LETS START A NEW PARTY — YOU + ME? (давай создадим новую партию — ты + я?)

Я люблю тебя. Майк Уилер уже и не помнит, когда именно начал бояться любви. Он не смог бы указать на конкретный момент, когда перестал связывать любовь с тёплым ритмом маминого голоса и начал ощущать фразу «я люблю тебя» как пробирающий до костей ужас… тот самый, от которого невозможно отделаться, который обвивается вокруг рёбер и скручивает внутренности в тугие узлы. По отдельности эти три слова? Самое простое, что только могут сказать люди. Их можно бросить в тысяче разных ситуаций, по тысяче разных причин, и последствия у этого тоже будут самыми разными. Но в таком порядке они до чёртиков пугают. Это такой ужас с вежливым лицом, который знает имя твоего лучшего друга. Я, мне, меня. Сама идея любви — уже признание. Иллюзия чего-то грандиозного, чего-то большего, чем ты сам, и при этом до смешного крошечного в масштабах мира. Любовь, внимание, целостность. Стать свидетелем чего-то, что заставляет человека чувствовать себя цельным. Публичное признание, обвешанное правилами и вычурностью языка, на котором от тебя будто бы ожидают свободных слов проявления любви, само по себе превращается в обязанность. Ты, другой, человек. Чтобы стать цельным, человеку в идеальном мире нужно было лишь найти свою вторую половину. Эту идею сформулировала греческая мифология — речь Аристофана в «Пире» Платона. Зевс, опасаясь, что человеческая целостность сможет сравниться с единством богов, разделил людей надвое, и теперь каждый ищет свою вторую половинку, пытаясь обрести завершённость в ком-то другом. Вот только Майк никогда не мог назвать себя цельным. Дело было не в том, что он не умел любить… любовь текла у него по венам, въедалась в кости, тяжёлым комом оседала в груди и застревала в горле. Она прорывалась в каждой интонации, в каждом вдохе, липла к каждому жесту и действию. Она слишком огромная, чтобы её можно было удержать в себе. Для Майка любовь была настолько неотделима от самого факта существования, что одного этого слова катастрофически не хватало, чтобы выразить всё, что он на самом деле чувствовал. Стоило только произнести её вслух — и правда уже искажалась, потому что любое слово было лишь бледной тенью того, что творилось у него внутри. И, возможно, в этом и дело. Современное представление о родственных душах давно стало куда шире, чем задумывали мифы. Теперь же к человеческой природе оно имело отношения меньше, чем к размножению и общественным ожиданиям. Любовь разложили по категориям, разбавили, измерили вдоль и поперёк. Растянули её значение до тех пор, пока оно одновременно не стало означать вообще всё и абсолютно ничего. Любовь — это Тед Уилер, сидящий за кухонным столом и говорящий Майку, что пропадают и умирают именно те мальчики, которые идут против естественного порядка вещей и любят других мальчиков. Любовь — это то, чем прикрываются родители, чтобы делать вид, будто их брак ещё не развалился к чертям. Любовь — это холодный, постоянный страх перед миром, который изначально не был создан для таких, как Майк. И всё же ничто из этого не могло вместить в себя всю его преданность Уиллу Байерсу. Он не любил Джейн так, как ей было нужно, — с той уверенностью, которой она от него требовала, — потому что место в его сердце было уже занято. Неспособный стать тем, кем его так отчаянно пытался сделать весь остальной мир, — как бы сильно он ни старался под него подстроиться. — Я просто не понимаю, чего все так с этого тащатся. Майк даже не оторвался от тетради, лениво набрасывая идеи для будущего эссе по английскому о книге, в которую он уже которую неделю безуспешно пытался втянуться. Пока выходило так себе. Греки почему-то всегда действовали на него как снотворное, но он всё ещё надеялся раскопать там хоть что-нибудь интересное. Эту тему они мусолили уже невыносимо долго. По мнению Майка — ровно с той секунды, как кто-то вообще решил её поднять. Он сосредоточился на щёлканье ручки — слишком громком и ритмичном, будто реально пытался отбить азбукой морзе: «помогите пожалуйста», — и старательно делал вид, что не сжимает её так сильно, что костяшки пальцев уже побелели. — Со дня святого валентина? — у Макс голос, как всегда, был колким, как наждачка. Майк привычно сделал вид, будто не заметил. — Да ладно тебе, врун хренов. Ты просто бесишься, потому что у тебя нет девушки. Дастин, настоящий предатель, впервые за последние пятнадцать минут наконец решил подать голос: — Да он и когда встречался с девушкой, не особо этим всем увлекался. Так что ничего удивительного. — Эй, неправда, — тут же вступился Лукас. — Мы часами придумывали планы на день святого валентина! Было весело. Идеи у нас вообще-то были отличные. Очень даже романтичные. — Это вы часами придумывали, — поправил Дастин. — Джейн с ним даже на улицу нормально выйти не могла. Майк, ты вообще делал хоть что-нибудь на день святого валентина? Готов поспорить, что нет. Нет, не так, чтобы это вообще имело какой-то смысл. Майк пытался, слушал идеи Лукаса, но на деле каждый раз всё разваливалось к чёртовой матери. Всегда всё шло по одному причинному месту. Может, Майку стоило обратить внимание на этот тревожный звоночек? Или на миллионы других ещё до того, как в их жизни появилась Джейн. Вечная и липкая вина ощущалась жвачкой под подошвой. — Разве что в плане самых унылых выступлений в истории человечества, — огрызнулась Макс. — Джейн же не просто так его бросила. Причём окончательно. День святого валентина. Ну да, сама идея — концепция — провести время с кем-то была вроде как приятной, но Майк и без того почти всё время был занят. Для начала, ему нужно было дописать эссе. И нахрена впутывать в это какую-то случайную девчонку? Тем более он и не хотел иметь дел со случайной девчонкой. Да и вообще девчонкой. Только вот он не мог сказать такое вслух. Тогда начнутся вопросы. Вопросы, на которые у Майка не было ответов. Разрушительные и сложные. Унылые выступления. «Да», — подумал Майк. — «Макс была не так уж и далека от правды. Она вообще редко ошибается». Майк приподнял бровь и наконец поднял взгляд на Макс. — Вообще-то всё это не имело ни малейшего отношения к нашему с Джейн расставанию. — Он рассеянно щёлкнул ручкой. — Это даже не входило в список причин, почему мы по обоюдному согласию всё свернули. — Ага, только вот детали ты нам до сих пор так и не выдал. Ну давай, просвети нас? — Дастин даже не поднял головы от своей тетради, продолжая лезть не в своё дело. — Я уже начинаю подозревать, что ты что-то скрываешь. — Что? Да ничего я не скрываю! Хотя «скрываю» — это ещё мягко сказано. — Это скучно. Серьёзно, скукотища. Мы просто… лучше общаемся как друзья, вот и всё. Дастин многозначительно хмыкнул. — Настолько скучно, что ты аж цветы заказал? Большой палец Майка резко замер. Соскользнул с ручки прямо посреди щелчка, кнопка выскочила вверх, звонко разрезав внезапную тишину за библиотечным столом. Это был пиздёж, Майк это знал. Дастин никак не мог видеть, чтобы Майк что-то заказывал, ведь Дастин тогда носился со Стивом где-то вне школы, занятый своими делами. Но что, если это всё-таки не блеф? Может, одна из девчонок, которые принимали заказы, кому-то растрепала? Хотя раньше такого не было. Если бы по школе пополз слух, то Майк бы уже давно о нём услышал — как обычно и бывало. Или Дастин вдруг сдружился с одной из них, а Майк и не в курсе? Нет, бред. Он бы не смог. Девчонки не любили Дастина примерно так же, как не любили Майка. И вот это, признал Майк, было прямым доказательством того, что чтение Платона и прочих греческих философов в старшей школе вообще нихуя не даёт. — Цветы? — нарушила тяжёлую паузу Макс. — Те самые, что были на обеде? Уилер заказал цветы? — Погоди, ты что, реально пытаешься вернуть Джейн? — тут же влез Лукас, ошарашенно вытаращив глаза. — Серьёзно? Дастин скорчил Лукасу такую рожу, какую обычно приберегал исключительно для идиотов и Майка, словно пытался на глаз определить пределы тупости Лукаса. Раздражение мгновенно проступило у Майка на лице. Он так сильно стиснул ручку, что рука аж задрожала. Только не это. Блять, только не сейчас. — Нет, Лукас, — процедил Майк, и голос предательски треснул, потому что ответ выплюнулся слишком быстро, слишком резко, слишком искренне. — Не пытаюсь. Макс прищурилась. Майк иногда задавался вопросом, что она вообще видит, когда так смотрит. Цветные пятна? Человеческие ауры? Душу, блять? — И правильно, — сказала она. — Потому что, Уилер, если это не так, то я тебя убью. — Сколько раз мне ещё повторить? Обоюдное. Расставание. Обоюдное. — Ручка выскользнула из пальцев и с мерзким стуком ударилась о тетрадь. Недописанные мысли о «Пире» смотрели на него из-за ручки как издёвка. — Я не заказывал Джейн ебучие цветы. Даже если бы захотел заказать ей цветы с этой школьной валентиновской распродажи, то Джейн на домашнем обучении. С фига ли эти цветы вообще были бы для неё? — Да ладно тебе. Ты ведь так и не рассказал, почему расставание было обоюдным. И ты серьёзно ждёшь, что мы поверим, будто цветы предназначались кому-то другому? Ты вообще почти ни с кем не общаешься вне партии, — сказал Лукас уже мягче, явно стараясь не довести Майка окончательно, но в его голосе любопытство всё равно звенело слишком отчётливо. Правда… настоящая, пиздец какая страшная правда… заключалась в том, что Майк действительно заказал цветы. Просто… не для Джейн. И Дастин это понял. Теперь он наблюдал за Майком со скрытым удовлетворением, прячущимся под его нарочито нейтральной физиономией. Майк спалился. Сдал сам себя. Блять. Майк со стоном откинул голову назад, руки безвольно съехали под стол. Пальцы нервно дёргались на коленях. — И вообще я не говорил, что заказывал какие-то цветы. Отстаньте уже. В итоге партия действительно от него отстала. Ну… относительно. Сначала Майка ещё минут десять мучили этим допросом, и каждая секунда тянулась как ебучая вечность. Дастин так и не раскололся, где нарыл информацию, если вообще хоть что-то знал, а не просто тыкал наугад и случайно попал в цель. Первым Майка пожалел Лукас, уговорив притормозить и Макс, а Дастин прекратил подливать масла в огонь только после того, как Майк дважды демонстративно его проигнорировал. Майк одновременно был и рад, и раздражён тем, что Уилл оказался занят с Джонатаном. Уилл бы точно пожалел его и попытался сменить тему. Но Уилл ещё и мог что-нибудь заподозрить. И Майк не знал, что из этого хуже. До конца недели тема цветов и дня святого валентина всплывала снова и снова. Иногда партия просто ржала над Майком, иногда ребята вполне искренне воодушевлялись перспективой того, что у него там внезапно намечается романтика. Никогда в жизни Майк ненавидел вторники так сильно.

***

В то утро вторника Майк проснулся с одной-единственной мыслью: сраный лист заказов у цветочного столика. Праздничная, лёгкая, сопливая и навязчивая валентиновская атмосфера вползала через открытое окно спальни…ну… как то странное, выверенное чувство тревоги из мутных хорроров, на которые Уилл постоянно его подсаживал. Будильник ещё даже не прозвенел. Майк жалобно простонал, переворачиваясь на другой бок, чтобы проверить, насколько рано организм опять решил устроить ему подлянку. Красные мигающие цифры уставились в ответ: встал на полтора часа раньше. Прекрасно, блять. Причём лёг он поздно, ведь полночи ворочался, накручивая себя мыслями о том, что партия каким-то образом вынюхала эти цветы, словно стая акул, почуявших кровь. Но даже когда Майк снова с головой зарылся под одеяло, сон так и не вернулся. Тем утром мама неожиданно оценила его внезапное желание помочь на кухне; это была обязанность, которая обычно доставалась исключительно Холли. Та просыпалась одновременно с солнцем, и Майк был почти уверен, что тут замешана какая-то нечеловеческая сила. Карен ничего не спрашивала. Просто молча приняла тот факт, что сегодня её сын вдруг решил побыть хорошим мальчиком. Как и всегда, старшая школа Хоукинса не особо замечала Майка Уилера. Девчонки кривились, если он, задумавшись, смотрел на них дольше секунды, а местные утырки стабильно докапывались до него по пути между уроками. По коридорам весь день носились девчонки из школьного совета с цветами и открытками в руках, выслеживая учеников как гончие собаки. Майк даже пытался вычислить порядок доставки. Без толку. Всё было хаотично. Они просто хватали первый попавшийся букет и шли дальше. Партия весь день крутились рядом— исключительно в надежде поймать момент, когда Майк наконец дождётся доставки своих цветов тому человеку, на которого спустил деньги. И плевать им было, сколько раз Майк повторял, что не тратился ни на какую девчонку. Технически он не врал. Просто немного недоговаривал. Уилл в подколы не лез, за что Майк был ему безумно благодарен, но прекрасно понимал причину этой тишины: день святого валентина. Уилл всегда становился тихим в день святого валентина. Сам праздник был для него мерзким напоминанием о тупорылых придурках и желаниях, которые никогда не сбудутся. Майк это понимал. Он попытался вспомнить, что вообще написал на открытке. Точнее… что попросил написать. Своё имя он точно не оставлял, не мог оставить, но каждый год с наступлением дня святого валентина с ним будто творилась какая-то хуйня. Содержание открытки становилось сюрпризом и для него самого, и для всей партии, когда её зачитывали вслух, но при этом текст всё равно выходил настолько по-майковски, что в прошлые годы ему пару раз приходилось сбегать в туалет и блевать от стыда. Единственное, что его спасало — открытки заполняли девчонки из школьного совета. Иначе Уилл раскусил бы его ещё сто лет назад. — Байерс? — через всю столовую раздался девичий голос, резко выдернувший Майка из мыслей. Несколько учеников тут же указали в сторону их стола — туда, где Уилл сидел рядом с Майком, удивлённо распахнув глаза, пока все наблюдали, как девушка быстрым шагом приближается к ним. До Майка долетели отдельные шепотки. Кто-то опять обсуждал, что «зомби-бой» снова получил цветы, но Уилл, кажется, вообще не обращал на это внимания. Он просто ждал, следя за девушкой, пока Лукас с Макс начали улюлюкать и свистеть. Дастин, кажется, тоже что-то ляпнул, но его слова утонули в голосе девушки, протянувшей букет: — Это для тебя. Уилл залился краской и неловко поблагодарил её. Она изобразила подобие улыбки, резко развернулась на пятках и умчалась за следующей охапкой цветов, даже не взглянув на букет, который оказался куда больше, чем ожидалось, и теперь покоился у него в руках. Пока Уилл разглядывал подарок, Майк молча наблюдал за ним, чуть склонив голову набок. Хотя это уже давно стало традицией — гораздо дольше, чем Майк был готов признать вслух, — Уилл всё равно никогда не ожидал получить цветы. Но оно всегда того стоило. Стоило увидеть, как после всей тоски и уныния, которыми Байерс изводил себя накануне этого дня, на его лице наконец появляются искреннее удивление и тёплая улыбка. — И что там написано в этом году? — поддела Макс. — «О, как я томлюсь в ожидании, когда ты наконец узнаешь, кто я? Когда же ты придёшь ко мне во тьме, где я дожидаюсь тебя?» — Это не имеет вообще никакого смысла, — Майк не сводил глаз с Уилла, и голос его прозвучал мягче обычного. — Извинись перед своей учительницей английского. Когда Уилл наконец, наконец посмотрел на открытку, между его бровей залегла складка недоумения. Он перевернул её, словно на обратной стороне могло оказаться что-то ещё. Майк напрягся. Остальные из компании тоже заметили его замешательство. Лукас даже поднялся со стула и перегнулся через стол, пытаясь разглядеть открытку. — Что она там написала, Уилл? — спросил он. — Ну давай, колись. Но Уилл не ответил. Он ещё раз опустил взгляд на карточку, будто проверяя, правильно ли прочитал написанное, а потом принялся отбивать пальцами по столу, подальше от его подноса с едой. Точка, тире, точка, точка. Точка. Тире. Точка, точка, точка. По позвоночнику Майка медленно пополз холодный страх. Во рту вдруг пересохло, и он нервно сглотнул. Точка, точка, точка. Тире. Точка, тире. Точка, тире, точка. Тире. — Это что… погодите, тут сообщение написано азбукой морзе? — недоверчиво выпалил Дастин. Цветы внезапно заинтересовали его куда сильнее, чем ещё пару секунд назад. — Вы издеваетесь? Точка, тире. За столом воцарилась такая тишина, будто все разом перестали дышать. Майк не мог оторвать взгляд от руки Уилла, жадно всматриваясь в послание. Тире, точка. Точка. Точка, тире, тире. Рука Уилла дрожала. Будто он сам не верил, что получил сообщение, зашифрованное азбукой морзе. Движения были неуверенными, ритм едва ли сбивался. Спасибо годам совместного задротства, проведённым за подобной ерундой. Точка, тире, тире, точка. Точка, тире. Точка, тире, точка. Тире. Тире, точка, тире, тире. Макс что-то пробормотала себе под нос, слишком тихо, чтобы Майк смог расслышать её сквозь собственный грохот в ушах. Тире, точка, тире, тире. Тире, тире, тире. Точка, точка, тире. Лукас ничего не сказал. Дастин тоже. А Уилл ни разу не сбился, продолжая переводить точки и тире в звуки. Точка, тире, точка, тире, точка. Майк беззвучно шевелил губами, повторяя слова одновременно с тем, как Уилл их отстукивал. Тире, тире. Точка. Точка, точка, тире, тире, точка, точка. •-••   •   -   ••• (lets) •••   -   •-   •-•   - (start) •- (а) -•   •   •- - (new) •- -•   •-   •-•   -   -•- - (party) -• - -   - - -   •• - (you) •-•-• (+) - -   •   •• - -•• (me?) lets start а new party you + me? Давай создадим новую партию — ты + я? Когда Уилл закончил, разговор не возобновился прям сразу. Повисла тишина. Такая густая и неловкая, что, казалось, её можно было потрогать руками. То, что Уилл вообще получил валентинку, написанную азбукой морзе, уже само по себе было шоком, независимо от содержания послания. Может, Майк неправильно её расшифровал? Может, там было что-то куда менее компрометирующее, чем ему сейчас вспоминалось? Он заставил себя отвести взгляд от руки Уилла и увидел, как по его щекам разливается яркий румянец, постепенно спускаясь к шее. Уилл уставился на открытку в другой руке широко распахнутыми глазами. Господи, это могло оказаться даже хуже того, что Майк написал на втором году старшей школы, когда Уилл вернулся из Калифорнии. — Погоди, дай прочитать, — Дастин подался вперёд, вытягивая руку с противоположного конца стола. — Кажется, при переводе что-то потерялось. Я хочу перепроверить. Его пальцы почти дотянулись до букета, когда Уилл резко дёрнул его обратно. Он так стремительно повернул голову к Дастину, что шея едва не хрустнула. На лице застыло почти дикое выражение, а пальцы ещё крепче сомкнулись на стеблях. — Уилл, ну серьёзно! Ты же раньше никогда ничего не скрывал! Я просто хочу убедиться, что услышал именно то, что услышал! Макс шумно выдохнула и хлопнула ладонью по деревянному столу, требуя внимания. — Это нечестно. Я единственная не состояла в вашем клубе задротов. Лукас, скажи уже, что там было! — Я не практиковал азбуку морзе сто лет, — тут же начал оправдываться Лукас. — Я сам не уверен, что услышал постукивания правильно! Уилл сглотнул, и взгляд Майка невольно переключился с Дастина и цветов обратно на него. Уилл ничего не сказал. Майк и не был уверен, что выдержит, если он что-нибудь скажет. По линии его плеч пробежала лёгкая и почти незаметная дрожь, если не знать, куда смотреть. И на Майка он не смотрел. Он следил за остальными. В его глазах плясал какой-то истерический огонёк, будто он молча бросал вызов любому, кто рискнёт отобрать валентинку. Мол: «попробуйте, нападайте. Посмотрим, чем это для вас закончится». Макс раздражалась всё сильнее, потому что никто не двигался с места. Она не видела того, что видел Майк. Не видела, как сейчас выглядел Уилл. Майк никак не мог перестать смотреть на приоткрытые губы Уилла, на то, как быстро вздымалась и опускалась его грудь, будто он только что пробежал марафон. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «интересно, а он сам выглядит таким же ошарашенным?» Воспоминание о том дне, когда он заказывал эти цветы, застряло в горле, словно кость. — Ну это же была твоя фишка, разве нет, Дастин? — Макс переключилась на человека, который хотя бы теоретически мог ответить на её вопросы. — Как тебе показалось, что там было? Что там такого ужасного написано, что Уилл не даёт нам посмотреть? На лице Дастина появилось выражение мрачной решимости. Такое бывает у человека, который собирается сделать что-то очень тупое, прекрасно это понимает, но всё равно не может остановиться. Он внимательно наблюдал за Уиллом, явно прикидывая варианты развития событий, а потом их взгляды с Майком встретились. И Майку показалось, что ему прострелили грудь. В глазах Дастина промелькнуло что-то нечитаемое. Майк перестал дышать. Шум столовой превратился в бессмысленный треск где-то на фоне. Майк только сейчас осознал, что сам не произносил ни слова уже несколько минут. Уилл по-прежнему не смотрел на него. И Майк не знал, хорошо это или плохо. Дастин глубоко вдохнул, явно собираясь что-то сказать, но в этот момент… — Не надо. Майк вздрогнул, а вся компания разом повернулась к Уиллу. Он всё ещё сидел с раскрасневшимся лицом и широко распахнутыми глазами. — В смысле — не надо? — спросил Лукас, разрываясь между тревогой и любопытством. — Что-то случилось? Макс, как обычно, совершенно не умела понимать намёки. — Там всё настолько стрёмно? Да что она вообще могла написать, если ради тебя выучила азбуку морзе? — выпалила она. — Да не в этом дело… Просто… — Уилл раздражённо выдохнул. — Это азбука морзе. Вам… вам не обязательно знать, что там написано, ясно? Просто… хватит спрашивать. Дастин, я не знаю, что именно ты услышал, но просто не надо. А потом мир остановился. Потому что взгляд Уилла вдруг метнулся прямо к Майку. — Это было хорошо. Из горла Майка вырвался какой-то жалкий звук, почти всхлип, прежде чем он успел его задавить. В ответ глаза Уилла стали ещё шире, хотя Майк был уверен, что это физически невозможно. А потом на него смотрели уже все. Не только Дастин. Не только Уилл. Вообще все. — Уилер знает азбуку Морзе? — слишком громко спросила Макс. Блять. — И что ты услышал? Ну давай, рассказывай! Давай же! Майка бросило в жар. По лбу выступил пот, волосы неприятно прилипли к коже, совсем как в разгар июльской духоты. Он чувствовал на себе взгляды каждого за столом, даже не отводя глаз от Уилла, который словно пригвоздил его к месту одним только взглядом. — Макс, — предостерегающе произнёс кто-то. Дастин или Лукас. А может, Майк. Может, вообще Уилл. — Что? Да что происходит-то!? — возмутилась Макс, и на этот раз уже совершенно искренне. — Я вообще нихрена не понимаю! Если кто-то и попытался ей объяснить, Майк этого не услышал. Он вообще больше почти ничего не слышал. Голова кружилась так сильно, что казалось, ещё секунда и он просто грохнется в обморок прямо здесь. Он оказался на ногах раньше, чем понял, что вообще двинулся с места. Поднос остался на столе. Рюкзак тоже. Майк вылетел из столовой так, будто за ним гнался демопёс. По венам грохотала чистая и бурлящая паника. Майк понятия не имел, куда его несут ноги. Его мутило, к горлу подкатывали сухие рвотные спазмы, он лавировал между учениками в коридорах, отчаянно пытаясь добраться хоть куда-нибудь, где можно будет перевести дух и понять, какого, блять, чёрта только что произошло. Единственная причина, по которой он не рванул прямиком в туалет и не выблевал содержимое желудка, заключалась в одном-единственном моменте. Уилл посмотрел на него. И сказал, что открытка хорошая. Эти слова крутились в голове по кругу, снова и снова, переплетаясь с воспоминанием о том, как Уилл почти по-звериному защищал эту дурацкую валентинку. « Это было хорошо». К тому моменту, когда Майк снова начал хоть немного осознавать происходящее вокруг, он уже стоял снаружи школы. Спиной упирался в холодную кирпичную стену, руки были скрещены на животе, а пальцы отчаянно дёргали волосы. Заказывать те цветы было безумно рискованной затеей. Любой человек с хотя бы одной рабочей извилиной догадался бы, кто написал ту открытку. Господи. Как же Майк ненавидел то, во что его превращал день святого валентина. Какой же он идиот. На улице удалось сделать несколько более-менее нормальных вдохов. Впрочем, спокойствие продлилось недолго. Не прошло и минуты, как оглушительный металлический скрежет школьной двери прорезал остатки его паники. За ним мог выйти только один человек. Майк едва успел поднять голову, прежде чем встретился взглядом с безумными ореховыми глазами. И ещё до того, как Уилл открыл рот, Майк уже знал, что тот скажет. — Давай создадим новую партию. Только ты и я? И Майк не знал, что на это ответить. Да ему и не пришлось. Уилл выпустил цветы из рук, и букет упал в траву. Сам он шагнул ближе, ещё ближе, почти вплотную к Майку, который всё ещё стоял, сжавшись в комок. — Майк, — выдохнул Уилл. Его голос дрожал от волнения. — Эти валентинки… Это всё был ты? Майк беспомощно посмотрел на него. У него был только один ответ. — Да. — И слова тут же посыпались одно за другим: — Да. Да, Уилл. Прости. Это всё был я. Всё это время — я. Прости. Уилл, я… Да. Уилл осторожно обхватил его руки своими, заставляя перестать дёргать себя за волосы. В его взгляде светилось неподдельное счастье и облегчение. И ещё что-то, чему Майк никак не мог подобрать название. От этого всего по телу проплывало безумство. — Ты серьёзно? — выдохнул Уилл. — Майк, ты правда… это серьёзно? Скажи, что это правда. Пожалуйста. Майк… это ты написал их все? На губах Уилла медленно расплывалась улыбка. Он разжал скрещённые руки Майка и перехватил их поудобнее. А потом прижал его ладони к своим щекам, позволяя почувствовать, насколько горячим было его лицо. Уилл качнулся ещё ближе. Расстояние между ними стало настолько смешным, что его почти не существовало. — Майк. У Майка сжалось сердце. В теле будто вспыхнул каждый нерв. Тот внутренний голос, который всегда был таким жестоким, надрывался, требуя отступить, сделать шаг назад, убраться отсюда к чёртовой матери. Но вместо этого Майк чуть наклонил голову и подался вперёд. Их губы встретились осторожно и мягко. Так невинно неуверенно. Тепло губ Уилла прожгло насквозь всю панику, весь страх, всю эту бесконечную нервотрёпку. И весь остальной мир рассыпался в пыль. Уилл ощущался под руками Майка как оголённый провод. Отвечал на каждое движение, прижимался в ответ, подстраивался под него. И никогда в жизни Майк не хотел ничего сильнее, чем просто быть рядом с Уиллом. Тяжесть момента наконец рассыпалась тихим выдохом в губы Уилла, и они оба слегка отстранились. Майк дрожал, всё ещё удерживая его в своих руках. — Я серьёзно. Правда серьёзно, — пообещал Майк. Уилл едва дал ему договорить. Обвив его за шею обеими руками, он тут же притянул Майка обратно к себе, словно не мог отпустить его ни на секунду. Ладони Майка скользнули с его лица на талию, мягко прижимая Уилла к кирпичной стене. Совершенно забытые цветы остались валяться где-то под ногами. Они неловко столкнулись носами, но Майку было плевать. Судя по всему, Уиллу тоже. Губы Уилла сами нашли его губы так естественно, будто он делал это уже сотню раз. Будто точно знал, как вытянуть из Майка каждую реакцию одной лишь силой собственной воли. Когда Майк осторожно подался ближе, исследуя его рот, с губ Уилла сорвались тихие и мягкие звуки. Майк провёл языком по его верхней губе, а Уилл в ответ легко прикусил его нижнюю. И Майк окончательно потерялся в этом опьяняющем ощущении по имени Уилл Байерс. До этого Майк целовал лишь одного человека. Но никогда, ни разу, это не ощущалось настолько правильно. Настолько хорошо. Уилл всегда был особенным. И это стало ещё одним доказательством. Только когда обоим стало не хватать воздуха, они наконец заставили себя оторваться друг от друга. Губы были влажными и припухшими от поцелуев, а сами они, прижавшись лбами, тихо хихикали, как самые настоящие дети. Майк понятия не имел, как будет объяснять свою реакцию остальным из партии или почему Уилл вылетел за ним из столовой, будто выполнял какую-то жизненно важную миссию. Возможно, они уже обо всём догадались. Возможно, даже нормально к этому отнесутся. Ну, после того как переварят тот факт, что Майк годами безнадёжно сох по Уиллу. Макс его за такое точно убьёт. Но одно Майк знал наверняка: Уилл был рядом. И не ненавидел его. Если честно, этого было достаточно, чтобы всё стало хорошо. Любовь, как понял Майк, никогда не предназначалась для того, чтобы её можно было полностью высказать словами. Она была риском, биением пульса в дрожащих пальцах. Той тихой настойчивостью на площадке, где лучшим поступком в его жизни оказалось простое предложение дружить. Майкл Уилер никогда не стал бы говорить о родственных душах. И всё же Уильям Байерс был единственной второй половинкой, которая ему когда-либо могла понадобиться. Любовь — это не леденящий душу приговор. Не общественное ожидание, завёрнутое в вежливые улыбки и красивые слова. Любовь… это когда тебя по-настоящему знают. Это не обвинение, а разрешение быть увиденным. И, может быть, только может быть, его сочинение по английскому о «Пире» Платона окажется не таким убийственно скучным, как ему казалось раньше.