If I saw him, I'd still kiss him

***

В студии пахло пылью, кофе и старым деревом — тем самым, из которого сделаны бессмертные пианино в бюджетных репетиционных точках. Этот запах въедался в одежду намертво, и Кейго давно смирился с тем, что все его толстовки рано или поздно начинают пахнуть ностальгией по чужим мелодиям. Он сидел прямо на полу, скрестив ноги, потому что стул куда-то утащил Токоями — кажется, чтобы положить на него свои бесконечные синтезаторные платы и прочую электронную требуху, в которой Кейго понимал примерно нихрена. Дефицит сидений был очевиден — один единственный диван был завален нераспроданными плакатами, зарисовками текстов, просто каракулями, банками от энергетиков и консервированного кофе и одним сломанным смычком. Стоило бы убраться, но после всего, что нагрянуло на Таками за последний, кажется. год, он понимает, что ему просто лень. И пока группа не возмущается, можно забить. Тем более Джин обещал притащить пару кресло-мешков, которые он благополучно «одолжил» с какой-то точки, на которой он волонтерил. Ну а сейчас перед Кейго на полу валялся мятый листок с текстом. Буквы скакали, строчки не выстраивались в то, что можно было бы назвать песней. Скорее, это походило на крик души, который притворялся поэзией, но забыл причесаться и почистить зубы. «Просто уходи, я не хочу тебя вспоминать.» Нет, банально. Господи, какая банальщина. И слишком не в его стиле. Вообще. Просто депрессняк депрессней. Кейго смял листок в кулаке и бросил его в сторону мусорной корзины. Бумажный комок ударился о край и жалко отскочил на пол, присоединившись к кладбищу таких же неудавшихся текстов. Когда они в последний раз выносили мусор? — Ты же понимаешь, что уборщица тебя проклянет? — раздался голос от двери.

Кейго даже не поднял головы. Он узнал бы этот тон из тысячи — Руми умела появляться бесшумно, как чёртов спецназовец, и начинать разговор с претензии, даже если на самом деле ей было плевать на уборщицу, мусор и, возможно, всё человечество в целом. Такой была вся она — заядлый отшельник, но с характером. Маленькая ходячая взрывчатка. И продюсер из нее выходил просто от Бога. Ведь даже если она и не особо любила брать на себя большую ответственность не нужного общения, связей в музыкальной индустрии у нее было много. Может поэтому сейчас The Hawks набрали около миллиона слушателей в спотифай. — Я заплачу ей отдельно, — буркнул он, всё ещё глядя в пол. — У меня в райдере будет пункт «не выносить мозг за мусор». Хотя, всё равно последнее время за нее делаем работу мы. — В твоём райдере три пункта: вода без газа, зелёный чай и чтобы никто не смотрел тебе в глаза первые полчаса после саундчека. — она приподняла брови, прямо пропиливая его взглядом. А он смог лишь ухмыльнуться и важно выставить ей указательный палец вверх, с умным видом поправляя: — Четыре. Ещё влажные салфетки. Без отдушек. Руми хмыкнула и прошла внутрь. Она всегда двигалась так, будто каждое помещение принадлежало лично ей, даже если это была обшарпанная студия с подозрительным пятном на потолке. Кейго слышал, как легко она шагает — не смотря на свою важность женщина чуть припрыгивала, Джин из-за этого сравнивал ее с кроликом. Хотя Руми Усагияма была женщиной, которая могла бы продать лёд эскимосам, а заодно убедить их, что лёд этот — эксклюзивный мерч с автографом. Она и Кейго создала. The Hawks. Птичку в золотой клетке, которая сама не заметила, как научилась петь на заказ. Ладно, на самом деле она просто увидела его скромные каверы в тиктоке и решила, что именно такая молодая кровь ей и нужна, а Кейго просто действительно понял, что после консерватории ему путь только обратно играть в метро, остальные перспективы не привлекали. Так что он решил не терять шанс и согласился на этот проект. Кейго наконец поднял на женщину взгляд. Руми стояла, скрестив руки на груди, и разглядывала его с тем самым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Черт, она либо что-то задумала с развитием концепта, либо уже что-то сделала, например договорилась на какой-то корпоратив или типа того. Они, в последнее время, часто выступали на пати у богатеньких и Кейго это уже так надоело, что он готов был зарыться головой хоть в сраный ламинат под его задницей. Естественно Руми никогда не интересовалась надо ли ему это вообще. — Ты выглядишь как дерьмо, — сообщила она. — Спасибо. Я старался. Всю ночь корпел над текстом, который всё равно никуда не годится, так что дерьмо — это комплимент. — он закатил глаза и махнул рукой на внушительную кучку идентичных шариков из бумаги у мусорки. — Я серьёзно. Мешки под глазами такие, что туда можно складывать продукты на неделю. Ты когда в последний раз выходил на улицу не для того, чтобы доехать от дома до студии и обратно? Кейго задумался. Честно задумался. Позавчера он выходил в круглосуточный магазин за сигаретами. Или это было три дня назад? Время в студии текло странно — оно то растягивалось в бесконечную резину, когда не шла работа, то пролетало как сумасшедшее, когда удавалось поймать волну. Но волну он не ловил уже недели две, а может, и три. Он не считал. Считать дни — это для тех, у кого есть расписание, а у него был только бесконечный вой в голове, который нужно было во что-то облечь. Иначе его утянут либо татуированные руки в пучину рефлексии, либо подкаченные и загорелые, смотря что больная голова сама решит выкинуть. Или, будет ли играть радио. Кейго по итогу соврал. — Выходил. Руми не дура. Она лишь цокнула и брезгливо отодвинула гору бумажек с ручки дивана, юркая на него и отбрасывая белоснежные волосы с плеч. — Ладно, слушай сюда, Таками. Вернее, слушай, мой дорогой Хоукс, потому что говорить я буду с тобой как продюсер с артистом. И вопрос будет серьёзный. Она выдержала паузу, видимо, чтобы он проникся моментом. Кейго вздохнул и потянулся за пачкой сигарет, лежащей на усилителе. Электронные одноразки закончились, а в ближайшем магазине не было его любимого вкуса, приходилось давиться этим. Из-за привычки. Руми выхватила пачку у него из-под носа быстрее, чем он успел моргнуть. — Не дыми здесь. Дышать нечем и так. Открой окно лучше. — Окно не открывается. Его закрасили намертво ещё когда мамонты по улицам шлепали. — Замечательно. Тогда просто слушай. Ты не давал живых концертов почти год. Кейго моргнул. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Он начинал конкретно возмущаться. — Не. Погоди. Издеваешься? А все эти корпоративы ну сами как-то выпали, да? А еще стрим-. — Брось, это нельзя назвать концертом. На корпоративах ты пел только по три-четыре песни. А весь стрим ты сидел в своей берлоге, пил кофе, спел каверы какие-то, даже не свои песни и наиграл мелодию. А потом тупо болтал с чатом. Двадцать три тысячи просмотров, конечно, хорошо, но это донат-стрим, а не выступление, Кейго. Он поморщился. Ненавидел, когда она была права. А она была права почти всегда, и это бесило больше всего. — Я работаю над материалом, — попытался он уйти в защиту, но голос прозвучал жалко даже для него самого. — Хороший альбом не пишется за неделю. Мы обещали им выпустить что-то новое пол года назад, осталась заглавка и вот тогда-. — Это не повод забивать на живые выступления! Бля, птица, тебе даже в директ уже строчат по поводу того, когда будут концерты. Конечно у нас прорыв по прослушиванию, но я уверяю, сейчас многие уверены, что ты тупо вот вот закончишь карьеру. — Глупо, соц сети я так то активно веду. — Сторисы и посты с видом из окна и фотками с банками этого дрянного Max — это не контент, это крик о помощи. Кейго, послушай… — Руми подалась вперёд, и её голос вдруг потерял свою обычную колкость. — Я не просто так это говорю. Я вижу, что с тобой что-то происходит. Ты не спишь. Ты почти не ешь нормально, если судить по тому, что приносит Джиро. Ты сидишь здесь круглыми сутками и пишешь тексты, которые потом рвёшь. Прошел почти год, вдумайся, а ты будто и не выходил из того пиздеца. Может, я чего-то не знаю? Кейго отвёл взгляд. Разговор сворачивал не в ту сторону. В слишком личную. В ту, где нужно было что-то объяснять, а объяснять он не хотел. Не мог. Все слова, которые у него были, уходили в тексты — даже те, что он потом комкал и выбрасывал в корзину. И все эмоции тоже оказывались в корзине. Оказалось, раньше ему говорили такую простую истину. Он никогда не умел четко понимать, чего действительно хочет и что действительно испытывает, но когда это вливалось в тексты — было легко. Однако сейчас приходилось вести диалог. Защищаться, ведь на него явно нападали с нежелательной темой — Я не самоубийца, ты бы всё равно меня спалила. И в целом, вообще-то, я в порядке, — сказал он, и это прозвучало до отвращения фальшиво. Так фальшиво, что он сам поморщился. В слова о том, что Кейго не самоубийца Руми поверила. На остальное она лишь обреченно помотала головой, явно не собираясь больше давить на это. За это Таками ее и уважал — она хоть и назойливая, но знает, где нужно остановиться. Так что даже если она там всё-таки что-то придумала, это вряд ли коснется его личной жизни. — Конечно, в порядке. Я тоже в порядке. Мы все в порядке. — Руми вздохнула. — Слушай, я как твой продюсер и как твой друг — да, представь себе, я ещё и друг, хотя иногда ты меня бесишь — я договорилась. Она действительно что-то, сука, удумала. Внутри у Кейго что-то ёкнуло и провалилось в район желудка. «Договорилась» на языке Руми означало, что выбора у него практически нет. Вернее, формально он был, но на практике она уже всё решила, организовала, подписала и, возможно, даже аванс получила. И судя по тому, о чем был их диалог до того, как обрел личную окраску…. — О чём договорилась? — спросил он тихо, хотя уже знал ответ. — О фестивале. Sunrise Fields. Знаешь такой? Кейго знал. Это был один из крупнейших выездных фестивалей. Три дня. Палаточный лагерь для зрителей. Для артистов, слава богу, домики, а не палатки. Несколько сцен, работающих одновременно. Маркет с дурацкими хендмейд-свечками и футболками с принтами. Йога по утрам. Детские площадки — господи, на рок-фестивале, где в три часа ночи кто-то обязательно будет блевать в кустах, ведь бар-зоны определенно и точно работают круглосуточно. Автограф-сессии. Спортивные активности. Куча партнеров, такие фестивали зачастую коммерческие. А еще толпа. Огромная, шумная, потная, восторженная толпа, которая будет смотреть на него и ждать, что Он — The Hawks — выйдет и будет тем самым парнем. Тем, кто улыбается на камеру. Кто дерзко шутит. Кто прыгает по сцене так, будто она принадлежит ему. Кто пьёт со сцены что-то из бутылки — по факту холодный чай, но все думают, что виски. Кто общается с залом так, будто каждый зритель — его лучший друг, с которым они сто лет не виделись, и вот наконец встретились и сейчас будет самая крутая вечеринка. Только вот это был не Кейго. Это был The Hawks. И Кейго с каждым гребанным провалом в жизни было все труднее им становиться. — Это выездной фестиваль, — продолжала Руми, явно заметив его реакцию, но решив не акцентировать на ней внимание. — Выступление в субботу вечером, в прайм-тайм. Вообще, тебя так то именно звали выступать, поэтому ты — хедлайнер одной из сцен. Ну, почти хедлайнер. Второй по значимости. Сцена «Гроза», это новая основная площадка у них. Звук там отличный, техника вся свежая, световое шоу обещают такое, что мало не покажется. Я посмотрела сетку — ты будешь выступать перед LoV… ну, знаешь, эти панк-альтернативщики. У них сейчас альбом новый вышел, все уши прожужжали. Кейго дёрнулся. Едва заметно. Просто пальцы чуть сильнее сжали край толстовки. LoV. Он знал их. Конечно, знал. Кто сейчас не знал эту чёртову группу, которая выстрелила буквально из ниоткуда и за пару лет стала одним из главных имён на альтернативной сцене? И, конечно, он знал, кто у них фронтмен. Знал слишком хорошо. Знал так, что запрещал себе об этом думать. — Интересный выбор для постановки, у нас совершенно разные стили — как-то задумчиво протянул Кейго, нахмурившись и почесав подбородок. — Стили пересекаются, ты сам говорил, что твой последний материал уходит ближе к гаражному звучанию. И вообще, на фестивалях все играют вперемешку, это и есть кайф. Зрители не заморачиваются по жанрам, они хотят эмоций. А ты умеешь давать эмоции, когда выходишь на сцену. Последняя фраза прозвучала как укол. Когда выходишь на сцену. Не «когда поёшь». Не «когда пишешь». Именно «когда выходишь». Опять подвязка на образ, божечки, одна мысль о том, что ему опять придется напяливать на себя эту маску ветряного весельчака иррационально пугало. Что странно, в начале карьеры он находил в этом единственное спасение. — Я не уверен, что готов, — сказал он. — А когда ты вообще бываешь готов? — Руми всплеснула руками. Чуть не свалилась с дивана, но удержалась. — Кейго, милый, посмотри правде в глаза. Ты никогда не чувствуешь себя готовым. Перед первым своим концертом ты сидел в гримёрке и повторял, что всё отменишь, что это ошибка, что тебя освистают. Помнишь? А потом вышел и порвал зал. Перед записью первого альбома ты две недели не спал, потому что тебе казалось, что материал сырой. Альбом взял платину. Перед прошлым туром у тебя была паническая атака прямо в такси по пути в аэропорт, и что? Тур прошёл с аншлагами. Ты всегда сомневаешься, это часть твоего процесса, но ты всегда справляешься. Та просто вспомни как тебя блин по итоге прет каждый раз! — Это другое. — Что другое? Кейго замолчал. Как объяснить, что каждое выступление высасывает из него жизнь? Тем более сейчас, когда в рутине теряется всё желание не то что творить, а именно жить. Что образ The Hawks — это маска, которая с каждым разом прирастает к лицу всё сильнее, и он уже почти забыл, какое у него самого лицо под ней? Что общение с фанатами после концерта — это, конечно, мило и важно, но каждый раз, когда кто-то смотрит на него с обожанием и говорит, как его музыка помогла им пережить трудные времена, он чувствует только пустоту и усталость? Потому что он отдал им всё, что у него было, и теперь внутри ничего не осталось. Вообще ничего. И как наполнять этот резервуар заново, он не знает. Ему бы к психологу. Давно пора. Лет пять как пора, если честно. А он вместо этого сидит в прокуренной студии, пьёт холодный кофе и воюет с текстом, который никогда не станет песней. — Это другое, — повторил он. — Сейчас… я не в форме. Я не готов. Я не знаю, что им дать. — Им не надо ничего особенного. Им надо просто увидеть тебя. Услышать те песни, что уже есть. Ты можешь спеть старый материал, новый альбом никто не ждёт прямо сейчас. Просто напомни о себе. — Я не хочу петь старый материал. Он… не актуальный. Я уже не тот, кто его писал. Руми спрыгнула с ручки дивана. Подошла к нему ближе. Присела на корточки прямо перед ним. Взяла его за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. — Слушай меня внимательно, птичка моя ненаглядная. Ты берешь свою сопливую задницу в свои руки и начинаешь готовить программу для феста. Ты так и зачахнешь тут, если не выйдешь хоть раз на сцену. Уж поверь моим словам, именно этого тебе и не хватает, так что переставай ныть. Ты пока не переступишь через себя, ничего годного не сделаешь. И вообще, так-как ты хедлайнер, тебе и гонорар выпишут. — Гонорар? — Кейго усмехнулся. — Ты пытаешься меня купить? — Пытаюсь. И что? Не работает? Он вздохнул. Отодвинул её руку от своего лица, но аккуратно, почти нежно. Отвел взгляд и повел плечами. Речь его даже вдохновила. Руми была грубой, конечно, но именно это отсутствие сюсюканье пробуждало в нем что-то. живое. Желание действительно побороться за свое право на существование в мире музыки. Он действительно не был то никогда хлюпиком, и понимал, что сейчас просто пинал чаи весь этот непростительный год. Усагияма была чертовски права, он просто напросто зачах. Хотя страх опять потеряться в своем образе никуда не ушел. — Дело не в деньгах. Ты же знаешь. — Знаю. Но деньги — это хороший аргумент за то, чтобы хотя бы попробовать. Если тебя они не растопят, то давай так — твоя команда тоже хочет выступить. Ты о них подумал? Кейго замер. О команде он, честно говоря, в последние дни думал меньше всего. Токоями, вечно копающийся в своих синтезаторах. Джиро, которая заходила в студию как к себе домой и всегда приносила еду, зная, что он опять забыл поесть. А после сидела и набрасывала бас на свои личные сочинения. Она была девочкой гением. С ней Кейго познакомился собственно благодаря Токоями. Парень брал когда-то уроки по сольфеджио у Таками, когда блондин еще учился в консерватории. И когда на одном из уроков Кейго обмолвился, что хочет начать карьеру музыканта, но ему бы бенд для выступления с живой музыкой, Фумикаге предложил свою кандидатуру. Он тоже умный и талантливый парень, правда со своими странностями и некой замкнутостью. Но добрым сердцем. Кьека и Фумикаге были для Кейго почти как сестра и брат. А еще с ними был Джин — по своему безумный барабанщик, который, кажется, вообще никогда не уставал и мог репетировать сутки напролёт. С ним Кейго познакомился в метро, когда его привычное место для игры на скрипке оказалось занято. Из мужчины, он явно был старше Таками, просто перла энергия, которая цепляла. Так он и предложил невзначай Бубайгаваре играть вместе. Они все… они были не просто музыкантами на подхвате. Они стали чем-то вроде опоры. Сами того не зная. Просто потому что были рядом, делали своё дело, не задавали лишних вопросов и иногда, как Джиро, молча ставили перед ним контейнер с домашней едой, заботливо подписанный «Съешь, а то сдохнешь». Даже стало тошно от себя — Кейго то для них мало чего сделал. — Они хотят выступить? — спросил он тихо. — Спроси у них сам, — Руми кивнула в сторону двери. — Они вообще-то тут, ждут, пока я закончу тебя обрабатывать. Я позвала их для моральной поддержки. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Ребята, заходите! Дверь открылась быстрее, чем Кейго успел возмутиться. Первым вошёл Фумикаге Токоями — со своим вечно мрачным выражением лица и наушниками, болтающимися на шее. За ним Кёко Джиро, которая тут же упёрла руки в бока и оглядела студию с видом санитарного инспектора. Последним ввалился Джин Бубайгавара — шумный, лохматый, с неизменной дурацкой улыбкой на пол-лица. — Кейго, тут такое дело, — начал Джин, не дожидаясь предисловий. — Мы реально хотим на этот фест. Я уже посмотрел их райдер. Там офигенная ударная установка. Я хочу на ней поиграть. Это буквально моя мечта. — Я хочу, чтобы люди услышали, что мы можем, — более сдержанно добавила Джиро. — Мы репетируем, мы пишем, мы что-то делаем, но без концертов это всё… неполноценно. Музыка должна звучать для кого-то, кроме нас самих. Ты сам так говорил. Токоями промолчал. Он просто стоял и смотрел на Кейго своими тёмными глазами, в которых читалось что-то среднее между поддержкой и укором. Токоями вообще был мастером невербального общения. Кейго иногда казалось, что тот может передавать целые предложения одним взглядом. И это ему определенно нравилось больше пустословия, хотя он не мог назвать себя не болтливым. — Вы все сговорились, — констатировал Кейго. — Да, — хором ответили все, включая Руми. Он снова вздохнул. Посмотрел на мятый листок, отскочивший от корзины. На пианино в углу, покрытое пылью. На свои руки, которые дрожали, если не выпить вовремя кофе. Или чего покрепче. Хотя покрепче он старался не пить. Совсем. Из принципа. Слишком много воспоминаний было связано с запахом спирта и тем, как он смешивается с запахом пота и дешёвых колонок. Маленькая минута рефлексии под напором уже не только Руми, но и в целом всех самых важных людей в его жизни заставила собраться. Он сделает это. Даже если не ради себя, то ради них. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Допустим. Я подумаю. — Отлично! — Руми тут же выпрямилась и, кажется, даже стала выше ростом от удовлетворения. — Я пришлю тебе на почту все детали. Сет-лист обсудим завтра. Фестиваль через пару месяцев, и я хочу, чтобы к моменту выезда ты был похож на человека, а не на привидение, которое неделю не ело. — Да я соберусь, — его голос звучал на удивление уверенно, он сам не ожидал. — Просто хорош на меня давить, может тогда я буду уже как зомби. — Хм, зомби лучше приведения, но нам всё еще нужен человек, — пожала плечами Руми, направляясь к выходу. — Я просто даю тебе фору, чтобы ты привык к мысли. И да, Токоями, забери свои платы с этого несчастного стула, я чуть не села на них. Джин, прекрати трогать микрофон, он не твой. Джиро, детка, проконтролируй, чтобы этот пернатый хотя бы поел нормально до вечера. Всё, я позвоню. И она исчезла так же стремительно, как появилась. В студии повисла тишина. Токоями молча направился к своим платам, аккуратно, почти медитативно собирая их обратно в специальный кофр. Джин, которого только что отчитали, уже переключился на барабанные палочки и теперь выстукивал какой-то ритм по своим коленям и бормоча что-то под нос. Джиро смотрела на Кейго, и в её взгляде читалось слишком много. Слишком много понимания, которого он не заслуживал, и слишком много сочувствия, которого он не просил. — Ты правда в порядке? — спросила она негромко. — Я в порядке, — ответил Кейго, ухмыльнувшись. — Правда. Такого затупа больше не будет. Полагаю, теперь мы будем опять батрачить. На этот раз это прозвучало действительно уверенно. Или ему просто хотелось так думать. Потому что, если честно, он даже самому себе не мог объяснить, почему мысль о фестивале вызывает в нём такой парализующий ужас. Это же просто сцена. Просто люди. Просто музыка. Он делал это сотни раз. Он умел это делать лучше многих. Так почему сейчас внутри всё сжимается в тугой комок, а дыхание перехватывает? Он знал ответ. Знал, но не хотел его признавать. Он просто сдулся после гребанного расставания, переставая замечать всё вокруг себя. Просто замкнулчя и потерялся в рутине, от монотонности которой было тошно. Будто нестабильность, синяки и холодный взгляд были более оживляющими, чем рев толпы и приятная усталость после часового скакания на сцене. Он сделал выбор не в ту сторону, забыв о тос, что ему нравится по настоящему, хотя он и никогда не мечтал о карьере солиста группы. Но говорить об этом вслух он не собирался. Поэтому он просто поднялся с пола, отряхнул джинсы, подошёл к мусорной корзине и подобрал с пола смятый листок. Развернул его. Перечитал корявые строчки. «Просто уходи, я не хочу тебя вспоминать.» Может, и правда не такая уж банальщина. Может, если поменять пару строчек… Он ринулся к карандашу, перечеркивая всё и записывая заново. «Просто проваливай, я не хочу разговаривать.» Так лучше. Текст попер, может, даже, к фестивалю он наклепает новый материал… — Кейго, — Токоями вдруг подал голос, не отрываясь от своих плат, но отвлекая Кейго от потока. — Ты помнишь, что на этом фестивале будет LoV? Вопрос был задан слишком небрежно. Слишком осторожно. Так, как спрашивают о чём-то, что может взорваться в руках. — Помню, — сказал Кейго и сам удивился, как ровно прозвучал его голос. — Руми только что сказала. — Просто… ты и их солист… вы же вроде когда-то… — Это было давно. Мы были детьми. С тех пор прошло больше десяти лет, Фумикаге. Я даже не уверен, что он меня помнит. Кейго не помнит при каких обстоятельствах случайно обмолвился об этом Токоями, но помнит что паренек не равнодушен к этой группе. Может поэтому когда-то, еще в консерватории, у него с языка слетело. что он знаком с солистом этой группы. Просто чтобы хоть кому-то рассказать то, что долгим и тяжелым грузом висит у него на душе. Даже спустя длительное время и новые отношения. Токоями промолчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Кейго знал, что он не верит. Да и сам Кейго не верил в то, что только что сказал. Потому что можно забыть адрес квартиры, где жил в детстве, можно забыть лицо учительницы, можно забыть, что ел на завтрак три дня назад. Но нельзя забыть человека, который был твоим миром, который держал тебя за руку, когда ты боялся. Ради которого ты стоял в холодном переходе метро, собирая мелочь в скрипичный футляр, ради которого ты спорил с учителями в музыкальной школе, ради которого из всех тяжких старался выглядеть опрятно и не подавать виду о положении семьи. Ради которого ты просто делал всё. Даже написал первую песню. Кейго мотнул головой, отгоняя ненужные воспоминания. Не сейчас. Сейчас есть дела поважнее. Например, придумать, как выжить на чёртовом фестивале. Ну и остальные мелочи по типу сета, назначения репетиций, разбирательством как и где вообще всё будет проходить. — Ладно, народ, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, почти весело. И всё-таки немного он и воодушевился. — Раз мы едем, надо готовиться. Джиро, ты говорила, у тебя есть идеи по аранжировке на что-то мощное. Щас допишу текст и наложим, по моему сюда это пойдет. Джин, прекрати стучать по коленям, ты уже пять разных ритмов сменил, выбери один. Токоями, готовь установки. И. спасибо вам.

***

Оставшиеся месяца до фестиваля пронеслись быстро. Слишком быстро. Кейго не заметил, как наступил день отъезда. Он всё это время провёл в той же студии, но теперь — не в одиночестве, а с командой. И не в позе креветки над текстами, а в постоянном движении. В него будто вдохнули вторую жизнь, и медленно но верно он всё-таки начал опять расцветать. Они репетировали. Много. До хрипоты. До боли в пальцах. До того состояния, когда музыка перестаёт быть музыкой и становится просто набором звуков, но потом вдруг снова собирается во что-то осмысленное. Сет-лист утвердили такой: семь песен. Четыре старых, проверенных хита, которые фанаты знали наизусть. Две — с последнего альбома, которые он ещё ни разу не исполнял вживую, но они уже успели выстрелить, так что пора бы. И один новый трек. Тот самый, над которым он бился последние месяцы. Он всё-таки дописал его. Вернее, не дописал — переписал с нуля, оставив от первоначальной задумки только одну строчку про «проваливай» и завязывая уже на этом весь смысл этой песни. Получилось мрачно, нервно, с рваным ритмом и почти криком в припеве. Зато и как-то о свежем расстовании получилось выговориться. Джиро сказала, что это лучшее, что он написал за последние два года. Токоями промолчал, но одобрительно кивнул. А Джин просто выбил такой ритм, что у Кейго заложило уши. «Просто проваливай» — так он назвал трек, в целом, не заморачиваясь вообще. А смылс? Пафосно, конечно, но он имел право на пафос. Это второе имя его образа. И вот теперь они ехали. Микроавтобус, набитый оборудованием, чемоданами и музыкантами, трясся по просёлочной дороге куда-то в глубь страны, где, по словам Руми, раскинулось огромное поле, превращённое в рай для меломанов. За окном мелькали деревья, поля, редкие дома. Солнце пекло нещадно, и кондиционер в автобусе еле справлялся. Руми сидела впереди и что-то непрерывно обсуждала по телефону — организационные моменты, логистику, чей-то райдер, срочно понадобившийся дополнительный монитор для какой-то другой группы. Джин спал, привалившись головой к кофру с барабанами. Токоями читал книгу. Джиро сидела рядом с Кейго и молча смотрела в окно. — Волнуешься? — спросила она, не поворачивая головы. — Немного. — Врёшь. — Ну, сильно. Действительно, трепещущая тревога не покидала его, но в последнее время он выливал ее в текст, в репетиции, во что-то, где она находила место и не беспокоила его, пока он не оставался наедине с собой. Пока мозги его были заняты другим. Она хмыкнула. Достала из кармана леденец и протянула ему — жест, ставший уже привычным за последние дни. Кейго взял. Развернул. Мятный. Спасибо, хоть не клубничный. — Это нормально, — сказала Джиро. — Я тоже волнуюсь. Мы тут все, типа, неопытные. Кроме тебя. Ты у нас звезда. — Пф, заливай, с твоим портфолио ты опытнее всех нас вместе взятых. — Я тоже звезда, но я пытаюсь тебя поддержать, сделай вид, что это работает, пожалуйста. Кейго слегка посмеялся, глупо улыбнувшись. Это действительно сработало, ведь после Кьека увлекла его в беседу по поводу нынешних цен на кофе, что Таками готов всегда с радостью осудить. Голова теперь не так забита тупыми мыслями. Автобус замедлил ход. Впереди показались ворота с огромной вывеской: «Sunrise Fields. Добро пожаловать». За воротами уже виднелись ряды палаток, сцены в отдалении, флаги, шатры, люди с браслетами на запястьях. Бас какой-то из сцен уже был слышен тут. Фестиваль жил своей жизнью, гудел, дышал, и Кейго почувствовал, как внутри всё сжимается в привычный тугой узел. — Приехали, — сказала Руми, наконец оторвавшись от телефона. — Выгружаемся. Домик номер двенадцать. Отдельный. С душем. Я расстаралась. — Спасибо, мамочка, — Кейго отправил ей воздушный поцелуй, который Руми поймала, прилепив себе на щеку. — Не язви. И не кури на территории домика, там пожарная сигнализация. Всё, пошли. Они выгрузились. Кейго ступил на траву, и мир вокруг вдруг стал каким-то слишком ярким, слишком громким, слишком живым. Где-то вдалеке всё-ещё играла музыка — неразборчивая, басы долбили по ушам, гитара выла. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Пахло едой из фуд-корта, и дымом от костра, и свежескошенной травой, и ещё чем-то неуловимым — тем самым запахом фестиваля, который не спутаешь ни с чем. Кейго вдохнул. Выдохнул. Посмотрел на своих ребят. Джиро уже тащила чехол с гитарой. Токоями, как всегда невозмутимый, нёс своё оборудование. Джин потягивался, радуясь возможности размяться после долгой дороги. Руми уже куда-то мчалась — решать очередной организационный вопрос. — Ну что, Кейго, — сказал он себе под нос, подхватывая сумку. — Пора навести шуму.