. Тишина, которая наступила, была настолько густой, что её можно было резать ножом, и она была тяжелее любой смерти, тяжелее любого крика, тяжелее любого проклятия. Все взгляды были устремлены на них, на Фриск, лежащую на Флауи, и на Флауи, лежащего под ней, и его лицо было бледным, как у мертвеца, но в глазах его была та же насмешка.       Фриск чувствовала, как сердце бьётся с бешеной скоростью, и она смотрела на него, на его лицо, которое было так близко, что она могла видеть каждую морщинку, каждый шрам, каждую тень в его глазах. Она не знала, что сказать, как объяснить ту ярость, что вырвалась из неё.       Флауи смотрел на неё, и в его глазах мелькнула та же искра, и он усмехнулся, и в его усмешке была та же боль.       — Я, конечно, понимаю, что я секс-символ, — произнёс он, и в голосе его была та же лёгкость, что и всегда, но в ней слышалась и та же скрытая боль, которую он носил в себе. — Но ты могла бы держать себя в руках, хотя бы ради приличия. Мы находимся в зале суда, и здесь не место для таких страстных проявлений. Я сомневаюсь, что Азгор оценит твой энтузиазм, как бы сильно ты ни хотела меня обнять.       Зал взорвался шёпотом, и монстры зашевелились, их голоса слились в один гул, похожий на рёв толпы. Фриск чувствовала, как лицо её заливается краской стыда и гнева, и она откатилась от него, встала на ноги и смотрела на него сверху вниз, и в глазах её были слёзы, которые она не могла сдержать.       — Ты... — начала она, но голос её сорвался, и она не могла продолжать, потому что тело её дрожало от гнева и обиды.       Флауи медленно поднялся, отряхнул свой костюм и посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не могла понять, что-то похожее на сожаление, смешанное с чем-то более тёплым.       — Я предупреждал тебя, — произнёс он, и голос его был тих, почти беззвучен, как шёпот ветра перед закатом. — Я предупреждал, что ты не сможешь изменить меня, и что я всегда буду ненавидеть тебя. Но эта ненависть, как оказалось, не так сильна, как я думал, и это пугает меня больше, чем всё, что я когда-либо знал.       Он развернулся и пошёл к своему месту, и бубенцы на его колпаке звенели, как похоронные колокольчики, провожающие душу в последний путь.       Фриск стояла на полу, и она чувствовала взгляды всех, кто был в зале, и в этих взглядах было всё: подозрение, страх, гнев, ненависть. Она знала, что этот суд изменит всё, что её судьба зависит от того, что она скажет, и что она сделала только хуже, позволив гневу взять над ней верх.       Азгор поднял руку, и голос его, низкий и властный, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать.       — Фриск, — произнёс он, и голос его был так же холоден, как его глаза, смотревшие на неё с ледяным подозрением. — Ваше поведение является вопиющим неуважением к этому суду и не помогает вашему делу, а только усугубляет его. Я настоятельно рекомендую вам держать себя в руках, если вы хотите, чтобы ваши слова были услышаны, ибо если вы продолжите в том же духе, я буду вынужден принять меры, которые могут иметь для вас серьёзные последствия.       Фриск стояла перед ним, и она чувствовала, как тело её дрожит, и как слёзы текут по лицу, оставляя мокрые дорожки, и она знала, что она проиграла, позволив слабости взять над ней верх, и это поражение было горше любой смерти.       Флауи сидел на своём месте, и его пальцы, тонкие и длинные, подобные ветвям старого дерева, что выросло на забытой могиле, медленно, почти машинально поправляли колпак шута, сбившийся набок во время их падения, и этот жест, столь привычный, столь естественный, что казался частью его самого, внезапно обрёл новую глубину, новое значение, которое Фриск не могла до конца осознать, но чувствовала каждой клеткой своего существа, когда её взгляд случайно встречался с его взглядом, уже не таким пустым и безжизненным, каким он был всего несколько мгновений назад, словно в этих чёрных безднах зажглась искра, которую она не решалась назвать надеждой.       Он смотрел на неё со своего места, и в его глазах, чёрных и глубоких, подобных бездонным колодцам, которые никогда не видели света, больше не было той жгучей, всепоглощающей ненависти, что пылала в них на поляне, когда он обвинял её в убийстве, и которая яростно горела во время суда, когда он кричал на неё, заставляя чувствовать себя виноватой во всех смертных грехах. Вместо неё там появилось что-то иное, нечто, чему она не могла подобрать названия, что-то похожее на растерянность, смешанную с более глубоким, более тёплым чувством, которое она видела лишь однажды, когда он стоял на мосту и смотрел на неё с той странной смесью жалости и любопытства, и которое теперь, казалось, начинало просыпаться в нём с новой силой, подобно цветку, пробивающемуся сквозь замёрзшую землю после долгой зимы.       Она не знала, что произошло в тот момент, когда они упали с трибуны, когда она нависала над ним, и их лица оказались так близко, что она могла разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую тень, прячущуюся в глубине его глаз, каждый след той древней боли, которую он носил в себе столько лет. Возможно, это было ощущение её веса на его теле, напомнившее ему о чём-то давно похороненном в самых тёмных глубинах его души, или же нечто иное, что она не могла понять, но она видела, как его глаза изменились, как в них мелькнула та же искра, которую она заметила на поляне, и как эта искра начала разрастаться, превращаясь в нечто, что не было ненавистью, — в нечто, что она боялась назвать даже в самых сокровенных своих мыслях.       Он сидел на своём месте, и его пальцы всё ещё поправляли колпак, который теперь сидел идеально, и его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах его была та же боль, которую она видела в них всегда, но теперь эта боль была смешана с чем-то иным, с тем, что походило на принятие, на понимание, которое он не мог выразить словами, но которое чувствовал каждой клеткой своего израненного существа.       — Ты действительно хотела ударить меня, — произнёс он, и голос его был тих, почти шёпот, но в нём слышалась та же насмешка, что была в нём всегда, однако теперь в этой насмешке появилось нечто новое, что-то похожее на удивление, на восхищение, которое он не мог скрыть, даже если бы и хотел. — Ты действительно хотела меня ударить, и ты сделала это, и ты не остановилась, даже когда осознала, что делаешь. Это было... впечатляюще, признаюсь. Я не ожидал, что ты способна на такое, что в тебе есть эта искра, эта сила, которую ты так долго прятала. Я думал, что ты сломаешься, что ты заплачешь, что ты убежишь, как делают все остальные, но ты не убежала. Ты осталась. Ты ударила меня. Ты упала вместе со мной. И ты не отпустила меня, даже когда могла бы.       Фриск стояла на своём месте, и она чувствовала, как его слова касаются её, подобно прикосновению тёплого ветра, который дует в лицо после долгой, холодной ночи, принося с собой обещание рассвета, и она не знала, что ответить, потому что она сама не понимала, что произошло, почему она сделала это, почему она не остановилась, почему она не убежала, почему она осталась и ударила его, почему она не отпустила его, когда он упал.       — Я не знаю, — сказала она, и голос её был тих, почти беззвучен, но в нём слышалась та же растерянность, что и в его глазах, и она чувствовала, как её руки начинают дрожать, и она не могла остановить эту дрожь, потому что она была слишком сильной, слишком глубокой, чтобы её можно было унять простым усилием воли. — Я не знаю, почему я сделала это. Я просто не могла больше слушать тебя, не могла больше выносить твои обвинения в том, чего я не совершала. Я не могла больше выносить этот взгляд, полный ненависти, которая разъедала меня изнутри, подобно кислоте, и я хотела лишь одного, чтобы ты замолчал, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я твой заклятый враг.       Флауи смотрел на неё, и в его глазах мелькнула та же искра, что она видела на поляне, и он усмехнулся, но в его усмешке не было той злобы, что была в ней всегда, вместо неё появилось нечто иное.       — Ты думаешь, что я ненавижу тебя, — произнёс он, и голос его был тих, почти шёпот, но в нём слышалась та же боль, что и в его глазах, и он покачал головой, и его пальцы, всё ещё державшие колпак, медленно опустились на колени, словно он наконец сдался, перестал бороться с тем, что чувствовал. — Ты думаешь, что я ненавижу тебя за то, что ты человек, за то, что ты пришла сюда, за то, что ты не такая, как я. Но это не так. Я ненавижу тебя за то, что ты заставила меня почувствовать то, что я не хотел чувствовать. Ты заставила меня надеяться, ты заставила меня верить, ты заставила меня думать, что, возможно, в этом мире ещё есть что-то хорошее, что, возможно, я могу быть счастливым, что, возможно, я могу забыть о том, что было, и начать всё сначала, но я не могу забыть, я не могу начать всё сначала, потому что я – то, что я есть, и я никогда не изменюсь.       Он замолчал, и в зале повисла тишина, которая была тяжелее любой смерти, потому что в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что он был прав, что его боль была слишком глубокой, слишком старой, чтобы её можно было исцелить простыми словами или даже временем.       Фриск смотрела на него, и в её груди что-то разрывалось на части, потому что она видела, что он говорит не только с ней, но и с самим собой, с той частью себя, которую он похоронил много лет назад и которая теперь пыталась вырваться наружу, разрывая его изнутри, словно птица, бьющаяся в клетке, и она не знала, как помочь ему, как добраться до той части его души, что ещё оставалась живой.       — Ты не должен был надеяться, — сказала она, и голос её был тих, почти беззвучен, но в нём слышалась та же боль, что и в его глазах, и она чувствовала, как слёзы начинают душить её, и она не могла их сдержать, потому что они были слишком сильными, слишком давними, чтобы их можно было унять простым усилием воли. — Ты не должен был верить, ты не должен был думать, что я могу что-то изменить. Я не могу изменить тебя, я не могу спасти тебя, я не могу сделать тебя счастливым. Я могу только быть собой. И если этого недостаточно, если ты не можешь принять меня такой, какая я есть, то я не знаю, что ещё я могу сделать.       Флауи смотрел на неё, и в его глазах была та же боль, что она видела на поляне, и он покачал головой, и его голос, когда он заговорил, был тих, почти беззвучен, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал свои приговоры.       — Ты уже сделала достаточно, — произнёс он, и его голос дрогнул, но он не остановился, потому что знал, что должен сказать это, даже если это разорвёт его на части, даже если эти слова станут для него смертельным приговором. — Ты уже сделала достаточно, чтобы я понял, что не могу ненавидеть тебя вечно. Ты уже сделала достаточно, чтобы я понял, что не могу убежать от того, что чувствую. Ты уже сделала достаточно, чтобы я понял, что, возможно, я не так сильно ненавижу тебя, как думал. И это пугает меня больше, чем любая магия, которую я когда-либо видел.       Он замолчал, и в зале повисла та же тишина, что и после его слов, но она была тяжелее, потому что в ней было то, что все чувствовали, но никто не хотел произносить вслух: что он признал свою слабость, что он признал свою боль, что он признал, что она не была его врагом, и что он не был её врагом, и что между ними что-то изменилось, что-то, что нельзя было повернуть вспять.       Азгор, сидевший на судейском помосте, смотрел на них, и его лицо было непроницаемо, подобно каменной маске древних королей, но в его глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за удивление, и он поднял руку, и его голос, низкий и властный, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать и обратить свои взгляды на него.       — Суд принимает решение, — произнёс он, и его голос был холоден, как лёд, но в нём слышалась та же сталь, что и у Альфис, когда она говорила о своих выводах, и эта сталь была подобна лезвию меча, которое рассекает тьму. — У нас недостаточно материалов с места происшествия, чтобы провести полную экспертизу, и мы не можем вынести окончательный приговор, основываясь лишь на косвенных уликах и показаниях, которые могут быть неполными или недостоверными. Поэтому мы снимаем все обвинения с Фриск, и мы продолжаем держать монстров, арестованных во время беспорядков, в темнице, но не в качестве наказания, а в качестве меры предосторожности, ибо мы не знаем, как их поведение может измениться под воздействием магии, принесённой с поверхности, и мы обязаны защитить их от самих себя.       Он сделал паузу, и его глаза, янтарные и холодные, обвели зал, останавливаясь на каждом, кто сидел на скамьях, и на каждом, кто стоял у стен, и на каждом, кто пришёл посмотреть на этот суд, который должен был решить судьбы многих.       — Мы также приступаем к лечению тех, кто пострадал от воздействия токсичного порошка, и мы используем капельницы с очищающими растворами, чтобы очистить их кровь от яда, введённого в их организм. Мы надеемся, что это поможет им восстановиться и вернуться к нормальной жизни, но мы не знаем, сколько времени это займёт, и мы не знаем, удастся ли нам полностью очистить их от воздействия этой магии, ибо она глубока и коварна, как сама тьма.       Фриск стояла на своём месте, и она чувствовала, как её тело начинает расслабляться, как напряжение, которое она чувствовала внутри себя, начинает постепенно уходить, подобно тому, как уходит вода из прорванной плотины, и она смотрела на Азгора, и в его глазах она видела то же подозрение, что и на поляне.       — Благодарю вас, — сказала она, и голос её был тих, почти беззвучен, но в нём слышалась та же благодарность, которую она чувствовала внутри себя, и она знала, что этот день изменит всё, что она уже никогда не будет прежней, что она станет частью этого мира, этой войны, этой истории, которая началась задолго до неё и которая закончится только тогда, когда последний монстр и последний человек перестанут ненавидеть друг друга.       Зал начал пустеть, и монстры поднимались со своих мест, и их голоса были тихи, как шёпот, и они не смотрели друг на друга, потому что каждый из них носил в себе ту же боль, что и те, кто стоял перед судом. Фриск осталась стоять на своём месте, чувствуя, как её ноги дрожат, и она смотрела на Флауи, который сидел на своём месте, и в его глазах была та же боль, что она видела на поляне, и он покачал головой, и его голос, когда он заговорил, был тих, почти беззвучен, но в нём слышалась та же насмешка, что была в нём всегда, и он улыбнулся той улыбкой, которую она видела на его лице только один раз, когда он стоял на мосту и смотрел на неё с той же смесью жалости и любопытства.       — Ты победила, — сказал он, и в его голосе была та же лёгкость, что и всегда, но в ней слышалась и та же боль, которую он всегда носил в себе, и эта боль была подобна старой ране, которая никогда не заживает до конца. — Ты победила меня. Я не знаю, как ты это сделала, но ты сделала это. И я не знаю, что я чувствую сейчас. Я не знаю, ненавижу ли я тебя, или я что-то другое. Я просто знаю, что не могу больше ненавидеть тебя, не могу больше убегать от того, что чувствую, не могу больше делать вид, что ты не существуешь. Ты существуешь, и ты здесь, и ты не уйдёшь. И это самое страшное, что я когда-либо чувствовал.       Он поднялся со своего места, и его шаги были такими же лёгкими, как и раньше, и бубенцы на его колпаке звенели, как похоронные колокольчики, но в этом звоне не было той насмешки, что была в нём всегда, вместо неё было нечто иное, нечто похожее на прощание, на принятие, на понимание, которое он не мог выразить словами, но которое чувствовал каждой клеткой своего тела. Фриск смотрела ему вслед, и в её груди что-то разрывалось на части, потому что она знала: он уходит не от неё, он уходит от самого себя, от боли, которую не может вынести, и она не знала, сможет ли когда-нибудь вернуть его обратно, но она знала, что она попытается, и что она не сдастся, потому что она была сильнее, чем думала, и потому что она была той, кто не боялся упасть, и кто не боялся подняться снова.       Прошло несколько дней с тех пор, как суд вынес своё решение, и Подземелье замерло в той странной, тягучей тишине, которая обычно наступает после сильной бури, когда ветер стихает, но в воздухе всё ещё висит напряжение, готовое разразиться новой грозой, и эта тишина была подобна затаённому дыханию, которое вот-вот сорвётся в отчаянный крик. Кристаллы на потолке светили тускло, болезненно, как угасающие звёзды, которые вот-вот погаснут, оставив мир в полной темноте, и эта темнота проникала в души тех, кто жил под этим фальшивым небом, заполняя их страхом и неуверенностью, которые росли с каждым днём, словно сорняки на заброшенном поле.       Фриск не могла спать, ибо сон не приносил ей покоя, а лишь новые кошмары, в которых она снова и снова видела поляну у старого дуба, и пепел, разносимый ветром, и лица тех, кто смотрел на неё с немым укором. Она проводила ночи в библиотеке, перелистывая пыльные фолианты, пахнущие временем и магией, и её глаза, красные от бессонницы и напряжения, впивались в строчки, которые говорили о токсичном порошке, о его составе, о его воздействии на нервную систему монстров, и она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее с каждой новой страницей, с каждой новой находкой, которая приближала её к разгадке, но одновременно и отдаляла от неё, ибо чем больше она узнавала, тем яснее понимала, как мало ей известно на самом деле.       Но книг было недостаточно, ибо знание, заключённое в мёртвых страницах, не могло заменить живого опыта, и она знала, что должна вернуться на место преступления, на ту поляну у старого дуба, где лежали тела, где ветер разносил пепел, где началась эта история, и где, возможно, закончится она. Она должна была увидеть это место своими глазами, почувствовать его запах, услышать его тишину, чтобы понять, что же произошло на самом деле, и чтобы найти ту нить, которая приведёт её к истине.       Она пошла туда одна, когда кристаллы на потолке начали мерцать тем особенным светом, который в Подземелье называли утром, и её шаги были тихими, почти неслышными, как у тени, которая крадётся по ночным улицам, боясь быть замеченной. Она шла по гравийной дорожке, и её сердце билось в унисон с каждым шагом, и она чувствовала, как холодный ветер касается её лица, как он играет с её волосами, как он шепчет ей что-то, что она не могла понять, но что чувствовала каждой клеткой своего тела, и этот шёпот был подобен предостережению, которое она не могла проигнорировать.       Когда она вышла на поляну, она замерла на мгновение, потому что место выглядело иначе, чем в тот день, когда она видела его впервые, и эта перемена была столь разительной, что она невольно вздрогнула. Тела исчезли, их убрали, и только тёмные пятна на траве напоминали о том, что здесь произошло, и эти пятна были похожи на шрамы, которые остаются на коже после глубоких ран, и которые не заживают никогда, сколько времени ни прошло. Ветви старого дуба, того самого, под которым когда-то прятали свои сокровища Чара и Азриэль, теперь казались обугленными, как будто огонь прошёлся по ним, оставляя после себя только пепел и пустоту, и эта пустота была подобна зияющей ране в самом сердце Подземелья.       Фриск медленно обошла поляну, и её глаза впитывали каждую деталь, каждую тень, каждую трещину на земле, которая могла бы стать ключом к разгадке, и она чувствовала, как её пальцы, дрожащие от холода и напряжения, касаются земли, которая была холодной и влажной, как будто она никогда не видела света, и эта влажность была подобна слезам, которые оплакивали тех, кто уже не мог плакать.       — Ты не должна была приходить сюда, — раздался голос за её спиной, и он был таким тихим, таким мягким, как шёпот ветра, который касается лица перед рассветом, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и та же боль, что и у Флауи, когда он говорил о своей утрате.       Фриск медленно повернулась, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее, как её руки начинают дрожать, и она увидела её. Джулия стояла у края поляны, и её белокурые волосы, которые всегда были такими аккуратными и ухоженными, теперь развевались на ветру, как знамя, которое она не могла прочитать, и её серые глаза, которые всегда смотрели на неё с такой нежностью, теперь горели тем же огнём, который она видела в глазах Флауи на поляне, когда он обвинял её в убийстве, и этот огонь был подобен пламени, которое пожирает само себя.       — Джулия, — сказала Фриск, и её голос был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же растерянность, которая была в её глазах, и она сделала шаг вперёд, чувствуя, как её ноги начинают дрожать, и она не могла остановить эту дрожь, потому что она была слишком сильной, слишком глубокой, чтобы её можно было унять простым усилием воли. — Что ты здесь делаешь? Как ты спустилась в Подземелье, и почему ты не сказала мне, что ты здесь?       Джулия улыбнулась, и в её улыбке было что-то, что Фриск никогда не видела раньше, что-то похожее на одержимость, на болезненную, всепоглощающую любовь, которая не знала границ, и эта улыбка была такой же острой, как лезвие ножа, и она проникала в её душу, оставляя на ней глубокие, кровоточащие раны, которые не заживут никогда.       — Я спустилась за тобой, — сказала Джулия, и её голос был таким же мягким, как и раньше, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и она сделала шаг вперёд, и её пальцы, тонкие и длинные, сжались в кулаки, и её глаза, серые и глубокие, впились в лицо Фриск, как лезвия, которые ищут точку, чтобы нанести удар. — Я всегда была рядом с тобой, Фриск, с самого нашего детства, с того самого дня, когда мы впервые встретились в саду королевского дворца. Всегда. Я наблюдала за тобой, когда ты спала, я охраняла тебя, когда ты не знала об этом, я любила тебя, когда ты не хотела признавать этой любви. И я не могла позволить тебе уйти, не могла позволить тебе исчезнуть в этом мире, в этом подземелье, где ты могла бы забыть меня, где ты могла бы найти кого-то другого. Ты принадлежишь мне, Фриск, ты всегда принадлежала мне, и я сделаю всё, чтобы вернуть тебя, даже если для этого мне придётся уничтожить весь этот мир.       Фриск отступила на шаг, чувствуя, как её тело начинает дрожать, как её руки сжимаются в кулаки, и она смотрела на Джулию, и в её глазах была та же растерянность, которая была в её голосе, когда она говорила с Флауи, и она чувствовала, как её сердце бьётся так быстро, что она едва может дышать, и эта боль в груди была подобна острому ножу, который вонзался в неё снова и снова.       — Ты сделала это? — спросила она, и её голос дрожал, как лист на ветру, который вот-вот сорвётся и улетит в неизвестность, и она не могла остановить эту дрожь, потому что она была слишком сильной, слишком глубокой, чтобы её можно было унять простым усилием воли. — Ты принесла этот порошок, Джулия? Ты убила этих монстров? Ты сделала это ради меня, или ты сделала это ради себя, ради своей одержимости, которая не знает границ?       Джулия смотрела на неё, и в её глазах была та же одержимость, которая была в них всегда, и она улыбнулась той улыбкой, которую Фриск видела на её лице только один раз, когда она стояла на балконе и смотрела на гору Эбботт с той же смесью тоски и надежды, которая была в ней всегда, и эта улыбка была подобна маске, которая скрывала бездну.       — Я сделала это ради нас, — сказала она, и её голос был таким же мягким, как и раньше, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и она сделала ещё один шаг вперёд, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, медленно разжались, обнажая ладони, которые были такими же бледными, как и её лицо. — Я сделала это, чтобы ты увидела, что этот мир не для тебя, что эти монстры не твои друзья, что они никогда не примут тебя, что они всегда будут видеть в тебе врага, и что только я могу любить тебя, только я могу понять тебя, только я могу защитить тебя. Ты должна была увидеть это, Фриск, ты должна была понять, что я единственная, кто останется с тобой до конца, и что я никогда не предам тебя, как предали они.       Фриск смотрела на неё, и в её груди что-то разрывалось на части, потому что она видела, что Джулия говорила не просто так, что она верила в каждое своё слово, что она была уверена в своей правоте, и эта уверенность была страшнее любого проклятия, потому что она означала, что Джулия не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели, и что она была готова пожертвовать всеми, кто встанет на её пути, включая саму Фриск.       — Ты сошла с ума, — сказала Фриск, и её голос был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же боль, которую она чувствовала внутри, и она покачала головой, и её пальцы, которые дрожали, сжались в кулаки, и она чувствовала, как её ногти впиваются в ладони, оставляя на коже маленькие кровоточащие полумесяцы. — Ты сошла с ума, Джулия. Ты убила невинных людей, ты разрушила их жизни, ты сделала это ради меня, но как ты могла подумать, что я смогу принять это? Как ты могла подумать, что я смогу быть счастливой, зная, что ты сделала это, зная, что твои руки в крови? Ты ошибаешься, если думаешь, что я когда-нибудь смогу простить тебя, и ты ошибаешься, если думаешь, что я когда-нибудь смогу быть с тобой.       Джулия смотрела на неё, и в её глазах мелькнула та же боль, которую Фриск видела в глазах Флауи на поляне, и она покачала головой, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и эта сталь была подобна лезвию, которое рассекает плоть.       — Ты не понимаешь, — сказала она, и в её голосе была та же уверенность, которая была в нём всегда, и она сделала шаг вперёд, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, дрожали от напряжения, которое она не могла скрыть, и её лицо, бледное как у мертвеца, было искажено гримасой боли. — Ты не понимаешь, что я сделала ради тебя, Фриск. Я отказалась от своей жизни, я отказалась от своего дома, я отказалась от всего, что у меня было, и я спустилась в это подземелье, чтобы быть рядом с тобой. Я принесла этот порошок, чтобы защитить тебя, я убила этих монстров, чтобы ты увидела, что они твои враги, и я сделала всё это из любви к тебе, из той любви, которую ты никогда не чувствовала, но которую я чувствую каждый день, каждую минуту, каждую секунду своей жизни, и я не могу просто остановиться, потому что эта любовь, единственное, что у меня осталось.       Фриск смотрела на неё, и она чувствовала, как её тело начинает дрожать, как её дыхание становится прерывистым, и она не знала, что сказать, что сделать, как ответить на эту одержимость, которая была такой же острой, как лезвие ножа, и она знала, что этот разговор изменит всё, что она уже никогда не будет прежней, что эта встреча станет тем поворотным моментом, после которого её жизнь разделится на «до» и «после».       — Ты не любишь меня, — сказала она, и её голос был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и она сделала шаг вперёд, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, медленно разжались, и она чувствовала, как её голос дрожит, но она не позволяла ему сорваться, потому что она знала, что если она позволит себе заплакать, если она позволит себе показать свою слабость, она проиграет, и она не могла позволить себе проиграть сейчас, когда правда была так близка. — Ты не любишь меня, Джулия, ты одержима мной, ты видишь во мне не меня, а свой идеал, свою мечту, свою фантазию. Ты не знаешь, кто я на самом деле, ты не знаешь, что я чувствую, ты не знаешь, чего я хочу, и ты просто хочешь обладать мной, контролировать меня, сделать меня своей. Но я не твоя, я никогда не была твоей, и я никогда не буду твоей, и никакая одержимость не изменит этого.       Джулия смотрела на неё, и в её глазах была та же боль, которую Фриск видела в глазах Флауи на поляне, и она покачала головой, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и она сделала шаг вперёд, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, дрожали от напряжения, которое она не могла скрыть, и её лицо было таким же бледным, как и у тех, кто лежал на этой поляне.       — Ты ошибаешься, — сказала она, и в её голосе была та же уверенность, которая была в нём всегда, и она улыбнулась той улыбкой, которую Фриск видела на её лице только один раз, когда она стояла на балконе и смотрела на гору Эбботт, и эта улыбка была подобна обещанию, которое она не могла сдержать. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я отступлю, потому что я никогда не отступлю, я никогда не сдамся, и я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, даже если это займёт всю мою жизнь. Я буду любить тебя даже тогда, когда ты будешь ненавидеть меня, и я буду рядом с тобой, даже если ты будешь пытаться убежать от меня, потому что ты моя судьба, Фриск, ты моя жизнь, ты моя смерть, и я не позволю тебе уйти, я не позволю тебе забыть меня, и я не позволю тебе быть с кем-то другим, потому что ты принадлежишь только мне и никому больше.       Она повернулась и пошла прочь, и её шаги были такими же лёгкими, как и раньше, и её белокурые волосы развевались на ветру, как знамя, которое она не могла прочитать, и этот образ был таким же прекрасным, как и ужасным, и он остался в памяти Фриск навсегда, как напоминание о том, что любовь может быть не только светлой, но и тёмной, не только живительной, но и разрушительной, не только спасающей, но и убивающей, и что грань между этими состояниями иногда бывает настолько тонкой, что её невозможно разглядеть до тех пор, пока не станет слишком поздно.       Прошло несколько дней с того мгновения, как Фриск впервые увидела Джулию в овечьей маске, и каждый из этих дней был подобен новому витку спирали, которая затягивалась всё туже и туже, не оставляя ей ни минуты покоя, ни надежды на передышку, и напряжение, которое росло внутри неё, было подобно снежному кому, что катится с горной вершины, захватывая на своём пути всё новые и новые слои страха и отчаяния, пока не превращался в лавину, готовую похоронить под собой всё живое, и она не могла остановить этот рост, потому что каждый новый день приносил новые доказательства того, что Джулия не остановится ни перед чем, и что её одержимость не знает границ. Она следила за своей бывшей фрейлиной с той настойчивостью, которая граничила с одержимостью, и её глаза, красные от недосыпа и постоянного напряжения, впитывали каждое движение Джулии, каждый её жест, каждый её шаг, пытаясь предугадать, что она сделает дальше, где она нанесёт следующий удар, как она попытается разрушить тот хрупкий мир, который Фриск пыталась построить в этом подземелье, и эта слежка стала её навязчивой идеей, её единственной целью, её способом сохранить рассудок в мире, который рушился на глазах.       Она знала, что Джулия не остановится, и это знание было подобно холодному камню, лежащему на дне её души, и она знала, что её бывшая фрейлина, которая когда-то была её самой близкой подругой, с которой они делили секреты и сладости, теперь стала её самым опасным врагом, и что она будет делать всё, чтобы достичь своей цели, чтобы заставить Фриск подчиниться её воле, чтобы сделать её своей навечно, даже если для этого ей придётся уничтожить всё, что Фриск любила, и эта мысль была подобна яду, который медленно, но верно отравлял её существование.       И она была права, ибо предчувствие редко обманывает тех, кто привык доверять своей интуиции.       Это случилось в тот день, когда кристаллы на потолке светили особенно тускло, как будто само Подземелье чувствовало, что что-то должно произойти, и готовилось к этому, затаив дыхание в ожидании неизбежного, и этот тусклый свет был подобен предвестнику грядущей бури, которая вот-вот разразится. Фриск сидела в засаде в тени старого склада, который находился недалеко от того места, где она впервые увидела Джулию в маске, и её глаза, острые и внимательные, следили за каждым движением, которое происходило в тёмном переулке перед ней, и она чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с тиканьем невидимых часов, отсчитывающих последние минуты перед неизбежным.       Она ждала уже несколько часов, и её тело затекло от долгого сидения в неудобной позе, мышцы ныли от напряжения, а спина онемела от холода, и она чувствовала, как холодный камень проникает сквозь одежду, заставляя её дрожать, но она не могла позволить себе расслабиться, потому что она знала, что Джулия придёт, что она попытается сделать что-то, что она не сможет удержаться от того, чтобы не использовать свой яд снова, чтобы не причинить боль тем, кто стоял на её пути, и эта уверенность была единственным, что удерживало её от того, чтобы сдаться и уйти.       И она не ошиблась, ибо её терпение было вознаграждено.       Она увидела, как фигура в длинном плаще появилась в конце переулка, и её сердце забилось быстрее, когда она узнала эту походку, эту манеру держаться, эту уверенность, которая была у Джулии всегда, даже когда она пряталась под своей овечьей маской, и эта уверенность была подобна броне, которая защищала её от любых подозрений. Она видела, как Джулия оглядывается по сторонам, проверяя, не следит ли кто-то за ней, и её движения были такими же осторожными, как у хищника, который крадётся за добычей, и каждое её движение было выверенным и точным, как у опытного охотника.       Фриск затаила дыхание, когда Джулия остановилась у старого фонаря, который мерцал тусклым светом, отбрасывая длинные, дрожащие тени на мостовую, и её рука, тонкая и бледная, как у статуи, вырезанной из мрамора, потянулась к карману плаща, и она достала оттуда небольшой мешочек, который был туго завязан верёвкой, и в этом мешочке было что-то, что заставило сердце Фриск замереть от ужаса, ибо она знала, что это за вещь, и что она может сделать.       — Nervus venenatus pulvis, — прошептала она про себя, и её голос был таким тихим, что даже она сама едва слышала его, и она чувствовала, как её руки начинают дрожать, как её дыхание становится прерывистым, и она знала, что должна действовать, что она не может позволить Джулии использовать этот яд снова, что она должна остановить её, прежде чем она причинит ещё больше вреда, и эта мысль была подобна электрическому разряду, который пробежал по её телу, заставляя её двигаться.       Она выскочила из своей засады, и её движения были быстрыми и точными, как у хищника, который нападает на свою жертву, и она бросилась на Джулию, чувствуя, как её тело напрягается, как её мышцы сжимаются, как её руки, сжатые в кулаки, ударяют её в плечо, заставляя её пошатнуться и упасть на колени, и этот удар был подобен выстрелу, который нарушил тишину переулка.       — Ты не сделаешь этого! — крикнула она, и её голос был полон гнева и отчаяния, которые она сдерживала так долго, и которые теперь вырвались наружу, как поток, который невозможно остановить, и этот крик был подобен звуку разбивающегося стекла, которое разлетается на тысячи осколков. — Я не позволю тебе причинить ещё больше вреда! Я не позволю тебе убивать невинных людей! Я не позволю тебе разрушать их жизни, как ты уже разрушила их однажды!       Джулия подняла на неё глаза, и в её взгляде была та же одержимость, которая была в них всегда, и она улыбнулась той улыбкой, которую Фриск видела на её лице только один раз, когда она стояла на балконе и смотрела на гору Эбботт с той же смесью тоски и надежды, которая была в ней всегда, и эта улыбка была такой же острой, как лезвие ножа, и она проникала в её душу, оставляя на ней глубокие, кровоточащие раны, которые не заживут никогда.       — Ты всегда была такой предсказуемой, — сказала она, и её голос был таким же мягким, как и раньше, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и эта сталь была подобна лезвию, которое рассекает плоть, и она медленно поднялась на ноги, отряхивая свой плащ, и её глаза, серые и глубокие, впились в лицо Фриск, как лезвия, которые ищут точку, чтобы нанести удар. — Ты всегда думала, что ты можешь остановить меня, что ты сильнее меня, что ты можешь контролировать меня, но ты ошибаешься, и ты всегда ошибалась, потому что я никогда не отступлю, я никогда не сдамся, и я буду бороться до конца, и я сделаю всё, чтобы ты была моей, даже если для этого мне придётся уничтожить весь этот мир.       Фриск чувствовала, как её гнев начинает закипать внутри неё, как лава, которая поднимается из глубины вулкана, и она не могла его остановить, и она не хотела его останавливать, потому что она устала быть слабой, и она устала быть жертвой, и она устала, что все смотрят на неё с подозрением, и что все считают её виноватой, и что никто не хочет слушать её, и что никто не хочет верить ей, и эта усталость была подобна тяжести, которая давила на её плечи, не давая ей подняться.       — Ты не сделаешь этого! — крикнула она, и её голос был полон гнева и обиды, которые она сдерживала так долго, и которые теперь вырвались наружу, как поток, который невозможно остановить, и она бросилась на Джулию, и её руки, сжатые в кулаки, ударили её в грудь, и она почувствовала, как её тело напрягается, как её мышцы сжимаются, как она пытается выбить мешочек с порошком из её рук, и эта борьба была подобна схватке двух хищников, которые борются за добычу.       Но Джулия была быстрее, ибо она всегда была быстрее, и она увернулась от удара, и её движения были такими же лёгкими, как у кошки, которая крадётся по ночной улице, и она отступила на шаг, и её глаза, серые и глубокие, горели тем же огнём, который был в них всегда, и она закричала, и её голос был полон того же отчаяния, которое она чувствовала внутри, и он разнёсся по переулку, как эхо, которое не хотело затихать, проникая в каждый уголок и каждую щель.       — Помогите! — крикнула она, и её голос дрожал от страха, который был таким же притворным, как и её улыбка, и она сделала шаг назад, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, медленно разжались, обнажая ладони, которые были такими же бледными, как и её лицо, и она смотрела на приближающихся стражников с выражением ужаса, которое было так искусно сыграно, что могло обмануть даже самого опытного наблюдателя. — Помогите! Она напала на меня! Она пыталась убить меня! Она хотела использовать этот порошок против меня! Помогите!       Фриск замерла, чувствуя, как её тело начинает дрожать, как её дыхание становится прерывистым, и она смотрела на Джулию, и в её глазах была та же растерянность, которая была в её голосе, когда она говорила с Флауи, и она не знала, что сказать, что сделать, как ответить на эту ложь, которая была такой же острой, как лезвие ножа, и эта ложь была подобна удару, который лишил её способности говорить.       — Ты лжёшь! — крикнула она, и её голос был полон гнева и отчаяния, которые она чувствовала внутри, и она сделала шаг вперёд, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения, которое она не могла скрыть, и она чувствовала, как её голос срывается на крик, и она не могла его остановить. — Ты лжёшь! Это ты хотела использовать этот порошок! Это ты убивала их! Это ты принесла смерть в это Подземелье! Я видела тебя! Я знаю, что ты сделала! Я знаю, что ты планировала сделать! Ты не можешь обмануть меня, и ты не можешь обмануть их!       Но прежде чем она успела сказать что-то ещё, она услышала топот множества ног, и её сердце замерло, когда она увидела, как из темноты появляются фигуры в доспехах, которые мерцали холодным светом кристаллов, отбрасывая длинные тени на мостовую, и их глаза, пустые и безжалостные, как у статуй, были устремлены на неё. Андайн стояла впереди, и её лицо было таким же жёстким, как камень, и её голос, когда она заговорила, был полон той же стали, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и эта сталь была подобна лезвию, которое рассекает воздух.       — Что здесь происходит? — спросила она, и её голос был низким, как рычание зверя, который готовится к прыжку, и она смотрела на Фриск, и в её глазах было то же подозрение, которое было в них на поляне, и она сжала копьё в руках с такой силой, что её костяшки побелели, и она была готова нанести удар в любой момент.       Джулия, которая стояла рядом, сделала шаг вперёд, и её лицо было таким же бледным, как и у тех, кто лежал на поляне, и её глаза, серые и глубокие, были полны слёз, которые она не могла сдержать, и эти слёзы были подобны бриллиантам, которые сверкали в тусклом свете, и она протянула руку, и в её ладони лежал тот самый мешочек с токсичным порошком, который она только что достала из кармана, и этот жест был подобен финальному акту в театральной пьесе.       — Она пыталась убить меня, — сказала она, и её голос дрожал от страха, который был таким же притворным, как и её улыбка, и она смотрела на Фриск с той же одержимостью, которая была в ней всегда, и она покачала головой, и её пальцы, которые держали мешочек, дрожали от напряжения, которое она не могла скрыть, и она чувствовала, как её голос срывается на шёпот. — Она напала на меня, и я успела выхватить у неё этот порошок, прежде чем она успела использовать его против меня. Я не знаю, что она планировала сделать, но я знаю, что она хотела причинить мне боль, что она хотела убить меня, и что она, та, кого вы ищете, та, кто принёс смерть в это подземелье.       Тишина, которая наступила после её слов, была тяжелее любой смерти, ибо в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что Фриск была виновата, что она была той, кто принёс этот яд в Подземелье, и что она была той, кто убил невинных монстров, и что она была той, кто заслуживал наказания, и эта тишина была подобна приговору, который уже был вынесен, даже без слов.       Фриск стояла на месте, и она чувствовала, как её тело начинает дрожать, как её дыхание становится прерывистым, и она не знала, что сказать, что сделать, как защитить себя, как доказать свою невиновность, потому что она знала, что ей не поверят, что все улики были против неё, и что она только что сделала ещё хуже, напав на Джулию, и эта мысль была подобна холодной воде, которая обжигает кожу.       — Это не я! — крикнула она, и её голос был полон отчаяния, которое она чувствовала внутри, и она сделала шаг вперёд, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения, которое она не могла скрыть, и она чувствовала, как её голос срывается на крик, и она не могла его остановить. — Это она! Это она принесла этот порошок! Это она убивала их! Это она пыталась использовать его снова! Я видела её! Я знаю, что она сделала! Я не лгу!       Андайн смотрела на неё, и в её глазах было то же подозрение, которое было в них на поляне, и она покачала головой, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и эта сталь была подобна лезвию, которое рассекает плоть.       — Мы проверим это, — сказала она, и её голос был таким же холодным, как и её глаза, и она сделала шаг вперёд, и её рука, которая держала копьё, сжалась с такой силой, что её костяшки побелели, и она смотрела на Фриск, и в её взгляде было что-то, что Фриск не могла понять, не гнев, не ярость, а что-то похожее на разочарование, на боль, которую она не могла выразить словами, но которую чувствовала каждой клеткой своего тела. — Но пока мы не узнаем правду, ты будешь задержана. Ты пойдёшь с нами, и ты будешь ждать, пока мы не решим, что делать дальше, ибо правосудие должно свершиться, и никто не должен уйти от ответственности.       Фриск смотрела на неё, и она чувствовала, как её тело начинает дрожать, как её дыхание становится прерывистым, и она знала, что этот день станет началом конца, что она уже никогда не будет прежней, что она станет частью этой истории, которая началась задолго до неё и которая закончится только тогда, когда последний монстр и последний человек перестанут ненавидеть друг друга, и эта мысль была подобна последнему вздоху умирающего, который знает, что его время пришло.       Стражники схватили её прежде, чем она успела произнести хотя бы слово в свою защиту, и их руки, холодные и безжалостные, подобные самой стали, из которой были выкованы их доспехи, впились в её запястья с такой сокрушительной силой, что она почувствовала, как кости начинают ныть под этим жестоким натиском, а кожа – гореть от прикосновения грубого металла, который оставлял на ней невидимые следы, которые будут напоминать ей об этом унизительном мгновении ещё долгие дни и ночи, въедаясь в память подобно тому, как кислота въедается в металл. Она попыталась вырваться, но её движения были скованы, её тело оказалось слабее, чем она предполагала, и она не могла противостоять их силе, которая была такой же непреодолимой, как и сама судьба, что, казалось, решила испытать её на прочность в этот роковой день, бросив ей вызов, который она не могла принять.       Они завели её руки за спину, и этот жест, столь привычный для них, как дыхание, для неё был исполнен унижения, боли и невыносимости, ибо он означал, что она была побеждена, что она была беспомощна, что она оказалась в их полной власти, и что она не могла сделать ничего, чтобы изменить это положение, сколько бы она ни пыталась, сколько бы сил ни прилагала, ибо её усилия были подобны борьбе с ветром, который невозможно удержать в ладонях.       Она чувствовала, как холодный металл наручников смыкается на её запястьях, и этот звук, этот тихий, зловещий щелчок, который эхом разнёсся по переулку, был подобен приговору, который выносили ей, даже не удосужившись спросить, виновата ли она на самом деле, и этот приговор был страшнее любого проклятия, ибо он означал, что её судьба уже решена, и что она не имела права голоса в этом решении. Она чувствовала, как стражники тянут её вперёд, и её ноги двигались сами собой, подчиняясь их грубой силе, и она не могла остановить их, как не могла остановить слёзы, которые начинали душить её, хотя она отчаянно пыталась сдержать их, сжимая зубы до скрежета.       — Отпустите меня! — крикнула она, и её голос был полон того отчаяния, которое она чувствовала внутри, и она пыталась вырваться, но её движения были скованы стальными объятиями, и она не могла сделать ничего, чтобы освободиться, и этот крик был подобен последнему воплю умирающего, который знает, что его время пришло. — Я не делала этого! Я не виновата! Это она, это всё она! Она принесла этот порошок, она убивала их, она пыталась использовать его снова! Я видела её собственными глазами, я знаю, что она сделала, и я не могу молчать, когда она продолжает свою игру!       Но стражники не слушали её, ибо их уши были глухи к мольбам тех, кто стоял на пути правосудия, и они продолжали тянуть её вперёд, и их лица были такими же безжалостными, как и их руки, и они не смотрели на неё, как будто она была не человеком, а вещью, которую нужно было просто переместить из одного места в другое, и её крики, её мольбы, её отчаяние были для них пустым звуком, который не имел значения, подобно тому, как шум ветра не имеет значения для тех, кто спрятался в укрытии.       Она обернулась, чтобы увидеть Джулию, которая стояла на том же месте, где она была, и её лицо было таким же бледным, как и у тех, кто лежал на поляне, и её глаза, серые и глубокие, были устремлены на неё с той же одержимостью, которая была в них всегда, но теперь в этой одержимости появилось нечто новое — что-то, что было похоже на удовлетворение, на триумф, на победу, которую она одержала над ней, и эта победа была подобна сладкому яду, который она пила с наслаждением.       Джулия улыбнулась ей, и эта улыбка была такой же острой, как лезвие ножа, и она проникала в её душу, оставляя на ней глубокие, кровоточащие раны, которые не заживут никогда, и она покачала головой, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным, подобно шёпоту ветра, который касается лица перед бурей, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры, и этот голос разнёсся по переулку, как эхо, которое не хотело затихать, проникая в каждый уголок и каждую щель.       — Ты всегда была такой наивной, — сказала она, и в её голосе была та же уверенность, которая была в нём всегда, и она сделала шаг вперёд, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, медленно разжались, обнажая ладони, которые были такими же бледными, как и её лицо, и этот жест был подобен финальному акту в театральной пьесе. — Ты всегда думала, что ты можешь победить меня, что ты сильнее меня, что ты можешь контролировать меня, но ты ошибаешься, и ты всегда ошибалась, потому что я никогда не отступлю, я никогда не сдамся, и я буду бороться до конца, и я сделаю всё, чтобы ты была моей, даже если для этого мне придётся уничтожить всё, что тебе дорого.       Фриск чувствовала, как её гнев начинает закипать внутри неё, подобно лаве, которая поднимается из самых глубин вулкана, готовая вырваться наружу и сжечь всё на своём пути, и она не могла его остановить, и она не хотела его останавливать, потому что она устала быть слабой, и она устала быть жертвой, и она устала, что все смотрят на неё с подозрением, и что все считают её виноватой, и что никто не хочет слушать её, и что никто не хочет верить ей, и эта усталость была подобна тяжести, которая давила на её плечи, не давая ей подняться.       — Ты заплатишь за это! — крикнула она, и её голос был полон гнева и обиды, которые она сдерживала так долго, и которые теперь вырвались наружу, как поток, который невозможно остановить, и она попыталась вырваться из рук стражников, но они держали её крепко, и она не могла освободиться, и этот крик был подобен звуку разбивающегося стекла, которое разлетается на тысячи осколков. — Ты заплатишь за всё, что ты сделала, я обещаю тебе! Я найду способ доказать свою невиновность, я найду способ остановить тебя, я не позволю тебе продолжать эту игру, я не позволю тебе убивать невинных людей, и я не позволю тебе разрушать их жизни, как ты уже разрушила их однажды!       Джулия смотрела на неё, и в её глазах была та же одержимость, которая была в них всегда, и она улыбнулась той улыбкой, которую Фриск видела на её лице только один раз, когда она стояла на балконе и смотрела на гору Эбботт с той же смесью тоски и надежды, которая была в ней всегда, и эта улыбка была подобна обещанию, которое она не могла сдержать, и она покачала головой, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и этот голос разнёсся по переулку, как эхо, которое не хотело затихать.       — Ты не сможешь остановить меня, — сказала она, и в её голосе была та же уверенность, которая была в нём всегда, и она сделала шаг вперёд, и её руки, которые она держала сжатыми в кулаки, медленно разжались, обнажая ладони, которые были такими же бледными, как и её лицо, и она смотрела на Фриск с той же одержимостью, которая была в ней всегда. — Ты не сможешь остановить меня, потому что я всегда буду на шаг впереди тебя, я всегда буду знать, что ты планируешь, я всегда буду знать, что ты чувствуешь, я всегда буду знать, что ты хочешь, и я всегда буду делать всё, чтобы ты была моей. Ты – моя судьба, Фриск, ты – моя жизнь, ты – моя смерть, и я не позволю тебе уйти, я не позволю тебе забыть меня, и я не позволю тебе быть с кем-то другим, потому что ты принадлежишь только мне и никому больше.       Она повернулась и пошла прочь, и её шаги были такими же лёгкими, как и раньше, и её белокурые волосы развевались на ветру, как знамя, которое она не могла прочитать, и этот образ был таким же прекрасным, как и ужасным, и он остался в памяти Фриск навсегда, как напоминание о том, что любовь может быть не только светлой, но и тёмной, не только живительной, но и разрушительной, не только спасающей, но и убивающей, и что грань между этими состояниями иногда бывает настолько тонкой, что её невозможно разглядеть до тех пор, пока не станет слишком поздно. Стражники потащили её дальше, и она чувствовала, как холодный ветер касается её лица, как он играет с её волосами, как он шепчет ей что-то, что она не могла понять, но что чувствовала каждой клеткой своего тела, и этот шёпот был подобен предостережению, которое она не могла проигнорировать. Она знала, что этот день изменит всё, что она уже никогда не будет прежней, что она станет частью этой истории, которая началась задолго до неё и которая закончится только тогда, когда последний монстр и последний человек перестанут ненавидеть друг друга, и эта мысль была подобна последнему вздоху умирающего, который знает, что его время пришло.       За одной из массивных колонн, высеченных из тёмного, почти чёрного камня, который впитывал свет кристаллов подобно тому, как сухая губка впитывает воду, оставляя после себя лишь глубокие, бархатистые тени, что струились по каменному полу, словно чёрные реки, стояла фигура, которую никто из стражников не заметил, ибо она была слишком хорошо обучена искусству исчезать, слишком привыкла быть невидимой, слишком долго жила в этом мире, где каждый звук, каждое движение, каждый вздох могли стать причиной твоей гибели, и где единственным способом выжить было умение стать тенью среди теней. Флауи стоял неподвижно, и его тело, худое и напряжённое, подобное струне, что готова лопнуть в любой момент от малейшего прикосновения, было прижато к холодной поверхности колонны, и его глаза, чёрные и глубокие, как бездонные колодцы, которые не имеют дна и никогда не видели света, были устремлены на сцену, что разворачивалась перед ним, и в них не было той привычной насмешки, что была в них всегда, не было той лёгкой, почти невесомой иронии, с которой он привык смотреть на мир, а было нечто иное, нечто, что он не мог понять, но что чувствовал каждой клеткой своего израненного существа, и это чувство было подобно предчувствию, которое он не мог объяснить.       Он видел всё, ибо его глаза, привыкшие различать детали в самой глубокой тьме, не упускали ни единой подробности. Он видел, как Фриск выскочила из своей засады, подобно хищнику, который наконец решился нанести удар, как она бросилась на Джулию, как она пыталась выбить мешочек с порошком из её рук, как она кричала на неё, обвиняя в том, чего та не совершала, и как Джулия, эта хитрая, лживая женщина с глазами, которые светились той же одержимостью, что когда-то светилась в его собственных глазах, когда он смотрел на Чару, обвела её вокруг пальца с такой искусной лёгкостью, что заставила всех присутствующих поверить в свою невиновность, и эта лёгкость была подобна танцу смерти, который она исполняла с изяществом, достойным лучших сцен. Он видел, как стражники схватили Фриск, как они завели её руки за спину, как они надели на неё наручники, и как она пыталась вырваться, крича, что она не виновата, что это всё Джулия, что она принесла этот порошок, что она убивала их, и эти крики были подобны крикам раненой птицы, которая бьётся в клетке, не в силах найти выход.       И он чувствовал, как внутри него начинает происходить нечто, что он не мог контролировать, нечто, что было сильнее его воли, его ненависти, его боли. Не сразу, не резко, а медленно, подобно тому, как лёд, что сковывал его сердце долгие годы, начал таять под воздействием тепла, которое он не мог объяснить, но которое чувствовал каждой клеткой своего тела, и это тепло было подобно первому лучу солнца после долгой, бесконечной зимы, которая казалась вечной. Он смотрел на Фриск, на её сломленную, униженную фигуру, на её глаза, которые были полны слёз и отчаяния, и он вспоминал тот момент, когда они упали с трибуны, когда она нависала над ним, и её лицо было так близко, что он мог видеть каждую ресницу, каждую морщинку, каждую тень, что пряталась в глубине её глаз, и этот образ был подобен острому лезвию, которое вонзалось в его сердце.       Он вспоминал, как она ударила его, как она не остановилась, даже когда поняла, что делает, как она продолжала бороться, даже когда всё было против неё, и эта борьба была подобна борьбе с самим собой, с той тьмой, что жила в нём столько лет. И он понимал, что она была не такой, как все, что она была сильнее, чем он думал, что она была той, кто не сдавался, даже когда мир рушился вокруг неё, и эта сила была подобна свету, который проникает в самые тёмные уголки души, оставляя после себя надежду. И это понимание было болезненным, почти невыносимым, потому что оно означало, что он ошибался, что он был неправ, что он обвинял её в том, чего она не делала, и что теперь, когда она была в беде, когда её уводили в темницу, когда её унижали и ломали, он не мог просто стоять и смотреть, как её уводят, как её унижают, как её ломают, ибо эта боль была слишком сильной, чтобы её можно было игнорировать.       Его пальцы, которые он держал сжатыми в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, медленно разжались, и он почувствовал, как его ногти впиваются в ладони, оставляя на них маленькие, кровоточащие полумесяцы, которые будут напоминать ему об этом моменте ещё долгие дни и ночи, въедаясь в память подобно тому, как кислота въедается в металл. Его дыхание стало прерывистым, и он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как его тело начинает дрожать, и он не мог остановить эту дрожь, потому что она была слишком сильной, слишком глубокой, слишком старой, чтобы её можно было унять простым усилием воли, ибо она была порождена не страхом, а той древней, первобытной болью, что дремала в глубине его души и теперь пробуждалась, требуя выхода.       Он смотрел, как стражники проходят мимо его колонны, и он видел, как Фриск проходит в нескольких шагах от него, и он мог видеть каждую деталь её лица, её покрасневшие глаза, её мокрые щёки, её дрожащие губы, которые пытались произнести что-то, но не могли, потому что слёзы душили их, и эта картина была подобна удару ножа в самое сердце, от которого невозможно защититься. Он видел, как она пытается вырваться, как она борется с ними, как она не сдаётся, даже когда всё против неё, и он чувствовал, как что-то внутри него ломается, как будто стена, которую он строил годами, кирпич за кирпичом, наконец рухнула, оставляя его без защиты, без маски, без той лёгкой, беззаботной улыбки, которую он носил всегда, и эта разрушенная стена была подобна крепости, что пала после долгой осады.       Когда стражники прошли мимо, он сделал шаг вперёд, и его движения были такими же бесшумными, как и всегда, и его лицо было таким же бледным, как и у тех, кто лежал на поляне, но в его глазах было нечто новое, нечто, что он не мог понять, но что чувствовал каждой клеткой своего тела, и это нечто было подобно проблеску надежды, которая просыпалась после долгого сна. Он смотрел им вслед, и его пальцы, которые всё ещё дрожали, медленно поднялись к его лицу, и он провёл ими по своей щеке, чувствуя, как кожа под ними становится влажной, и он понял, что плачет, и эти слёзы были подобны первому дождю после долгой засухи.       Он плакал впервые за много лет, впервые с тех пор, как он стоял на поляне с телом Чары на руках, чувствуя, как её душа ускользает от него, и слёзы текли по его лицу, оставляя на нём мокрые дорожки, которые были похожи на следы от дождя на оконном стекле, и он плакал, и он не мог остановить эти слёзы, потому что они были слишком сильными, слишком глубокими, слишком старыми, чтобы их можно было унять простым усилием воли, ибо они были порождены не слабостью, а той болью, что копилась в нём годами, и которая наконец нашла выход.       — Что я наделал, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным, как шёпот ветра, который касается лица перед рассветом, и он смотрел на свои руки, которые были такими же бледными, как и его лицо, и он чувствовал, как его тело начинает дрожать, как его дыхание становится прерывистым, и он знал, что должен сделать что-то, что он не может просто стоять и смотреть, как её уводят, что он должен помочь ей, даже если это будет стоить ему всего, и эта решимость была подобна огню, который разгорался в его груди, сжигая всё на своём пути.*       Он повернулся и пошёл в противоположную сторону, и его шаги были такими же лёгкими, как и раньше, и бубенцы на его колпаке звенели, как похоронные колокольчики, но в этом звоне не было той насмешки, что была в нём всегда, вместо неё было нечто иное, нечто, что было похоже на решимость, на готовность бороться, на обещание, которое он давал себе, когда смотрел на Фриск, и которое теперь стало его главной целью, и этот звон был подобен боевому кличу, который он бросал самому себе.       Он знал, что это будет нелегко, что ему придётся бороться не только с Джулией, но и с самим собой, с той болью, которую он носил в себе годами, с той ненавистью, которая была его единственным спутником, с тем отчаянием, которое сжимало его сердце в тиски, и эта борьба была подобна битве с тенью, которую невозможно победить, но которую необходимо принять. Но он также знал, что он не может сдаться, что он должен быть сильным, что он должен бороться до конца, даже если это будет стоить ему жизни, и эта мысль была подобна свету, который проникает в самую тёмную ночь.       Он шёл по тёмным коридорам замка, и его мысли были заняты одной картиной: лицом Фриск, её глазами, которые были полны слёз и отчаяния, и он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как его тело начинает дрожать, и он знал, что этот день изменит всё, что он уже никогда не будет прежним, что он станет частью этой истории, которая началась задолго до него и которая закончится только тогда, когда последний монстр и последний человек перестанут ненавидеть друг друга, и эта мысль была подобна последнему вздоху умирающего, который знает, что его время пришло, но который всё ещё надеется на чудо.       Вечер опустился на Подземелье, подобно тяжёлому, бархатному одеялу, что накрыло собой все звуки, все движения, все надежды, оставляя после себя лишь тишину, которая была столь густой и плотной, что её можно было резать ножом, и темноту, что проникала в каждую трещину, в каждую щель, в каждую душу, заполняя их своим холодным, безжалостным присутствием, которое было подобно дыханию самой смерти. Кристаллы на потолке мерцали тускло, болезненно, как угасающие звёзды, что вот-вот погаснут, оставив мир в полной темноте, и эта темнота была похожа на ту, что жила внутри Флауи, когда он стоял перед решёткой темницы, в которой держали Фриск, и его пальцы, тонкие и длинные, как ветви старого дерева, что выросло на забытой могиле, сжимали холодный металл прутьев с такой силой, что костяшки побелели до прозрачности, а кожа на них натянулась, обнажая синие нити вен, которые пульсировали в такт с его сердцем, и эта пульсация была подобна отсчёту времени, которое уходило, оставляя после себя лишь сожаление.       Он не знал, как ему это удалось, ибо путь к этому подземелью был усеян препятствиями, которые казались непреодолимыми, и он не мог объяснить, какая сила привела его сюда, может быть, это была его репутация шута, которая позволяла ему проходить туда, куда другим вход был заказан, или его умение убеждать, которое он оттачивал годами, как точат клинок, или просто удача, что иногда улыбается тем, кто стоит на грани отчаяния, но он стоял здесь, в этом холодном, сыром подземелье, где воздух пах плесенью, отчаянием и чем-то ещё, что было похоже на запах умирающей надежды, и смотрел на решётку, за которой сидела Фриск, и его сердце билось так быстро, что он едва мог дышать, и каждый удар был подобен удару колокола, возвещающего о приближении чего-то неизбежного.       Стражники, которые охраняли вход, сначала не хотели пускать его, и их глаза, пустые и безжалостные, как сталь их доспехов, скользили по его фигуре, по его шутовскому колпаку, по его бубенцам, что тихо позвякивали при каждом движении, и он чувствовал, как их недоверие висит в воздухе, подобно тяжёлому, удушливому запаху, который нельзя было рассеять, и этот запах был подобен стене, которую он должен был преодолеть. Но он улыбнулся им той улыбкой, которую оттачивал годами, той улыбкой, что была его главным оружием, его маской, его защитой от этого жестокого мира, и он сказал им что-то лёгкое, беззаботное, что-то о том, что он просто хочет развлечь узницу, поднять ей настроение, ибо даже преступники заслуживают немного радости в этой бесконечной тьме, и стражники, которые устали от этой бесконечной, однообразной вахты, которые были слишком измотаны, чтобы спорить, которые видели в нём просто шута, не способного причинить вреда, махнули рукой и пропустили его, приказав не задерживаться дольше, чем нужно, и этот жест был подобен ключу, который открывает дверь в неизведанное.       Он шёл по коридору, и его шаги были такими же лёгкими, как и всегда, но в них не было той беззаботной лёгкости, что была в них обычно, в них было нечто иное нечто, что было похоже на решимость, на готовность бороться, на обещание, которое он давал себе, когда смотрел на Фриск, и которое теперь стало его главной целью, и эта решимость была подобна огню, что разгорался в его груди, сжигая всё на своём пути. Он посвистывал какую-то мелодию – старую, забытую мелодию, которую слышал когда-то давно, в той жизни, что потерял, когда был мальчиком с рожками, державшим на руках мёртвую девочку и не знавшим, как жить дальше, и эта мелодия была грустной, тягучей, как осенний дождь, что стучит по крыше, и она эхом разносилась по тёмным, сырым стенам подземелья, смешиваясь с капелью, падающей где-то вдалеке, и с тихими стонами ветра, проникающего сквозь щели в стенах, и этот звук был подобен плачу, который невозможно остановить.       Он искал нужную ему решётку, и его взгляд скользил по камерам, которые были пусты, их двери распахнуты, как рты, что кричат в тишине, и по камерам, что были заполнены тенями, которые шевелились в темноте, как призраки, не находящие покоя, и он смотрел на каждую решётку, на каждую тень, на каждый силуэт, что мог быть ею, и его сердце билось быстрее с каждым шагом, с каждым поворотом, с каждым новым коридором, открывающимся перед ним, и это биение было подобно стуку копыт, приближающихся к цели.       И наконец он нашёл её, ибо судьба, которая так долго была к нему слепа, на этот раз оказалась благосклонна.       Она сидела на холодном, каменном полу, прижавшись спиной к стене, и её руки, всё ещё скованные наручниками, лежали на коленях, и её голова была опущена, и её волосы, каштановые и спутанные, падали на лицо, скрывая его от его взгляда, и она не двигалась, не издавала ни звука, и она казалась такой маленькой, такой хрупкой, такой сломленной, что у него перехватило дыхание, и он почувствовал, как его сердце сжимается в груди, как будто кто-то сжал его в кулаке и не собирался отпускать, и эта боль была подобна острому лезвию, что вонзается в плоть.       Он стоял перед её решёткой, и его пальцы сжимали холодные металлические прутья, и он чувствовал, как их холод проникает в его кожу, поднимается по его рукам, по его плечам, по его шее, заполняя его тело своим ледяным присутствием, и он не мог остановить дрожь, что начинала охватывать его, ибо он знал, что сейчас произойдёт нечто важное, нечто, что изменит всё, что он уже никогда не будет прежним, и эта дрожь была подобна предчувствию, которое невозможно игнорировать.       Она медленно подняла голову, и её глаза встретились с его глазами, и в этот момент мир замер, остановился, затаил дыхание, ибо в этой встрече было нечто, что нельзя было передать словами, нечто, что было выше любых объяснений. Она смотрела на него, и в её взгляде была та же растерянность, что была в нём, когда она смотрела на него с трибуны, и та же боль, что она чувствовала, когда он обвинял её в убийстве, и та же надежда, которую она не смела произнести вслух, боясь, что она окажется ложной, как и многие другие надежды, что она питала в своей жизни, и эта надежда была подобна хрупкому цветку, распустившемуся среди камней.       Он смотрел на неё, и он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как его дыхание становится прерывистым, и он не знал, что сказать, что сделать, как выразить то, что он чувствовал, ибо слова были слишком слабыми, слишком пустыми, слишком ничтожными, чтобы передать всю глубину его чувств, и эта глубина была подобна бездне, в которую он падал, не в силах остановиться. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его взгляде было всё: сожаление о том, что он сделал, надежда на то, что он сможет исправить это, страх перед тем, что он может потерять её, и любовь, которую он так долго отрицал, но которая теперь вырывалась наружу, как поток, что невозможно остановить, и этот поток был подобен реке, что выходит из берегов.       Их взгляды встретились, и в этой встрече было нечто, что нельзя было передать словами, нечто, что было выше любых объяснений, нечто, что было похоже на обещание, которое они давали друг другу, и на прощание, которое они не хотели произносить, и на надежду, которая была единственным, что у них осталось, и эта надежда была подобна последнему лучу света, проникающему сквозь тучи.       Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но её голос сорвался, и она не могла произнести ни слова, ибо слёзы душили её, и она смотрела на него, и в её взгляде был тот же вопрос, что и в его взгляде: «Почему ты здесь?» – и он не мог ответить на этот вопрос, потому что он сам не знал ответа, ибо он пришёл сюда не по зову рассудка, а по зову сердца, которое он так долго пытался заглушить.       Он сделал шаг вперёд, и его пальцы скользнули по прутьям решётки, и он прижался лбом к холодному металлу, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти беззвучным, как шёпот, который слышат только те, кто готов слушать, и этот шёпот был подобен молитве, которую он возносил в темноте.       — Я здесь, — сказал он, и его голос дрожал от напряжения, которое он не мог скрыть, и он смотрел на неё, и в его взгляде была та же боль, которую он чувствовал внутри, и он знал, что это только начало, что впереди их ждут новые испытания, новые потери, новые встречи с теми, кто уже потерял всё, но в этот момент, когда их взгляды встретились, он знал, что он сделал правильный выбор, ибо он выбрал не ненависть, а надежду, и эта надежда была подобна свету, который озаряет самый тёмный путь.