Nine

Коробка оказалась тяжелее, чем выглядела. Гермиона выругалась сквозь зубы и опустила её на пол посреди почти пустой гостиной. Звук эхом разнёсся по квартире. Непривычно. Раньше здесь всегда кто-то был. Работал телевизор. Гремела посуда. Кто-то ходил по комнатам. Теперь остались только коробки. И тишина. Она огляделась. Серые стены. Следы от картин. Светлое пятно на полу там, где раньше стоял диван. Через два дня нужно было передать ключи агенту. После восьми лет совместной жизни всё уместилось в несколько десятков коробок. Какая ирония. Гермиона села прямо на пол и закрыла глаза. Она до сих пор не могла понять, что именно пошло не так. Нет, если быть честной — могла. Слишком хорошо могла. Всё началось не месяц назад. И даже не год. Они разваливались постепенно. Как старый дом. Трещина здесь. Трещина там. Пока однажды не становится ясно, что фундамент давно разрушен. Последние два года они жили рядом, а не вместе. Последние шесть месяцев практически не разговаривали. Последние несколько недель Рон вообще не пытался делать вид, что хочет всё исправить. Наверное, это задевало больше всего. Не сам разрыв. Безразличие. Будто бороться за них стоило только ей одной. Гермиона резко открыла глаза. Нет. Она не собирается снова об этом думать. Хватит. Она потянулась к ближайшей коробке. Старые книги. Фотографии. Школьные записи. На дне лежал сложенный вчетверо лист пергамента. Она нахмурилась. Бумага выглядела настолько старой, что удивительно было, как она вообще сохранилась. Развернув её, Гермиона сразу узнала почерк. Свой. Семнадцатилетней девочки, которая ещё не знала, переживёт ли следующий год. В груди что-то болезненно сжалось. Наверху было написано: Если я останусь жива. Пальцы дрогнули. Гермиона медленно опустилась на пол. Она помнила тот вечер. Седьмой курс. Пустой класс. Замок, который уже пах войной. И страх. Постоянный, удушающий страх, который тогда стал привычнее сна. Она перечитала первую строчку. Потом вторую. Потом весь список. Если я останусь жива... • Поехать к морю. • Научиться танцевать. • Завести собаку. • Купить квартиру с большими окнами. • Читать книги для удовольствия. • Перестать всё контролировать. • Влюбиться. • Создать семью. • Быть счастливой. Гермиона смотрела на лист так долго, что буквы начали расплываться. Глупо. До смешного глупо. Семнадцатилетняя Гермиона была уверена, что счастье — это награда за выживание. Будто стоит пережить войну, и дальше всё обязательно сложится правильно. Она пережила. Они все пережили. И что дальше? Квартира с большими окнами была. Теперь её приходилось продавать. Семья тоже почти была. Но оказалось, что любить человека недостаточно. Иногда он должен любить тебя в ответ. Слеза упала на бумагу прежде, чем Гермиона успела её остановить. — Замечательно, — хрипло сказала она пустой комнате. Она быстро вытерла глаза ладонью. В этот момент камин вспыхнул зелёным. На ковёр вылетело письмо. Гермиона даже не шелохнулась. Ещё одно сообщение от Джинни. За последние недели подруга писала каждый день. Иногда по несколько раз. Проверяла, ест ли она. Спит ли. Не передумала ли снова запереться дома на выходные. Гермиона развернула письмо. И почти сразу закатила глаза. Ты не отвертишься. В субботу ужин у нас дома. Блейз сказал, что если ты снова откажешься, он лично придёт за тобой. И нет, работа не считается уважительной причиной. И да, я всё ещё считаю, что тебе нужно выйти из квартиры и вспомнить, что жизнь продолжается. Люблю тебя. Джинни. Внизу была приписка другим почерком: Я действительно приду. Не испытывай судьбу. Блейз. Гермиона невольно фыркнула. Из всех людей именно Блейз Забини оказался самым надёжным мужем из их компании. Если бы кто-то сказал ей об этом в школе, она бы рассмеялась ему в лицо. Она сложила письмо и откинулась головой на стену. На мгновение перед глазами возникла Джинни. Счастливая. Живая. Настоящая. Такая, какой Гермиона сама давно перестала себя чувствовать. Джинни умела смеяться без оглядки. Могла среди рабочей недели сорваться на выходные во Францию. Покупала платья просто потому, что они ей нравились. Целовала мужа при друзьях и совершенно не смущалась этого. Иногда Гермионе казалось, что подруга пережила войну правильно. А она сама — нет. Мысль была отвратительной. Несправедливой. И всё же появлялась снова и снова. Потому что у Джинни была жизнь. Настоящая жизнь. Не список задач. Не бесконечные отчёты. Не карьера, занимавшая всё свободное пространство. Не отношения, в которых последние годы приходилось убеждать себя, что всё ещё можно исправить. Гермиона опустила взгляд на старый лист. Когда-то она была уверена, что после войны станет другим человеком. Более смелым. Более счастливым. Более свободным. Вместо этого она научилась быть полезной. Научилась быть сильной. Научилась справляться. Но никто не предупредил её, что между «справляться» и «жить» существует огромная разница. Восемь лет. Восемь лет отношений. И теперь она сидела на полу почти пустой квартиры и не могла избавиться от ощущения, что потеряла не только Рона. Она потеряла какую-то часть себя. Ту девушку, которая когда-то писала этот список. Ту девушку, которая верила, что однажды обязательно будет счастлива. Гермиона провела пальцем по строчке: «Быть счастливой.» Семнадцатилетняя версия неё написала эти слова так просто. Будто счастье — это место, в которое можно прийти. Будто существует день, когда ты просыпаешься утром и понимаешь: всё получилось. Гермиона горько усмехнулась. Если такой день и существовал, то она его пропустила. За окном начинал накрапывать дождь. В пустой квартире становилось темно. Она аккуратно сложила листок и впервые за много лет убрала его не в коробку с ненужными вещами, а в карман джинсов. Словно боялась снова потерять. Или словно впервые решила, что этот список ещё не поздно закончить.