«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      Крик служанки всё ещё звенел в ушах, когда Фриск, не успев осознать собственных движений, уже бежала следом за Андайн и её отрядом, чувствуя, как сердце колотится о рёбра с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и покатится по каменным плитам, как тот самый деревянный меч, который всего несколько минут назад выбили из её рук. Ветер, искусственный ветер Подземелья, который гулял по площади и садам, вдруг показался ей ледяным, хотя ещё мгновение назад она задыхалась от жары тренировки и собственного бессилия, он проникал под серую форму, которую она так и не сняла, и заставлял её кожу покрываться мурашками, которые были похожи на сотни маленьких иголок, впивающихся в плоть. Она бежала, не разбирая дороги, её ноги сами собой несли её вперёд, и она почти не замечала, как гравий хрустит под её подошвами, как ветви кустов, растущих вдоль дорожек, хлещут её по лицу и плечам, оставляя на коже тонкие красные царапины, которые она почувствует только позже, когда боль отступит и уступит место ледяному осознанию того, что она только что видела.       Андайн бежала впереди всех, её копьё было поднято, как знамя, как предупреждение, как обещание смерти тем, кто посмел совершить это злодеяние в её королевстве, на её земле. Монстры, её отряд, те самые неуклюжие новобранцы, которые ещё час назад не могли сделать выпад, не споткнувшись о собственную ногу, теперь двигались с той же целеустремлённостью, что и их капитан, и в их глазах горел тот же огонь, что зажигается у зверей, когда они чуют запах крови: не страх, а готовность мстить, защищать, убивать, если потребуется, и в этом единстве, в этом общем порыве, было что-то первобытное, почти священное. Фриск почти не смотрела под ноги; она смотрела вперёд, туда, где в просветах между деревьями уже начинал проступать старый дуб, тот самый, под которым она видела Флауи, тот самый, где когда-то прятали свои сокровища Чара и Азриэль, и ей казалось, что каждый шаг приближает её не просто к месту преступления, а к какой-то страшной истине, которую она не была готова принять, но которая уже ждала её там, среди ветвей и корней, среди цветов, которые больше никогда не будут цвести.       Рядом с ней бежал Флауи, она не слышала его шагов, только звон бубенцов, который был похож на плач, на погребальный звон, на голос, который оплакивал что-то, что уже нельзя было вернуть, и она не видела его лица, только его спину, его узкие плечи, его светлые волосы, которые развевались на ветру, как знамя, которое она не могла прочитать, но которое чувствовала каждой клеткой своего тела.       Когда они выбежали на поляну у старого дуба, Фриск на мгновение зажмурилась, потому что свет кристаллов, отражающийся от чего-то белого, что лежало на земле, ударил по глазам, ослепляя, и ей потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к этому свету, чтобы увидеть то, что было скрыто за ним. Тела лежали везде: они были разбросаны по поляне, как куклы, которые кто-то жестоко разбросал после того, как закончил играть с ними, и их позы были такими неестественными, такими искажёнными, что невозможно было понять, что они делали до того, как смерть настигла их: дрались, убегали, молили о пощаде или просто стояли и ждали, когда она придёт к ним, как к старым друзьям. Некоторые из них, те, что лежали лицом вверх, казалось, смотрели в небо, в эти фальшивые кристаллы, которые никогда не были настоящими звёздами, и в их глазах, стеклянных и пустых, застыл тот самый ужас, который Фриск видела только один раз в своей жизни, когда её отец, король людей, привёл её на казнь бунтовщика, чтобы показать ей, что такое власть и что такое смерть.       Она не хотела смотреть на них, но не могла отвести взгляда, потому что в этом зрелище было что-то гипнотическое, что-то, что притягивало и отталкивало одновременно, и она чувствовала, как желудок сжимается в тугой узел, а горло сдавливает спазмами тошноты, которая поднималась из самых глубин её существа, но она не позволяла ей вырваться наружу, потому что знала: если она начнёт плакать или кричать, она уже никогда не сможет остановиться, и это будет означать, что она проиграла, что она сдалась, что она такая же слабая, как те, кто уже лежит на этой поляне, превратившись в прах, который ветер разносит по всему Подземелью.       Андайн остановилась в центре поляны, и её тело, до этого такое напряжённое, внезапно обмякло, как будто из него вынули все кости, и она смотрела на тела с таким выражением лица, которое Фриск никогда не видела у неё: не гнев, не ярость, а что-то похожее на опустошение, на ту самую пустоту, которая остаётся после того, как ты теряешь всё, что было тебе дорого, и не знаешь, как жить дальше. Она медленно обошла поляну, её шаги были тяжёлыми, как будто каждая плита, на которую она ступала, была покрыта слоем свинца, и она останавливалась у каждого тела, наклонялась над ним, закрывала его глаза, те, что были открыты, и шептала что-то, что нельзя было разобрать, что-то, что было похоже на молитву, на прощание, на обещание отомстить. Монстры её отряда стояли по краям поляны, сжимая оружие в дрожащих руках, и некоторые из них плакали, тихо, беззвучно, вытирая слёзы рукавами своих грубых курток, которые пахли потом и металлом, и не стесняясь своих слёз, потому что в этом месте, где смерть была повсюду, слёзы казались единственно правильным ответом на то, что случилось.       — Что здесь произошло? — голос Андайн, когда она наконец заговорила, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась такая сталь, что Фриск вздрогнула, и она поняла, что капитан говорит не с ней, не с монстрами, не с Флауи, а с самим воздухом, с этим местом, с той пустотой, которая осталась на месте жизни. — Кто это сделал? Кто посмел прийти на нашу землю и убить наших?       Фриск сделала шаг вперёд, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости, и остановилась рядом с Андайн, глядя на тела, которые всё ещё лежали на земле, и пыталась понять, что же произошло. Она видела монстров, которые были разбросаны по поляне, и их раны не были похожи на обычные раны от копий или мечей, они были странными, почти неестественными, как будто их тела разъедала какая-то внутренняя болезнь, которая выжигала их изнутри, превращая плоть в пепел, который уже начал осыпаться с костей, как сухие листья, и от этого зрелища у неё перехватило дыхание, потому что она поняла: это не было обычным убийством. Это было что-то другое. Что-то, что она видела только в своих самых страшных кошмарах.       И в этот момент, когда она стояла, глядя на эти тела, которые медленно превращались в прах на её глазах, она почувствовала, как рядом с ней кто-то замер, и она повернула голову, чтобы увидеть Флауи, который смотрел на поляну с выражением лица, которое она никогда не видела у него раньше. Он не улыбался. Он не смеялся. Он стоял неподвижно, как статуя, и его лицо было белым, как полотно, а глаза, чёрные, как бездна, были широко открыты, и в них застыл тот же ужас, который она видела в глазах мёртвых, тот самый, который она чувствовала внутри себя. Его руки, которые всегда были такими уверенными, такими лёгкими, когда он держал в них меч или шутовской колпак, сейчас дрожали, как листья на ветру, и он не пытался скрыть эту дрожь, не пытался притвориться, что он не боится, не пытался спрятаться за маской, которая всегда была его единственной защитой от этого мира.       — Нет, — прошептал он, и голос его был таким тихим, что Фриск едва расслышала его; он прозвучал как вздох, как молитва, как прощание с чем-то, что уже было потеряно. — Нет, не снова... только не снова...       Он покачнулся, и Фриск, не думая, протянула руку, чтобы поддержать его, но он отшатнулся от неё, как от огня, и его глаза, чёрные и пустые, внезапно наполнились чем-то, что она не могла понять, гневом или болью, или тем и другим вместе, что делало его лицо похожим на маску, которую он сам создал, но которая теперь трескалась на его глазах.       — Ты видишь? — сказал он, и голос его был хриплым, сорванным, как будто он кричал долго и громко, но никто не слышал его. — Ты видишь, что происходит, когда кто-то из людей приходит в это место? Они убивают. Они всегда убивают. Они не умеют ничего другого. Ты такая же, как они. Ты пришла, и принесла с собой смерть. Как и она. Как и все они. И это никогда не кончится.       Фриск отступила на шаг, чувствуя, как его слова бьют её по лицу, как пощёчины, которые оставляют на коже невидимые следы, и она хотела ответить ему, хотела сказать, что он не прав, что она не такая, что она не приносила с собой смерть, что она пришла сюда, чтобы найти что-то другое, что-то, что она сама не могла назвать, но слова застряли у неё в горле, потому что она увидела его глаза, его глаза, в которых больше не было насмешки, только боль, такая глубокая и такая старая, что она, казалось, простиралась за пределы его тела, за пределы его жизни, в те времена, когда он был мальчиком с рожками, который держал на руках мёртвую девочку и не знал, как жить дальше. Он повернулся и пошёл прочь, и его шаги были неровными, как будто он потерял равновесие, которое всегда было его главным оружием, и его плечи дрожали, хотя он не издавал ни звука, и Фриск смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то в её груди разрывается на части, как будто она сама стала тем телом, которое лежало на земле и медленно превращалось в прах.       Андайн подошла к ней, когда Флауи уже скрылся за деревьями, и её лицо было таким же жёстким, как и раньше, но в нём была глубокая усталость, которая делала её старше, чем она была на самом деле.       — Не обращай на него внимания, — сказала она, и голос её был спокойным, но в нём слышались те же нотки боли, что и у Флауи, хотя она умела лучше скрывать их. — Он всегда так реагирует на смерть. Он боится её, потому что она уже забирала у него всё. Она помолчала, глядя на тела, которые всё ещё лежали на земле, и её пальцы сжали древко копья с такой силой, что костяшки побелели. — Но это не его вина, и это не твоя вина, — сказала она, и её голос стал твёрже, увереннее. — Это чья-то ещё. И мы найдём того, кто это сделал. И мы остановим его. Мы не позволим этому случиться снова. Слышишь меня?       Фриск кивнула, хотя в груди у неё всё ещё было тяжело, и она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она не позволяла им пролиться, потому что знала: сейчас не время для слёз. Сейчас время для того, чтобы быть сильной. Чтобы помочь тем, кто остался. Чтобы найти того, кто совершил это злодеяние, и остановить его, прежде чем он убьёт кого-то ещё. Она сделала шаг вперёд, подходя к ближайшему телу, которое лежало у корней старого дуба, и опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на то, что её серая форма пачкается в пыли и пепле, который уже начал покрывать землю. Это был монстр, которого она не знала, какого-то странного вида, с чешуёй, которая уже начала осыпаться, обнажая серую плоть под ней, и его глаза, белые, как молоко, были открыты, и они смотрели на неё с тем же ужасом, который был в глазах Флауи. Она протянула руку и закрыла его глаза, чувствуя, как веки, холодные и жёсткие, опускаются под её пальцами, и в этот момент она поклялась себе, что найдёт того, кто это сделал, и заставит его заплатить за каждую жизнь, которая была потеряна здесь, на этой поляне, под этим фальшивым небом.       Тяжёлый, размеренный топот множества ног заставил Фриск поднять голову, и она увидела, как из-за деревьев, окружавших поляну, начали появляться новые фигуры, высокие и внушительные, в чёрных доспехах, которые тускло мерцали в свете кристаллов, отражая его холодными гранями металла. Воины королевской стражи двигались с той же слаженностью, что и отряд Андайн, но в их движениях было больше дисциплины, больше той выучки, которая приходит только с годами службы, и они не смотрели по сторонам, не оглядывались на тела, которые лежали на земле, они смотрели только вперёд, на своего короля, который шёл в центре их строя, высокий и непоколебимый, как скала, которая не поддаётся ветру. Азгор не нёс оружия: его руки были сложены за спиной, и в этом жесте было столько уверенности, столько силы, что Фриск на мгновение забыла, как дышать, потому что она почувствовала, что этот человек, этот король монстров, не нуждается в оружии, чтобы быть смертоносным; он сам был оружием, которое могло уничтожить всё, что встанет на его пути. Его лицо, которое Фриск видела только на портретах в галерее, было суровым и непроницаемым, как каменная маска, и его глаза, янтарные, как у Азриэля, но такие холодные, такие чужие, скользнули по поляне, по телам, по монстрам, которые стояли на коленях и плакали, по Андайн, которая выпрямилась при его появлении и отдала честь, и остановились на Фриск, задержавшись на ней на мгновение дольше, чем на других.       Он не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел, и в этом молчании было больше угрозы, чем в любом крике, потому что Фриск знала: этот человек уже вынес свой приговор, и теперь он ждал только подтверждения своим подозрениям, только знака, который позволил бы ему привести его в исполнение. Рядом с Азгором, чуть позади, стояла Альфис, и её лицо, обычно такое робкое и неуверенное, теперь было сосредоточенным и бледным, как бумага, на которой писали приговоры; она смотрела на тела с тем же ужасом, что и все остальные, но в её взгляде было что-то ещё, что-то похожее на понимание, на знание, которое она не могла выразить словами, потому что оно было слишком страшным. Её руки дрожали, но она не прятала их в карманах своего лабораторного халата, она держала их перед собой, как будто пыталась удержать равновесие, как будто боялась упасть, если отпустит их. И рядом с ней, чуть поодаль, стоял Санс, и его лицо, обычно такое ленивое и беззаботное, сейчас было серьёзным, почти мрачным; он не улыбался, и в его глазах, чёрных и глубоких, было что-то похожее на тревогу, которую он не мог скрыть, как ни старался.       — Король, — сказала Андайн, и её голос, обычно такой громкий, сейчас был тихим, почти почтительным. — Мы прибыли на место происшествия. Тела были найдены служанкой около получаса назад. Все погибшие жители ближайших деревень. Мы не знаем, кто это сделал. Мы не знаем, как это случилось. Мы только знаем, что они мертвы.       Азгор не ответил. Он медленно обошёл поляну, и каждый его шаг был тяжёлым, как удар молота, который забивает гвоздь в крышку гроба. Он останавливался у каждого тела, смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и его лицо не менялось, не выражало ни гнева, ни боли, ни даже удивления, только ту холодную решимость, которая была его главным оружием. Когда он подошёл к последнему телу, тому, которое лежало у корней старого дуба, он остановился и посмотрел на него так долго, что Фриск показалось, будто прошла целая вечность, и в этой вечности она чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его шагами, как её дыхание замедляется, подстраиваясь под его молчание, которое было громче любого крика.       Альфис, которая до этого стояла неподвижно, словно статуя, внезапно сделала шаг вперёд, и её голос, тихий и дрожащий, разнёсся по поляне, как эхо, которое не хотело затихать.       — Я... я могу осмотреть их, — сказала она, и в её голосе была та же дрожь, что и в её руках, но в нём была и решимость, которую Фриск не ожидала увидеть в этой робкой учёной. — Если вы позволите, я могу попытаться понять, что произошло. У меня есть оборудование, которое может... которое может помочь.       Азгор повернулся к ней, и его взгляд, который до этого был устремлён на тела, остановился на Альфис, и в нём мелькнуло что-то похожее на одобрение, хотя оно было таким же холодным, как и всё остальное в этом человеке.       — Делай, — сказал он, и его голос, низкий и ровный, как звук барабана, который бьёт перед казнью, прорезал тишину, которая повисла над поляной. — Но будь быстрой. Мы не можем позволить, чтобы это осталось безнаказанным.       Альфис кивнула, и она двинулась к телам, её шаги были неуверенными, но она не останавливалась, она подходила к каждому телу, наклонялась над ним, касалась его своими дрожащими пальцами, и её лицо становилось всё бледнее, всё серьёзнее, пока она, наконец, не остановилась рядом с тем самым монстром, которого Фриск только что закрыла глаза, и не замерла, глядя на него с таким выражением, которое невозможно было описать словами, потому что в нём было что-то похожее на ужас, смешанный с непониманием, смешанный с тем самым знанием, которое она так боялась признать.       — Это... это невозможно, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что Фриск едва расслышала его. — Это не может быть правдой. Это просто не может быть правдой.       — Что именно? — голос Азгора был резким, как лезвие, и он сделал шаг вперёд, становясь рядом с Альфис. — Говори. Что ты видишь?       Альфис подняла на него глаза, и в них были слёзы, которые она не пыталась скрыть, и её руки дрожали так сильно, что она не могла удержать их неподвижно, и она заговорила, медленно, сбивчиво, как будто каждое слово стоило ей огромных усилий.       — Я... я вижу следы магии, — сказала она, и её голос был тихим, почти беззвучным, но он разносился по поляне, заставляя всех замереть и слушать. — Следы очень старой магии. Магии, которую я никогда раньше не видела. Она... она похожа на ту, которую использовали люди, чтобы запечатать нас здесь, но она другая. Она изменена. Она... она направлена внутрь. Внутрь самих монстров. Она заставила их... она заставила их напасть друг на друга. Она заставила их убить друг друга.       Тишина, которая наступила после её слов, была тяжелее любой смерти, тяжелее любого праха, который лежал на этой поляне, потому что в ней было то, чего Фриск боялась больше всего, то, что она не могла понять, но что чувствовала каждой клеткой своего тела: это была та самая магия, которая пришла с поверхности, та самая, которая была принесена сюда кем-то, кто хотел не просто убить, но уничтожить саму суть того, что значит быть монстром, заставить их предать друг друга, заставить их стать теми, кем они никогда не хотели быть.       Азгор стоял неподвижно, и его лицо не изменилось, но в его глазах мелькнуло что-то, что Фриск не могла прочитать, что-то похожее на понимание, на знание, которое он тоже носил в себе, которое он тоже боялся признать.       — Люди, — сказал он, и его голос был низким, как рычание зверя, который готовится к прыжку. — Они нашли способ добраться до нас. Они не просто приходят с оружием. Они приносят с собой магию, которая убивает изнутри. Которая делает нас врагами самим себе. Они хотят уничтожить нас, не поднимая меча. Они хотят, чтобы мы уничтожили себя сами.       Он повернулся к своим воинам, и в его голосе зазвенела сталь, которая не знала пощады.       — Мы найдём того, кто это сделал, — сказал он. — Мы найдём того, кто принёс эту магию в наше королевство. И мы покажем им, что монстры не сдаются. Мы покажем им, что каждый, кто посмеет прийти на нашу землю, заплатит за это своей жизнью. Это не будет война. Это будет казнь.       Фриск смотрела на него, и в её груди что-то сжалось, потому что она знала: он говорит не просто о тех, кто совершил это злодеяние. Он говорит о всех людях. О ней, и о той, кого он ненавидит больше всего, о Чаре, которая когда-то тоже пришла с поверхности и принесла с собой смерть. Он не увидит разницы между ними. И это пугало её больше, чем любая магия, потому что это означало, что она может стать следующей, кто будет лежать на этой поляне, превращаясь в прах, который ветер разносит по всему Подземелью.       Санс, который до этого стоял молча, внезапно сделал шаг вперёд, и его голос, обычно такой ленивый и беззаботный, сейчас был серьёзным, почти мрачным, и в нём слышалась та же усталость, что и в голосе Альфис.       — Я тоже кое-что заметил, — сказал он, и его руки, которые обычно были в карманах его куртки, теперь были скрещены на груди, и в этом жесте было что-то настороженное, почти защитное. — На некоторых телах есть следы, которые не похожи на магию. Они похожи на... на что-то другое. На что-то, что пришло с поверхности. На что-то, что не должно было быть здесь.       Азгор повернулся к нему, и его взгляд стал острее, как лезвие, которое ищет точку, чтобы нанести удар.       — Что ты хочешь этим сказать?       Санс пожал плечами, но в этом жесте не было обычной лёгкости, только напряжение, которое он не мог скрыть.       — Я не знаю, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём слышалась та же тревога, что и у Альфис. — Но я знаю, что это не просто магия. Это что-то, что было создано специально для того, чтобы уничтожить нас. И я не думаю, что это сделал кто-то извне. Я думаю, что это сделал кто-то изнутри. Кто-то, кто знает нас. Кто-то, кто знает, как мы работаем, как мы думаем, как мы чувствуем. Кто-то, кто знает, как сделать так, чтобы мы стали врагами самим себе.       Тишина, которая наступила после его слов, была ещё тяжелее, чем предыдущая, потому что в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что предатель может быть среди них. Что тот, кто убил этих монстров, может стоять рядом с ними, смотреть на них, слушать их, и ждать, когда он сможет нанести следующий удар. Фриск чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как её руки начинают дрожать, и она не знала, что делать, что говорить, как реагировать на это, потому что она знала, что она – чужая, что она – человек, что она – та, кого будут подозревать в первую очередь. Она смотрела на Азгора, который стоял неподвижно, как статуя, и её пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и она чувствовала, как кровь начинает сочиться из ранок, оставляя на коже маленькие красные точки, которые она не замечала.       — Тогда мы найдём его, — сказал Азгор, и его голос был таким же холодным, как и его глаза. — Мы найдём того, кто это сделал. И мы покажем ему, что значит предать свой народ, что значит предать свою землю. Мы покажем ему, что смерть – это не самое страшное наказание.       Он повернулся и пошёл прочь, и его воины, как тени, последовали за ним, и их шаги были такими же тяжёлыми, как его слова, которые оставляли на земле следы, которые нельзя было стереть. Фриск стояла на поляне, глядя им вслед, и чувствовала, как холодный ветер поднимает с земли мелкие частицы пепла и кружит их вокруг неё, как будто они танцевали в последнем танце, который был и их прощанием, и их проклятием одновременно. Она знала, что этот день изменит всё, что она уже никогда не будет прежней, что она станет частью этого мира, этой войны, этой истории, которая началась задолго до неё и которая закончится только тогда, когда последний монстр и последний человек перестанут ненавидеть друг друга. Она смотрела на тела, которые всё ещё лежали на земле, превращаясь в пепел, который ветер разносил по всему Подземелью, и в её груди закипала та самая решимость, которую она чувствовала, когда стояла перед Андайн на плацу, и которая теперь стала ещё сильнее, ещё острее, потому что она знала: она не позволит этому случиться снова. Она найдёт того, кто это сделал. Она остановит его. Она спасёт тех, кто ещё мог быть спасён. Даже если это будет стоить ей жизни.       Шло время. Кристаллы на потолке сменяли свои оттенки, отсчитывая часы и дни, которые слились в одну бесконечную череду тревоги, допросов и тихих разговоров в коридорах замка, где эхо шагов теперь звучало иначе — тяжелее, словно каждый, кто ступал по каменным плитам, нёс на своих плечах невидимый груз, который с каждым днём становился всё ощутимее. Фриск почти не спала; она проводила часы в библиотеке, перелистывая пыльные фолианты в поисках хоть каких-то упоминаний о магии, способной заставить монстров нападать друг на друга, но находила только обрывки, только намёки на то, что когда-то, в древности, люди уже использовали нечто подобное, но те знания были утеряны, стёрты временем и страхом, который они внушали.       Тех, кто прятался, нашли. Не сразу, прошло несколько дней, полных лихорадочных поисков, когда отряды Андайн прочёсывали каждый переулок, каждый подвал, каждый заброшенный дом в самых тёмных углах Подземелья, где даже свет кристаллов казался тусклым и болезненным, словно само место сопротивлялось их присутствию. Их находили по одному: испуганных, растерянных, не понимающих, что они сделали, почему их руки в крови, почему вокруг них разрушения, которые они не могли объяснить даже самим себе. Их забирали в замок, в те самые подземелья, где когда-то, много лет назад, томились первые люди, упавшие с поверхности, и теперь эти камеры, пустовавшие десятилетиями, снова наполнились голосами, криками, мольбами и тихими рыданиями тех, кто не знал, как жить дальше с тем, что они совершили.       Альфис воспользовалась этой возможностью. Она приходила в темницу каждый день, и в её руках всегда были странные приборы, которые мерцали голубоватым светом, издавая тихое гудение, похожее на пение далёких звёзд. Она брала образцы, немного магии, немного плоти, немного той странной субстанции, которая оставалась на коже монстров после того, как магия покидала их тела, и её лицо становилось всё более сосредоточенным, всё более бледным, пока она, наконец, не начинала что-то записывать в свой блокнот, который всегда был при ней, исписанный мелким, почти нечитаемым почерком, который она сама с трудом разбирала. Она не говорила ни с кем о своих выводах, только с Сансом, который стоял рядом и молчал, глядя на неё своими тёмными глазницами, и в этом молчании было больше вопросов, чем в любых словах, которые они могли бы произнести.       — Они не помнят, — сказала она однажды, когда они стояли в коридоре темницы, глядя на закрытые двери камер, за которыми слышались тихие голоса и шаги, которые никогда не затихали. — Они не помнят, что делали. Они помнят только страх. Только гнев. Только желание разрушать. Но они не помнят, почему они это делали. Это как будто... как будто кто-то стёр их воспоминания. Оставил только пустоту. Только ту боль, которая заставила их совершить то, что они совершили.       Санс кивнул, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же усталость, которая была у Альфис, и которая, казалось, проникала в каждое слово, которое они произносили в последние дни.       — Это не просто магия, — сказал он, и его пальцы, которые он обычно держал в карманах куртки, сейчас лежали на его груди, скрещённые, как будто он пытался удержать себя от того, чтобы не упасть. — Это что-то большее. Что-то, что было создано специально для того, чтобы уничтожить нас изнутри. Кто-то знает нас. Знает, как мы думаем, как мы чувствуем. Знает, как сделать так, чтобы мы стали врагами самим себе. И это пугает меня больше, чем любая магия, которую я когда-либо видел.       Альфис не ответила. Она просто смотрела на свои записи, на те странные символы, которые она рисовала в своём блокноте, и её лицо было непроницаемым, как маска, которую она носила, чтобы скрыть свой страх от тех, кто смотрел на неё.       Санс разговаривал с каждым из заключённых. Он приходил в их камеры, садился напротив них, и его голос, обычно ленивый и беззаботный, становился серьёзным, почти мрачным, когда он задавал им вопросы, на которые они не могли ответить. Он спрашивал их о том, что они чувствовали до того, как начали совершать преступления, о том, что они видели, о том, что они слышали, и его глаза, чёрные и глубокие, впивались в их лица, ища ту самую искру, которая могла бы помочь ему понять, что же произошло на самом деле.       И самое странное было в том, что они были спокойны. Те, кто разбивал витрины и грабил магазины, те, кто устраивал митинги и собирал толпы, те, кто нападал на своих соседей и друзей, теперь они сидели в своих камерах, сложив руки на коленях, и их лица были такими же спокойными, как у тех, кто никогда не совершал ничего плохого. Они говорили тихо, почти шёпотом, и их голоса были полны той же растерянности, что и их глаза, которые смотрели на Санса с мольбой, которая была похожа на просьбу о прощении, которое они не знали, как получить.       — Я не знаю, что на меня нашло, — говорил один из них, старый монстр с седой шерстью и потухшими глазами, и его голос дрожал, как лист на ветру, который вот-вот сорвётся и улетит в неизвестность. — Я просто... я просто почувствовал гнев. Такой сильный, такой горячий, что я не мог его контролировать. Я хотел разрушить всё, что видел. Я хотел ударить, сломать, уничтожить. А потом... потом я очнулся здесь, и я не помню, что я делал. Я не помню, как я сюда попал. Я не помню ничего, кроме этого гнева, который сжигал меня изнутри.       Санс слушал его, и его лицо не менялось, но его пальцы, которые лежали на столе, слегка дрожали, и он знал, что то, что он слышит, не было ложью. Это была правда. Самая страшная правда, которую он когда-либо слышал, потому что она означала, что магия, которая поразила этих монстров, была не просто оружием, она была инструментом, который превращал их в то, чем они никогда не хотели быть, и это пугало его больше, чем любая угроза извне.       Андайн допрашивала их с другой стороны. Она приходила в камеры с блокнотом и пером, и её голос, резкий и требовательный, как удар хлыста, заставлял заключённых вздрагивать и сжиматься в комок, когда она задавала им свои вопросы. Она записывала всё, каждое слово, каждое движение, каждое изменение в их голосах, потому что она знала, что кто-то, воспользовавшись ситуацией, мог совершать преступления по своей воле, используя хаос как прикрытие для своих собственных целей. Она не верила никому, и в этом недоверии была та же сталь, что и в её копье, которое она никогда не выпускала из рук.       — Ты говоришь, что не помнишь, — сказала она одному из них, молодому монстру с дрожащими руками и испуганными глазами, которые смотрели на неё с той же мольбой, что и у старого монстра. — Но ты должен помнить что-то. Ты должен помнить, что ты чувствовал. Ты должен помнить, что ты видел. Ты должен помнить, что ты делал. Говори. Сейчас. Я не буду ждать вечность.       Молодой монстр смотрел на неё, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же боль, которая была у всех, кто сидел в этих камерах.       — Я помню только страх, — сказал он, и его голос дрожал, как струна, которая вот-вот порвётся. — Я помню, как я боялся. Я боялся всего. Я боялся темноты, я боялся света, я боялся других монстров, я боялся себя. И этот страх был таким сильным, что я не мог его контролировать. Я хотел убежать. Я хотел спрятаться. Я хотел исчезнуть. А потом... потом я очнулся здесь, и я не помню, что я делал. Я не помню, как я сюда попал. Я не помню ничего, кроме этого страха, который сжигал меня изнутри.       Андайн слушала его, и её лицо      оставалось непроницаемым, но её рука, которая держала перо, слегка дрожала, и она знала, что то, что она слышит, не было ложью. Это была правда. Самая страшная правда, которую она когда-либо слышала, потому что она означала, что магия, которая поразила этих монстров, была не просто оружием, она была инструментом, который превращал их в то, чем они никогда не хотели быть, и это пугало её больше, чем любая угроза извне.       Но самым страшным было то, что те, кого поймали, очень раскаивались. Они сидели в своих камерах, и их лица были мокрыми от слёз, которые они не могли сдержать, и их голоса были полны той же боли, что и у тех, кто лежал на поляне у старого дуба, превращаясь в пепел, который ветер разносил по всему Подземелью. Они не искали оправданий, они не пытались переложить вину на других, они просто сидели и плакали, и их рыдания были громче любого крика, потому что они знали, что они сделали, и они не знали, как жить дальше с этим знанием.       — Я не хотел этого делать, — сказал один из них, тот самый, кто бил витрины и брал то, что хотел, и его голос был полон той же боли, что и у других, но в нём было что-то ещё, что-то похожее на надежду, которую он не смел произнести вслух, но которую чувствовал каждой клеткой своего тела. — Я не хотел никому причинять боль. Я просто... я просто не мог контролировать себя. Это было как будто... как будто кто-то другой был внутри меня. Кто-то, кто хотел разрушать. Кто-то, кто хотел причинять боль. И я не мог его остановить. Я пытался, но я не мог. Я не знаю, как это объяснить. Я не знаю, как это исправить. Я знаю только, что мне очень жаль. Мне жаль всех, кого я обидел. Мне жаль всех, кого я ранил. Я не хотел этого делать. Простите меня. Пожалуйста, простите меня.       Альфис, которая стояла в дверях камеры, слушала его, и её лицо было бледным, как полотно, на котором рисовали приговоры, и она знала, что то, что она слышит, не было ложью. Это была правда. И эта правда была страшнее любого проклятия, потому что она означала, что те, кто совершил эти преступления, были не виновны в том, что они сделали. Они были жертвами той же магии, которая убила тех, кто лежал на поляне, и это пугало её больше, чем любая угроза извне.       Но эта история напугала не только Альфис и её коллег. Она напугала Азгора. Он сидел в своём тронном зале, глядя на пустые капсулы, которые когда-то хранили души людей, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска, которую он носил всегда, но его руки, которые лежали на подлокотниках трона, слегка дрожали, и он знал, что то, что произошло, могло стать началом гражданской войны. Народ уже был в напряжении, и этот страх, этот гнев, эта ненависть, которые разъедали их изнутри, могли вырваться наружу в любой момент, превратив их в то, чем они никогда не хотели быть, но что уже начало просыпаться в них.       — Это только начало, — сказал он однажды, когда Ториэль пришла к нему в тронный зал, и её лицо было таким же бледным, как у Альфис, и её глаза были полны той же боли, что и у тех, кто сидел в камерах. — Если мы не найдём того, кто это сделал, если мы не остановим его, это повторится. Снова и снова. Пока от нас не останется ничего. Пока мы не уничтожим друг друга. Пока не станем теми, кем они хотят нас видеть.       Ториэль стояла перед ним, и её руки были сложены на груди, как будто она пыталась удержать себя от того, чтобы не упасть, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и она знала, что он прав.       — Мы не можем позволить этому случиться, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя внутри, потому что она знала, что должна быть сильной ради тех, кто смотрел на неё, и ради тех, кто уже не мог смотреть ни на что. — Мы должны найти того, кто это сделал. Мы должны остановить его. Мы должны показать нашему народу, что мы не боимся, что мы не сдаёмся, что мы будем бороться до конца. Даже если это будет стоить нам всего.       Азгор смотрел на неё, и в его глазах, янтарных, как у Азриэля, мелькнула та же боль, которая была у всех, кто пережил эту катастрофу, и он знал, что она права. И в этот момент, когда они стояли в тронном зале, глядя друг на друга, они оба знали, что это только начало, и что впереди их ждут новые испытания, новые потери, новые встречи с теми, кто уже потерял всё, и что этот день, когда они стояли на поляне у старого дуба и смотрели на пепел, который ветер разносил по всему Подземелью, станет тем поворотным моментом, который изменит их жизнь навсегда. Часть седьмая. Пепел на ветру.       День суда наступил быстрее, чем кто-либо ожидал. Кристаллы на потолке зала правосудия, огромного и мрачного помещения в самом сердце замка Дриммуров, горели ярче обычного, отбрасывая холодный, белый свет на каменные стены, увешанные старыми знамёнами и гербами, которые помнили ещё те времена, когда монстры правили поверхностью. Воздух был тяжёлым, пропитанным напряжением, которое висело над собравшимися, как грозовая туча, готовая разразиться молнией в любой момент.       В центре зала возвышался судейский помост, на котором восседал Азгор. Его лицо было непроницаемо, как всегда, но в его янтарных глазах, холодных и внимательных, читалась та же сталь, что и в голосе, когда он оглашал приговоры. Рядом с ним, чуть пониже, сидели советники: старые монстры с седыми бородами и мудрыми, уставшими глазами, которые видели слишком много войн и слишком много смертей, чтобы удивляться чему-либо. Они перешёптывались между собой, их голоса были тихими, как шорох листьев, но их взгляды, устремлённые на подсудимых, были острыми, как лезвия.       По левую сторону от помоста стояли два обвиняемых. Они сидели на скамье, их руки были скованы цепями, которые тускло мерцали в свете кристаллов, и их лица были бледными, как полотно, на котором писали приговоры. Это были те самые монстры, которых нашли в тёмных переулках города, один из них, тот, кто бил витрины и грабил магазины, выглядел сломленным, его плечи были опущены, а глаза, красные от слёз, смотрели в пол, как будто он боялся поднять их и встретиться взглядом с теми, кто судил его. Второй, та самая монстриха, которая устроила митинг против власти, сидела прямо, её лицо было спокойным, почти отстранённым, но в её глазах, тёмных и глубоких, читалась та же боль, что и у её товарища по несчастью, боль, которую она не могла выразить словами, но которая была видна каждому, кто смотрел на неё достаточно долго.       По правую сторону, на отдельной скамье, сидел свидетель. Это был старый монстр с седой шерстью и потухшими глазами, тот самый, который говорил с Андайн на поляне, и его голос, когда он заговорил в зале суда, был таким же хриплым и слабым, как и тогда, но в нём слышалась та же правда, которую он не мог скрыть, даже если бы хотел.       Между ними, в центре зала, возвышался ведущий. Метатон стоял на небольшой платформе, его человекоподобная оболочка, созданная из металла и света, переливалась всеми цветами радуги, отражая кристаллы на потолке. Он был андроидом, идеальным, безупречным, с лицом, которое было слишком красивым, чтобы быть настоящим, и голосом, который звучал как музыка, даже когда он произносил самые суровые слова. Его руки, покрытые светящимися узорами, были сложены на груди, и он смотрел на собравшихся с выражением, которое было трудно прочитать, смесью высокомерия, любопытства и той странной отстранённости, которая была свойственна существам, не совсем живым.       — Внимание! — голос Метатона разнёсся по залу, как удар гонга, заставляя всех замолчать и обратить на него свои взгляды. — Суд королевства Подземелья объявляется открытым! Сегодня мы собрались здесь, чтобы рассмотреть дела тех, кто был обвинён в преступлениях, совершённых во время недавних беспорядков, а также тех, кто может быть причастен к этим событиям. Я, Метатон, буду вести это заседание, и я обещаю, что оно будет проведено с максимальной справедливостью и беспристрастностью! Пусть правда восторжествует!       Он сделал паузу, и его глаза, светящиеся голубым светом, обвели зал, останавливаясь на каждом, кто сидел на скамьях, на каждом, кто стоял у стен, на каждом, кто пришёл посмотреть на этот суд, который должен был решить судьбы многих. Когда его взгляд остановился на Фриск, которая сидела на отдельной скамье, чуть поодаль от остальных, Метатон на мгновение задержался на ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла понять, любопытство, смешанное с чем-то похожим на предупреждение.       — Первым делом мы заслушаем показания свидетелей, — продолжил Метатон, и его голос стал мягче, почти заботливым, но в нём всё ещё слышалась та же сталь, что и у Азгора. — Андайн, капитан королевской стражи, вы будете первым свидетелем. Подойдите к трибуне и расскажите нам всё, что вы знаете о событиях, произошедших в саду у старого дуба, а также о последующих арестах.       Андайн поднялась со своего места и быстрым шагом направилась к трибуне. Её лицо было жёстким, как камень, а её глаза, острые и внимательные, обвели зал, останавливаясь на каждом, кто смотрел на неё, и она начала говорить, её голос был громким и уверенным, как у человека, который привык командовать и не терпит возражений.       — Я прибыла на место происшествия через несколько минут после того, как служанка сообщила о случившемся, — сказала она, и её голос разносился по залу, как эхо, которое не хотело затихать. — Я видела тела. Они были разбросаны по поляне, и их позы были неестественными, как будто они напали друг на друга. Альфис, которая осматривала их, подтвердила, что они были убиты магией, которая заставила их потерять контроль над собой и напасть на своих же товарищей. Позже мы арестовали нескольких монстров, которые участвовали в беспорядках, и все они подтвердили, что не помнят, что делали. Они говорили о том, что чувствовали гнев и страх, которые были сильнее их воли. Я считаю, что это дело рук того, кто принёс эту магию с поверхности. Кого-то, кто хотел уничтожить нас изнутри.       Она замолчала, и в зале повисла тишина, которая была тяжелее любого крика, потому что в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что предатель может быть среди них, и что этот предатель, возможно, стоит рядом с ними, слушает их, смотрит на них, и ждёт, когда он сможет нанести следующий удар.       Метатон кивнул, и его лицо оставалось непроницаемым, но в его глазах мелькнуло что-то, что было похоже на удовлетворение, как будто он знал то, что другие не знали, и ждал, когда это знание выйдет наружу.       — Благодарю вас, капитан Андайн, — сказал он, и его голос был тихим, почти мягким, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора. — Теперь мы заслушаем показания Альфис, королевского учёного. Подойдите к трибуне, Альфис, и расскажите нам о ваших выводах.       Альфис поднялась со своего места, и её руки, которые всегда дрожали, когда она была в центре внимания, сейчас были спокойны, как у человека, который знает, что говорит правду, и не боится того, что она может принести. Она подошла к трибуне, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём слышалась та же уверенность, которая была у Андайн.       — Я провела анализ образцов, взятых с тел погибших, а также с тех, кто был арестован во время беспорядков, — сказала она, и её голос разносился по залу, как шёпот, который слышат все, но никто не может остановить. — Я пришла к выводу, что магия, которая поразила их, была принесена с поверхности. Она не была создана здесь. Она была создана кем-то, кто знает нас, знает нашу магию, знает наши слабости. Она заставляет нас терять контроль, заставляет нас нападать друг на друга, заставляет нас делать то, что мы никогда не сделали бы по своей воле. Это оружие, созданное для того, чтобы уничтожить нас изнутри.       Она замолчала, и в зале повисла та же тишина, что и после слов Андайн, но она была тяжелее, потому что в ней было то, что все чувствовали, но никто не хотел произносить вслух: что враг уже среди них, что он смотрит на них, и что он ждёт, когда они сделают следующий шаг.       Метатон наклонил голову, и его глаза, светящиеся голубым светом, обратились к Фриск, которая сидела на своей скамье, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее, потому что она знала, что сейчас наступит её очередь, и она не знала, что скажет, как защитит себя, как докажет, что она не та, кого они ищут.       — Теперь, — сказал Метатон, и его голос стал мягче, почти заботливым, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, — мы заслушаем показания Фриск, человеческой девушки, которая упала с поверхности несколько недель назад. Фриск, подойдите к трибуне и расскажите нам о том, что вы знаете.       Фриск поднялась со своего места и медленно, чувствуя, как её ноги начинают дрожать, направилась к трибуне. Она чувствовала на себе взгляды всех, кто был в зале, и в этих взглядах было всё: подозрение, страх, гнев, любопытство. Она знала, что она – чужак, что она – человек, что она – та, кого будут подозревать в первую очередь, и она знала, что её слова могут стать её приговором.       Но прежде чем она успела заговорить, с задних рядов зала раздался голос, который был полон той же злобы, что и на поляне, когда Флауи обвинял её в убийстве. Флауи поднялся со своего места, и его лицо было искажено гневом, его глаза, чёрные и пустые, горели той же ненавистью, которую она видела в них на поляне, и его голос, хриплый и сорванный, разнёсся по залу, как крик раненого зверя.       — Это она! — крикнул он, и его голос дрожал от ярости, которая не знала границ. — Она сделала это! Она пришла с поверхности, она принесла эту магию, она убила их! Она – шпионка, она – убийца, она – человеческая мразь, которая хочет уничтожить нас! Не верьте ей, не слушайте её! Она лжёт, она всегда лжёт, она лгала с того момента, как упала в это Подземелье!       Зал взорвался шёпотом. Монстры зашевелились, их голоса слились в один гул, который был похож на рёв толпы, готовой разорвать того, кто стоял перед ними. Фриск чувствовала, как её руки начинают дрожать, как пот выступает на её лбу, как её сердце бьётся так быстро, что она едва может дышать. Она смотрела на Флауи, и в его глазах она видела ту же боль, которую видела на поляне, ту же боль, которую она видела у тех, кто лежал на земле, превращаясь в пепел. Она знала, что он говорит не потому, что верит в то, что говорит, а потому что боится, потому что он потерял всё, и он ищет того, на кого можно выплеснуть свою боль.       Но она не могла молчать. Она не могла позволить ему обвинить её в том, чего она не делала. Она подняла голову, и её голос, когда она заговорила, был твёрдым, несмотря на дрожь, которую она чувствовала внутри.       — Я не делала этого, — сказала она, и её голос разносился по залу, как эхо, которое не хотело затихать. — Я не приносила эту магию. Я не убивала никого. Я пришла сюда, потому что упала, и я хотела только одного, найти своё место в этом мире. Я не знаю, кто это сделал. Я не знаю, как это случилось. Но я знаю, что это не я. И если вы не верите мне, если вы думаете, что я лгу, то пусть правда откроется здесь, в этом зале, перед всеми вами.       Флауи рванулся вперёд, его лицо было искажено гневом, его руки, сжатые в кулаки, дрожали, и он кричал, его голос был полон той же ненависти, которая была в нём на поляне, и которая теперь вырывалась наружу, как поток лавы, готовый сжечь всё на своём пути.       — Ты лжёшь! — крикнул он, и его голос дрожал от ярости, которая не знала границ. — Ты всегда лгала! Ты лгала мне, ты лгала всем, ты лгала самой себе! Ты не такая, как мы, ты никогда не будешь такой, как мы! Ты – человек, и люди всегда приносят только смерть! Ты убила их, ты убила всех! И ты заплатишь за это, я обещаю тебе!       Метатон поднял руку, и его голос, холодный и властный, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать.       — Тишина! — крикнул он, и его голос был как удар гонга, который заставляет всех замереть на месте. — Я не допущу, чтобы этот суд превратился в балаган! Флауи, вы будете вызваны как свидетель, но если вы не сможете контролировать себя, я прикажу удалить вас из зала!       Флауи замер, и его лицо, искажённое гневом, стало непроницаемым, как маска, которую он носил всегда. Он смотрел на Фриск, и в его глазах была та же ненависть, которая была в них на поляне, но он не сказал больше ни слова. Он просто стоял, глядя на неё, и его молчание было громче любого крика. Фриск стояла на трибуне, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его взглядом, и она знала, что этот суд изменит всё, что её судьба, её жизнь, её будущее зависят от того, что она скажет, и от того, что скажут другие. Она знала, что это не конец, что это только начало, и что впереди её ждут новые испытания, новые потери, новые встречи с теми, кто уже потерял всё. И она была готова к ним, потому что она знала: она не сдастся. Она не позволит ненависти победить. Она будет бороться до конца.       Флауи стоял перед трибуной, и его фигура, такая худая и одновременно напряжённая, казалась воплощением бури, которая вот-вот разразится. Кристаллы на потолке зала правосудия отбрасывали холодный свет на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным, как у призрака, который пришёл из прошлого, чтобы предъявить счёт живым. Его шутовской колпак с тремя ушами и бубенцами, которые обычно позвякивали при каждом его движении, сейчас висел на спинке стула, он снял его перед тем, как подняться, и это было похоже на то, как воин снимает доспехи перед боем, оставляя себя без защиты, нагим перед теми, кто смотрел на него. Его светлые волосы, растрёпанные и спутанные, падали на лоб, закрывая часть лица, но его глаза, чёрные и пустые, как бездна, горели таким огнём, что, казалось, могли сжечь дотла всё, что осмелится встретиться с ними взглядом.       — Я просил слова, — сказал он, и его голос, тихий и хриплый, как шёпот, который слышат только те, кто готов слушать, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать и обратить на него свои взгляды. — Я просил слова, чтобы сказать правду. Ту правду, которую вы все боитесь признать, но которая лежит перед вами, как труп, который никто не хочет хоронить.       Он сделал шаг вперёд, и его руки, которые он держал за спиной, медленно разжались, обнажая ладони, которые были бледными, как бумага, на которой писали приговоры, и дрожали от напряжения, которое он не мог скрыть. Он смотрел на Азгора, который сидел на судейском помосте, и в его взгляде было что-то, что Фриск не могла прочитать: не уважение, не страх, не вызов, а что-то среднее, что-то, что было похоже на отчаяние, смешанное с надеждой, которая уже давно должна была умереть, но продолжала жить в нём, как цветок, который растёт на могиле.       — Вы все знаете, кто я, — сказал он, и его голос стал громче, увереннее, как будто он набирал высоту, готовясь к падению. — Вы все знаете, что я был принцем этого королевства. Вы все знаете, что я умер, и что я был возвращён к жизни, как цветок, который вырос на пепле того, кем я был. И вы все знаете, что я видел то, что вы не видели. Я видел, как люди убивают монстров. Я видел, как люди уничтожают всё, что любят. Я видел, как люди приносят смерть, куда бы они ни пошли. И я знаю, что они не изменятся. Они никогда не изменятся. Потому что это их природа. Это то, что они есть. И всегда будут.       Он повернулся к Фриск, и его взгляд, который до этого был устремлён на Азгора, теперь остановился на ней, и в нём было столько ненависти, что Фриск почувствовала, как её сердце сжимается в груди, как будто кто-то сжал его в кулаке и не собирался отпускать.       — Я видел тебя с того момента, как ты упала в это Подземелье, — сказал он, и его голос стал тише, но в нём слышалась та же злоба, которая была на поляне, и которая теперь вырывалась наружу, как огонь, который нельзя остановить. — Я видел, как ты смотришь на нас, как ты говоришь с нами, как ты пытаешься быть одной из нас. Но ты не одна из нас. Ты никогда не будешь одной из нас. Ты – человек. И ты пришла сюда, чтобы уничтожить нас. Ты пришла сюда, чтобы сделать то, что люди делают всегда, разрушить то, что они не могут понять.       Он сделал ещё один шаг вперёд, и его пальцы, тонкие и длинные, впились в край трибуны, как когти хищника, готового к прыжку. Его лицо, которое было таким бледным, теперь покрылось лёгким румянцем, который был похож на лихорадку, на болезнь, которая сжигала его изнутри, и его голос, когда он заговорил снова, был полон той же боли, которую она видела в его глазах на мосту, когда он смотрел на неё, и в его взгляде была та же смесь ненависти и тоски, которая была всегда.       — Я видел, как ты смотришь на меня, — сказал он, и его голос дрогнул, но он не остановился, потому что он знал, что должен сказать это, даже если это разорвёт его на части. — Я видел, как ты смотришь на меня, как ты пытаешься понять меня, как ты пытаешься спасти меня. Но я не хочу, чтобы ты меня спасала. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня. Я не хочу, чтобы ты думала, что ты можешь изменить меня. Потому что ты не можешь. Ты никогда не сможешь. Я – то, что я есть. Я – цветок, который вырос на могиле. Я – шут, который смеётся, когда хочет плакать. Я – тот, кто потерял всё, и я не хочу, чтобы ты пыталась вернуть мне то, что уже никогда не вернуть.       Он замолчал, и в зале повисла такая тишина, что было слышно, как кристаллы на потолке тихо гудят, как дыхание тех, кто затаил дыхание, слушая его. Фриск смотрела на него, и в её груди что-то разрывалось на части, потому что она видела, что он говорит не только с ней, что он говорит с самим собой, с той частью себя, которую он похоронил много лет назад, и которая теперь пыталась вырваться наружу, разрывая его изнутри.       — Но я также видел и другое, — сказал он, и его голос стал тише, почти беззвучным, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, когда он оглашал приговоры. — Я видел, как монстры убивают монстров. Я видел, как те, кто был моими друзьями, кто был моей семьёй, кто был моим народом, нападают друг на друга, разрывают друг друга на части, превращаются в пепел, который ветер разносит по всему Подземелью. Я видел, как наш мир рушится, как наши надежды умирают, как наши мечты превращаются в прах. И я видел, как это случилось только после того, как ты пришла сюда. Только после того, как ты упала в это Подземелье. И я не верю в совпадения. Я не верю в случайности. Я верю только в то, что вижу. А я вижу, что ты принесла с собой смерть.       Он повернулся к залу, и его голос стал громче, увереннее, как у человека, который знает, что говорит правду, и не боится того, что она может принести.       — Я знаю, что вы все хотите верить, что это был кто-то другой. Я знаю, что вы все хотите верить, что это не она. Но вы ошибаетесь. Это она. Она принесла эту магию. Она принесла эту смерть. Она принесла этот хаос. И если вы не остановите её, она уничтожит всё, что мы любим. Всё, что мы построили. Всё, что мы есть.       Он замолчал, и в зале повисла та же тишина, что и после его слов, но она была тяжелее, потому что в ней было то, что все чувствовали, но никто не хотел признавать: что он прав. Что она – чужак. Что она – человек. Что она – та, кто принесла смерть в их мир. Фриск стояла на трибуне, и её руки дрожали, а слёзы, которые она не могла сдержать, застилали глаза, потому что она знала, что он говорит не потому, что верит в то, что говорит, а потому что он боится, потому что он потерял всё, и он ищет того, на кого можно выплеснуть свою боль, свою злобу, свой страх. Она хотела сказать ему, что он не прав, что она не такая, что она не приносила с собой смерть, но слова застряли у неё в горле, и она не могла произнести их, потому что она чувствовала, что весь зал смотрит на неё, и в этих взглядах было всё, что она боялась: подозрение, страх, ненависть.       Азгор поднял руку, и его голос, низкий и властный, разнёсся по залу, заставляя всех замолчать и обратить свои взгляды на него.       — Мы услышали ваши показания, Флауи, — сказал он, и его голос был таким же холодным, как его глаза, которые смотрели на Фриск с тем же подозрением, что и все остальные. — Но мы также должны услышать и другую сторону. Фриск, вы имеете право ответить на обвинения, которые были выдвинуты против вас. Что вы скажете в свою защиту?       Фриск сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и подняла голову, встречаясь взглядом с Азгором. Она чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его голосом, как её дыхание становится прерывистым, но она не могла позволить себе сдаться, не могла позволить себе показать, что она боится, потому что она знала: если она покажет страх, если она покажет слабость, она проиграет.       — Я не делала этого, — сказала она, и её голос, тихий, но твёрдый, разнёсся по залу, как эхо, которое не хотело затихать. — Я не приносила эту магию. Я не убивала никого. Я пришла сюда, потому что упала, и я хотела только одного: найти своё место в этом мире. Я не знаю, кто это сделал. Я не знаю, как это случилось. Но я знаю, что это не я. И если вы не верите мне, если вы думаете, что я лгу, то пусть правда откроется здесь, в этом зале, перед всеми вами.       Флауи, который стоял у трибуны, усмехнулся, и в его усмешке была та же боль, которую она видела в его глазах, и он покачал головой, глядя на неё с той же ненавистью, которая была в нём всегда.       — Ты лжёшь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора. — Ты всегда лгала. Ты лгала мне, ты лгала всем, ты лгала самой себе. Ты – человек, и люди всегда приносят только смерть. Ты убила их, ты убила всех. И ты заплатишь за это, я обещаю тебе.       Он повернулся, собираясь уйти, но остановился на мгновение, и его голос, когда он заговорил снова, был полон той же боли, которую она видела в его глазах на поляне, и которая теперь вырывалась наружу, как крик, который нельзя остановить.       — Ты думаешь, что ты можешь спасти меня? — сказал он, и в его голосе слышалась та же горечь, которая была в нём всегда, и которая теперь разъедала его изнутри. — Ты думаешь, что ты можешь изменить меня? Ты ошибаешься. Я – то, что я есть. Я – цветок, который вырос на могиле. Я – шут, который смеётся, когда хочет плакать. И я никогда не изменюсь. Никогда.       Он ушёл, и его шаги были такими же быстрыми, как и его слова, и бубенцы на его колпаке звенели, как похоронные колокольчики, провожая его в темноту, которая была его домом. Фриск смотрела ему вслед, и в её груди что-то разрывалось на части, потому что она знала: он уходит не просто от неё, он убегает от самого себя, от боли, которую не может вынести, и она не знала, сможет ли когда-нибудь вернуть его обратно.       Суд продолжался. Когда шаги Флауи затихли в коридоре, и бубенцы на его колпаке перестали звенеть, зал правосудия погрузился в ту тягучую, давящую тишину, которая бывает только после сильной бури, когда ветер стихает, но в воздухе всё ещё висит напряжение, готовое разразиться новой грозой. Монстры переглядывались, их лица были бледными, а глаза – широко раскрытыми, как у тех, кто только что стал свидетелем чего-то, что не поддавалось осмыслению, но оставляло после себя только вопросы, на которые не было ответов.       Метатон стоял на своей платформе, его человекоподобная оболочка переливалась всеми цветами радуги, и его лицо было непроницаемым, как маска, которую он носил всегда, но в его глазах, светящихся голубым светом, мелькнуло что-то, что можно было принять за удовлетворение, как будто он предвидел этот исход и ждал только того момента, когда правда, какой бы горькой она ни была, выйдет наружу.       — Мы продолжаем заседание, — сказал он, и его голос, чистый и звонкий, как звук хрусталя, разнёсся по залу, заставляя всех обратить свои взгляды на него. — Следующим свидетелем будет Санс. Подойдите к трибуне, Санс, и расскажите нам о ваших выводах.       Санс поднялся со своего места, и его фигура, обычно такая расслабленная и ленивая, сейчас была напряжённой, как струна, которая готова лопнуть в любой момент. Он не смотрел на Фриск, не смотрел на Азгора, не смотрел ни на кого в зале, его взгляд был устремлён в одну точку, где-то в пространстве, где, возможно, он видел что-то, что другие не могли видеть, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же усталость, которая была у Альфис, и которая, казалось, проникала в каждое его слово.       — Я разговаривал с каждым из заключённых, — сказал он, и его голос был ровным, без эмоций, как у человека, который привык анализировать, а не чувствовать. — Они все говорили одно и то же. Они не помнят, что делали. Они помнят только страх и гнев, которые были сильнее их воли. Это не похоже на обычную магию. Это что-то другое. Что-то, что было создано специально для того, чтобы уничтожить нас изнутри. Кто-то знает нас. Знает, как мы думаем, как мы чувствуем. Знает, как сделать так, чтобы мы стали врагами самим себе. И это пугает меня больше, чем любая угроза извне.       Он замолчал, и в зале повисла тишина, которая была тяжелее любой смерти, потому что в ней было то, чего все боялись, но никто не хотел признавать: что враг уже среди них, что он смотрит на них, и что он ждёт, когда они сделают следующий шаг.       Метатон кивнул, и его голос, когда он заговорил, был мягче, почти заботливым, но в нём всё ещё слышалась та же сталь, что и у Азгора.       — Благодарю вас, Санс, — сказал он. — Теперь мы перейдём к допросу обвиняемых. Первым будет допрошен тот, кто обвиняется в разграблении магазинов и нападении на мирных жителей. Подойдите к трибуне и ответьте на вопросы суда.       Первый обвиняемый, тот самый монстр с седой шерстью и потухшими глазами, который бил витрины и грабил, медленно поднялся со своей скамьи. Его руки, скованные цепями, дрожали, когда он подходил к трибуне, и его голос, когда он заговорил, был хриплым и слабым, как у человека, который уже давно сдался и ждёт только приговора.       — Я не помню, что я делал, — сказал он, и его голос дрожал, как лист на ветру, который вот-вот сорвётся и улетит в неизвестность. — Я только помню страх. Такой сильный, такой горячий, что я не мог его контролировать. Я хотел разрушить всё, что видел. Я хотел ударить, сломать, уничтожить. А потом... потом я очнулся в темнице, и я не помню, как я туда попал. Я не помню ничего, кроме этого страха, который сжигал меня изнутри.       Азгор, который сидел на судейском помосте, наклонился вперёд, и его глаза, янтарные и холодные, впились в лицо обвиняемого, как лезвия, которые ищут точку, чтобы нанести удар.       — Ты говоришь, что не помнишь, — сказал он, и его голос был низким, как рычание зверя, который готовится к прыжку. — Но ты должен помнить что-то. Ты должен помнить, что ты чувствовал. Ты должен помнить, что ты видел. Ты должен помнить, что ты делал. Говори. Сейчас. Я не буду ждать вечность.       Обвиняемый смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы, которые он не мог сдержать, и его голос, когда он заговорил снова, был полон той же боли, что и у тех, кто лежал на поляне у старого дуба.       — Я помню только страх, — повторил он, и его голос был таким же тихим, как и в первый раз, но в нём слышалась та же правда, которую он не мог скрыть. — Я боялся темноты, я боялся света, я боялся других монстров, я боялся себя. И этот страх был таким сильным, что я не мог его контролировать. Я хотел убежать. Я хотел спрятаться. Я хотел исчезнуть. А потом... потом я очнулся в темнице, и я не помню, как я туда попал. Я не помню ничего, кроме этого страха, который сжигал меня изнутри.       Второй обвиняемый, та самая монстриха, которая устроила митинг против власти, поднялась со своей скамьи, когда её вызвали. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, но в её глазах, тёмных и глубоких, читалась та же боль, что и у её товарища по несчастью – боль, которую она не могла выразить словами, но которая была видна каждому, кто смотрел на неё достаточно долго.       — Я тоже не помню, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём не было дрожи, только спокойствие, которое было страшнее любого крика, потому что оно означало, что она уже приняла свою судьбу, и не боится того, что ждёт её впереди. — Я помню только гнев. Я помню, как я хотела кричать, как я хотела, чтобы меня услышали, как я хотела, чтобы все знали, что я чувствую. И этот гнев был таким сильным, что я не могла его контролировать. Я хотела разрушить всё, что стояло на моём пути. Я хотела изменить мир, даже если это означало уничтожить его. А потом... потом я очнулась в темнице, и я не помню, как я туда попала. Я не помню ничего, кроме этого гнева, который сжигал меня изнутри.       Азгор смотрел на неё, и его лицо не изменилось, но в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за понимание, хотя оно было таким же холодным, как и всё остальное в этом человеке.       — Ты раскаиваешься? — спросил он, и его голос был низким, как звук барабана, который бьёт перед казнью. — Ты жалеешь о том, что сделала?       Монстриха подняла на него глаза, и в её взгляде была та же боль, которую она чувствовала внутри, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же правда, которую она не могла скрыть.       — Я сожалею, — сказала она, и её голос дрогнул, но она не остановилась, потому что знала, что должна сказать это, даже если это разорвёт её на части. — Я сожалею о том, что сделала. Я не хотела никому причинять боль. Я не хотела разрушать то, что было построено. Я хотела только, чтобы меня услышали. Но я сделала это неправильно. Я сделала это так, как не должна была. И я готова понести наказание за то, что я сделала.       Суд продолжался. Метатон задавал вопросы, его голос был таким же чистым и звонким, как всегда, но в нём слышалась та же сталь, что и у Азгора, и он не давал никому уйти от ответственности. Он допрашивал свидетелей, задавал вопросы обвиняемым, и его глаза, светящиеся голубым светом, впивались в каждого, кто стоял перед ним, как лезвия, которые ищут правду, даже если эта правда была страшнее любого проклятия.       Азгор, который сидел на судейском помосте, слушал, и его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска, которую он носил всегда, но его руки, которые лежали на подлокотниках трона, слегка дрожали, и он знал, что этот суд не принесёт ему покоя, что он только откроет новые раны, которые не заживут никогда.       Фриск сидела на своей скамье, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с голосами, которые звучали в зале, и она знала, что этот суд изменит всё, что её судьба, её жизнь, её будущее зависят от того, что скажут другие. Она смотрела на Флауи, который сидел в углу зала, и его лицо было таким же бледным, как и её, и его глаза, чёрные и пустые, смотрели в одну точку, где-то в пространстве, где, возможно, он видел что-то, что другие не могли видеть.       Но она не опускала взгляд. Она не сдавалась. Она знала, что должна быть сильной, что должна бороться до конца, даже если это будет стоить ей всего. И когда Азгор поднял руку, чтобы объявить перерыв, она почувствовала, как внутри неё закипает та самая решимость, которая была у неё на плацу, когда она стояла перед Андайн и просила научить её драться.        — Суд объявляет перерыв до завтрашнего утра, — сказал Азгор, и его голос разнёсся по залу, как эхо, которое не хотело затихать. — Мы продолжим завтра, когда будут заслушаны все показания. А пока – все свободны.       Зал начал пустеть. Монстры поднимались со своих мест, их голоса были тихими, как шёпот, и они не смотрели друг на друга, потому что каждый из них носил в себе ту же боль, что и те, кто стоял перед судом. Фриск осталась сидеть на своей скамье, чувствуя, как её ноги дрожат, и не могла заставить себя подняться, потому что она знала: это не конец. Это только начало. И впереди её ждут новые испытания, новые потери, новые встречи с теми, кто уже потерял всё.