If I saw him, I'd still kiss him

2. Hear the world cheer when my heart stops Фестиваль жил. Он дышал, звенел, вибрировал под ногами, даже когда Кейго просто стоял на месте. Это было как огромное живое существо, раскинувшееся на поле, — с венами тропинок, по которым текли люди, с пульсом басов, доносящихся сразу отовсюду, с дыханием ветра, приносящего запахи еды, пота, травы и ещё чего-то неуловимо-праздничного, чему нет названия. Особая атмосфера открытости витала вокруг, впитываясь не то что в одежду, в кожу и в волосы, по самые органы. И невольно ты сам начинаешь открываться, чувствуя себя на своем месте, чувствуя как всем плевать как ты выглядишь и какой у тебя статус. Вот это — то, за что Кейго любил такие мероприятия. Он вышел из домика около шести вечера. Его выступление было назначено на восемь — самое золотое время, когда солнце уже начинает сползать к горизонту, но ещё не темнеет, когда воздух из дневного пекла превращается в приятную вечернюю прохладу, а люди уже достаточно выпили, чтобы расслабиться, но ещё не настолько, чтобы вырубиться лицом в траву. Прайм-тайм. Руми знала своё дело. До выхода оставалось два часа, но Кейго нужно было это время, чтобы привыкнуть. Чтобы впитать атмосферу до конца. Чтобы перестать чувствовать себя неуместным на этом празднике жизни, где все, кажется, знали, зачем они здесь, а он — нет. Просто расслабиться наконец, собственно говоря. Вокруг кипела жизнь. Справа расположился маркет — бесконечные ряды палаток, где продавали всё, от виниловых пластинок редких групп до вязаных носков с узорами в виде гитар. Какая-то девушка с дредами и тоннелями в ушах торговала украшениями из проволоки и бисера. Парень с татуировкой на пол-лица разливал домашний лимонад из огромных стеклянных бутылей. Старушка — настоящая бабушка, в платочке и с вязанием в руках — продавала варенье. Варенье, мать его, на альтернативном-фестивале! Кейго чуть не рассмеялся, представив, как какой-нибудь брутальный металлист покупает у неё баночку клубничного и потом мажет на хлеб, сидя в палатке в три часа ночи. Что ж, у всех есть свои слабости, совсем не подходящие к внешности. Слева раскинулась зона фуд-корта. Запахи там стояли такие, что желудок Кейго, до этого молчавший, издал жалобный звук. Бургеры, картошка фри, какая-то азиатская лапша в коробочках, кукуруза на гриле, шашлыки, веганские роллы, блинчики с всевозможными вкусами, и — он даже остановился на секунду — огромный стенд с кофе. Настоящим. Сваренным не из пакетика «три в одном», не в алюминиевой банке, а из зёрен, которые перемалывали прямо там. Он подошёл, взял капучино с двойной порцией карамельного сиропа, и девушка-бариста, узнав его (чёрт, кепка не помогла), залилась краской и попросила сфотографироваться. Кейго сфотографировался. Улыбнулся. Сказал «спасибо за кофе». Пошёл дальше, чувствуя, как первая за день улыбка отдаётся в мышцах лица странной легкостью. Может, он постепенно привыкает. Дальше была детская зона — да, та самая, про которую он думал с иронией. Но теперь, глядя на неё, он почувствовал что-то странное. Что-то вроде умиления, смешанного с горечью. Там были батуты, и маленькая сцена, где клоун в разноцветном парике играл на укулеле и пел что-то про дракона. Вокруг сидели дети — кто-то смеялся, кто-то хлопал в такт, одна девочка лет пяти с восторгом смотрела на клоуна, открыв рот и забыв о сахарной вате в руке, которая медленно таяла и капала на траву. Кейго задержался у ограждения. Посмотрел на эту девочку. На её розовые сандалии. На вату, которую она так и не съест, потому что она уже почти полностью стекла ей на пальцы. И что-то внутри него сжалось. Так хорошо, что есть дети, которые живут не ожидая пинка в спину и не прислушиваясь по ночам к странным звукам в комнате родителей. Иногда хочется, что бы все люди жили хорошо, не зная ужаса насилия. Он отвёл взгляд. Пошёл дальше. Сцена «Гроза» нашлась не сразу. Она была в дальнем конце поля, и Кейго понял, почему её так назвали: сцена была оформлена в виде грозового облака, нависающего над зрителями. Железные конструкции, покрашенные в тёмно-серый, причудливые изгибы, напоминающие молнии, и светодиодная подсветка, которая сейчас, днём, была не видна, но Кейго сразу представил, как это будет выглядеть вечером. Гроза. Настоящая чёртова гроза из звука и света. Около сцены уже собирались люди. Сейчас там играла какая-то молодая группа — он не разобрал названия, но звучали они бодро, грязно, с хорошей энергетикой. Ударные долбили так, что земля вибрировала под ногами, гитара выла на высоких, вокалист — лохматый парень в растянутой майке — не столько пел, сколько выкрикивал слова в микрофон, и это странным образом работало. Ободряло. Кейго стоял в стороне и смотрел. На зрителей, которые прыгали перед сценой. На парней и девчонок, которые обнимались, подпевали, качали головами в такт. На флаги, которые они держали, — самодельные, с названиями любимых групп. На то, как мигали огни на пульте звукорежиссёра, и как техники бегали вокруг сцены, что-то подключая, перетаскивая, настраивая. Всё это было таким знакомым. Таким родным. И одновременно — таким чужим. Потому что Кейго смотрел на сцену и не чувствовал ничего. Вообще. Просто пустоту. — Эй, ты чего здесь стоишь? — раздался голос за спиной. Джиро. Она подошла бесшумно (удивительная способность для человека с гитарой в руках) и теперь стояла рядом, прищурившись. — Осматриваюсь, — ответил он. — Врёшь. Ты опять грузишься. Я вижу по лицу. — У меня такое лицо всегда. — Опять врешь. Всегда у тебя лицо очень важного, но веселого дядечеки, а сейчас у тебя лицо человека, который хочет сбежать. Кейго, послушай… — Она помедлила, помялась, подбирая слова. — Ты крутой. Ты реально крутой, я не просто так это говорю. И сегодня вечером ты выйдешь и покажешь им всем. А завтра ты будешь рад, что согласился. Так происходит всегда, помнишь? Кейго помолчал, опять уведя взгляд и задумчиво нахмурившись. —Я не уверен. — Придется стать уверенным. Потому что я знаю, что на сцене ты другой. Я видела записи. Я видела, как ты работаешь с залом. Это магия, Кейго. Ты не понимаешь, потому что ты внутри, а я смотрела со стороны. Ты выходишь — и всё меняется. Он хмыкнул. — Ладно, — сказал он. — Пошли к нашим. У нас саундчек поставлен за час, до выхода. Саундчек прошёл нормально. Техники на «Грозе» оказались толковыми ребятами, всё настроили быстро, звук выстроили такой, что даже в пустом поле (ну, не совсем пустом, там уже толпились зрители у ограждения сцены) каждая нота дышала и летела. Джин пришёл в полный восторг от ударной установки — та самая, «офигенная», как он говорил, — и теперь носился вокруг неё как ребёнок, проверяя каждый барабан, каждую тарелку. Токоями, как обычно, молча подключал свои синтезаторы и что-то колдовал с ноутбуком. Джиро разминала пальцы, и Кейго слышал, как её гитара, даже вполсилы, звучала сочно и плотно. Он сам взял скрипку. Провёл смычком по струнам. Закрыл глаза. Звук отозвался внутри — где-то глубоко, там, где ещё оставалось что-то живое. Это была особая скрипка, старенькая, но явно любимая, еще со школы. Он брал ее только на выступления. И очень по ней соскучился. — Хоукс, проверь микрофон, — крикнул техник. — Раз, два, три. Проверка. Слышно? — Слышно. Добавь гейна чутка. Вот так. Ещё раз. — Раз. Я сказал — раз. Господи, почему здесь так ветрено? — Это не ветер, это твоя паранойя. Всё, отлично, микрофон готов. Кейго кивнул и отошёл в сторону. До выхода оставался час. Час — это не много, но и не мало. Это время, когда уже поздно что-то менять, но ещё можно сойти с ума от нервов. Он знал это состояние. Знал слишком хорошо. Все попытки привыкнуть и успокоиться теперь казались жалким барахтаньем в глубочайшем море, когда тебя подхватило течение, и ты не можешь ничего сделать, кроме как того, что просто тратить силы в пустую. Зайдя в импровизированные кулисы и свернув к шатрам, выделенным под гримерки, он достал телефон. Посмотрел на время. Убрал телефон. Посмотрел на небо, которое начинало окрашиваться в розовые и оранжевые тона. Закат на фестивале — это что-то особенное, что-то, что нельзя передать словами. Солнце висело низко, почти касаясь верхушек палаток, и всё вокруг заливалось золотым светом. Даже лица людей становились красивее. Даже музыка звучала иначе. Всё благотворило ему и шло навстречу, кроме собственных больных мозгов. — Готов? — Руми материализовалась откуда-то сбоку. Она была в приподнятом настроении, почти сияла, хотя Кейго знал, что она провела весь день на ногах, решая бесконечные проблемы. — Нет. — Вот и отлично. Если бы ты сказал «да», я бы забеспокоилась. Кстати, я тут видела кое-кого интересного. — Кого? — спросил он без особого интереса, всё ещё глядя на закат. — LoV, они в той гримерке. — она кивнула в сторону одного из трех шатров, а после многозначительно глянула на Кейго. Кейго напрягся. Теперь шанс встретиться лицом к лицу с прошлым, которое он так старательно в себе давил, был огромен, потому что выйди группа из этой чертовой кулисы. Что-то тревожное защемило под ребрам, но достаточно сильная для девушки рука быстро утянула его в другой шатер, закрывая за ними вход. — Ладно, — сказала она мягко. — Я брала на пробу чурос здесь рядышком, так и не доела. Я знаю что ты ценитель, так что, будешь или нет? — Так уж и быть. Руми усмехнулась, замечая сменившуюся тревогу на обыденный в их общении шуточный сарказм, и одобрительно кивнула, сжав руку Таками, за которую вела его к столику с ее рюкзаком. Их шатер стоял точно за за сценой, пока другие выглядывали из-за нее и тянулись вдоль. Он был большим и обставлен аскетично: зеркало, пара стульев и столов, большая и вместительная вешалка для одежды, колонка, в которой хрипело что-то из плейлиста Джиро. Сама Джиро сидела перед зеркалом и подводила глаза — её сценический макияж всегда был безупречен: чёрные стрелки, немного блёсток, тёмная помада. Токоями, уже полностью собранный, сидел в углу и медитативно перебирал провода — то ли проверял, то ли просто успокаивал нервы. Джин прыгал на месте, разогреваясь, и выглядел при этом как щенок, которого пообещали выгулять. — О, Кейго! — Джин заметил его первым. — Чувак, ты бы видел этих людей! Там реально толпа! Я выглянул — там уже яблоку негде упасть! — Спасибо, Джин. Ты умеешь успокоить. — Да ладно, брось! Это же круто! Чем больше людей — тем громче они будут орать! А чем громче они орать — тем круче мы будем звучать! — Железная логика, — хмыкнула Джиро. — Не поспоришь. Кейго ухмыльнулся и подошёл к вешалке. Его сценический костюм висел там, аккуратно отглаженный (спасибо Руми, которая позаботилась даже об этом). Чёрные джинсы с потёртостями и рваными дырками на коленях. Чёрная рубашка с принтом в виде птичьих перьев, рассыпающихся по воротнику. Тяжёлые ботинки. И главная деталь — куртка. Цвета пшеничного колоса, кожаная, с нашивками в виде крыльев на спине и мехом на подоле и вороте. Пафосно, вызывающе, эпатажно. В этом был весь The Hawks. Он оделся. Посмотрел в зеркало. Оттуда на него глядел парень, которого он знал и не знал одновременно. Слишком яркий. Слишком дерзкий. Слишком уверенный в себе. Не Кейго. Его тень. Его проекция. Его лучшая роль. Грудную клетку сперло заново возвращающимся тревожным предвкушением. — Ребята, — сказал он, не оборачиваясь. — Спасибо, что вы со мной. — О, началось, — Джиро закатила глаза, но улыбнулась. — Не раскисай раньше времени. — Я не раскисаю. Я просто говорю. Вы… короче, я рад, что мы здесь. Всё-таки, давно мы этого не делали. — И мы рады, — Джин хлопнул его по плечу с такой силой, что Кейго чуть не впечатался в зеркало. — Давай, брат! Сделаем это! Токоями ничего не сказал. Он просто встал, взял свой синтезатор и направился к выходу. Проходя мимо Кейго, он на секунду задержался и тихо, почти неслышно, произнёс: — Ты готов. Ты всегда был готов. И вышел. За ним потянулись Джиро и Джин. Кейго остался один в гримёрке. Посмотрел на себя в зеркало в последний раз. Взял скрипку. Провёл пальцами по струнам. — Ладно, Хоукс, — сказал он своему отражению. — Пора порвать всех к чертовой матери. Он вышел из гримёрки, и звук толпы обрушился на него. Не тот, что был раньше — фоновый, размытый, — а направленный. Громкий. Ожидающий. Эти люди ждали его. Они скандировали его имя, перемежая с названиями песен, и топали ногами, и свистели, и хлопали. И этот звук был как стена, в которую нужно было войти. Но пугать он начинал все меньше. Под ложечкой сосало теперь не из-за тревоги, а окончательно только от настоящего предвкушения. Черт, он действительно давно такого не делал. За кулисами было темно и тесно. Техники бегали с фонариками, перекрикивались, передавали последние указания. Руми стояла у самого выхода на сцену и, увидев Кейго с группой, показала большой палец. — Сцена твоя, птичка, — сказала она. — Не опозорь меня. — Я специально упаду в самом начале, а потом сделаю что-то, что бы у меня порвались штаны. — Ау, клюешься? Хорошо, с удовольствием посмотрю на это) Он хотел ответить что-то колкое, но не успел: свет в зале погас, и толпа взревела. Ведущие сделали объявление и… Шоу начиналось. Первыми на сцену вышли Джин и Токоями. Джин сел за установку, и его барабаны глухо зазвучали в тишине — размеренный, нарастающий ритм. К нему присоединился синтезатор Токоями, специальный, с звуковыми эффектами. У них не было трубы или баяна, поэтому Фумикаге любезно заменял с помощью клавиш сразу несколько других музыкантов. Потом вышла Джиро, её гитара вплелась в ритм, и вот тогда свет ударил по глазам. Кейго вышел. Просто шагнул из темноты в ослепительный свет, и толпа взорвалась. Он замер на секунду. На одну короткую секунду там, где свет встречался с тьмой, где звук встречался с тишиной, где страх встречался с адреналином. Поднял микрофон. И начал петь. Первые слова «Кайфмен» полились над толпой, и с ним что-то произошло. Что-то, что Кейго не мог объяснить, но чувствовал каждой клеткой тела. Тревога, которая душила его последние недели, которая сидела в груди холодным камнем, которая не давала дышать и спать, — она вдруг исчезла полностью. Он верил своей же песней, она всегда относилась больше к его образу, но сейчас, именно сейчас он жил ей. «Всё, что вы сказали, — мне не обидно. Простите, но со стороны себя не видно» Толпа сразу подхватила. Они знали слова. Они пели вместе с ним — сотни, тысячи голосов, сливающихся в один. Это было похоже на гимн. На признание. На что-то, что нельзя описать словами, не скатившись в пафос, но Кейго было плевать на пафос сейчас. Потому что это работало. Он пошёл по сцене. К краю сцены, почти к самой толпе. Начинался незамысловатый припев, толпа подхватывала и его, знающая слишком хорошо, что надо делать, поднимающая руки и качающая в такт музыке. Кейго сам заметил, как тоже стал махать рукой, свободной от микрофона, вместе с ними, улыбаясь расслаблено, почти пьяно, но чертовски гордо и нагло. Джиро с Токоями, по задумке, подпевали в свои микрофоны. «Сам себе fan, сам себе sunshine, сам себе friend, сам себе kaifman» Джиро выдавала плотный, густой рифф, её гитара ревела и стонала, заменяя звучание баяна из записи, и Кейго поймал её взгляд — она улыбалась. Джин лупил по барабанам с такой отдачей, что, казалось, на каждом ударе выбивал искры. Токоями, как всегда невозмутимый, создавал звуковую подушку — слоистую, обволакивающую, богатую текстурами. Они звучали вместе. Как группа. Как целое. Бодро и раскачивающе, что он не удержал себя от пританцовывая на проигрыше, от чего скрипка висящая на спине слегка била по лопаткам. Кейго почувствовал, как внутри что-то разжимается. Пустота, которую он носил в себе и которая казалась бесконечной, вдруг начала наполняться. Улыбками людей в первом ряду. Их голосами. Их руками, поднятыми вверх. Их прыжками в такт музыке. Всем этим сумасшедшим, диким, прекрасным хаосом, который называется живым концертом. Первая песня закончилась, и он даже не заметил как. Просто музыка стихла, и толпа взорвалась овациями, и он стоял на краю сцены, тяжело дыша, и смеялся. Смеялся, как не смеялся уже много месяцев. Потому что это было хорошо. Потому что это было правильно. Потому что ради этого стоило жить. — Добрый вечер, Sunrise Fields! — крикнул он в микрофон, и толпа ответила рёвом. — Давно не виделись, но я надеюсь вы готовы еще больше чем мы. Вы готовы? И они были готовы. Они были более чем готовы. И он тоже был готов. Впервые за долгое время. Он больше не думал о том, что будет после. Он не думал о завтра. Он даже не думал о том, кто ещё стоит за этими кулисами и, возможно, слышит его голос прямо сейчас. Он был здесь и сейчас. Целиком. Полностью. Настоящий. И это было чертовски прекрасно, это окрыляло, он словно птица в небе, на подхвате у попутных ветров. Вот она — свобода, вот он — кайф. Вот то, ради чего он живет, даже если забрасывает это дело на какие-то сроки из-за полной чуши. Вторая песня. Третья. Четвёртая. Сет-лист летел как сумасшедший поезд, и Кейго не успевал замечать, как сменяются треки. Старые хиты зал встречал как родных — они орали каждое слово, и это было похоже на коллективный катарсис. Новые песни слушали внимательнее, но принимали тепло — особенно ту, медленную, где Кейго отошёл от микрофона и играл на скрипке длинное, почти классическое соло. В этот момент над полем повисла такая тишина, какой не бывает на фестивалях. Тишина, полная дыхания. Тишина, в которой каждая нота звенела как хрусталь. А потом была «Просто проваливай». Новая. Та самая, которую он переписывал бессчётное количество раз. И когда он пел припев — почти кричал его, срывая голос, — он чувствовал, как каждое слово отзывается в нём болью и освобождением одновременно. Кажется единственная песня, посвещенная не далекому прошлому, а вот совсем недавним событиям, озноменующее полностью отпущенную ситуацию, их которой он не мог выбраться большую часть своего обучения в консерватории. «Слезы на исходе, между нами засуха. Мне больше не сносит крышу от твоего запаха, остатки чувств убиваем не спеша. Ты делаешь мне больно, и в этом ты хорош.» Толпа слышала его, она чувствовалась его организмом, его дыханием, когда подхватывала и запоминала слова припева, что бы подпевать, кричать вместе с ним. И Кейго, впервые за многие годы, почувствовал, что он не один. Что все эти люди — они тоже ранены. Многие тоже собирали себя по кусочкам. Они тоже пытаются лететь на крыльях, которых нет. И от этого становилось легче. Странно, но легче. После шестой песни он объявил небольшой перерыв — «вода, камон, мне тоже надо дышать иногда» — и пока пил, пока Джин выдавал короткое, но зубодробительное соло на барабанах, Кейго смотрел в зал. На лица людей. На флаги. На футболки с надписью «The Hawks». На пару, которая целовалась прямо в центре толпы. На девушку, которая плакала, прижимая руки к сердцу. На парня, который держал табличку «СПАСИБО ЗА МУЗЫКУ». И он вдруг подумал, что всё это — реально. Всё это — настоящее. И оно стоит того. Стоит всех бессонных ночей и смятых листков. Стоит страха и паники. Стоит маски, которая иногда кажется тюрьмой. Потому что за этой маской — музыка. А музыка — это единственное, чему он по-настоящему принадлежало. Музыка всегда была его отдушиной, даже когда приходилось в семь морозить пальцы в метро, крепко сжимая смычок под жалостливые взгляды бабушек прохожих. Седьмая песня. Финальная. Закрывающая. Они выбрали старый трек, «Love is Love», который был гимном ещё с первого альбома. Динамичное начало, взрывной припев, скрипичное соло, которого не было в записи, но поиграть побольше хотелось, и снова — стена звука, в которой тонет всё. И когда последние аккорды отзвучали, когда последний удар барабана растаял в вечернем воздухе, когда свет погас и осталась только тьма и дыхание — Кейго понял, что всё. Он стоял в темноте, мокрый от пота, с дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем, и не мог поверить, что это закончилось. Что он сделал это. Что он выжил. Что это было хорошо. Нет — это было офигительно. Это было лучшее, что случалось с ним за долгое, очень долгое время. Толпа неистовствовала. Кричала, хлопала, требовала ещё. Кейго улыбнулся в темноту и, нашарив микрофон, тихо сказал: — Спасибо, Sunrise. Вы лучшие. Спокойной ночи. И ушёл со сцены. За кулисами его встретила Руми. Она буквально сияла и, что было совсем на неё не похоже, обняла его — крепко, почти сдавливая (черт, почему она такая сильная) и растрепала и так небрежно лежащие волосы — Это было охуительно, — сказала она. — Ты был великолепен. Я говорила с организаторами — они в восторге, хотят звать тебя на следующий год хедлайнером. — Дай мне отдышаться сначала. — Давай, Цезарь, тебе надо научиться слушать и дышать одновременно. Он махнул на руми рукой, глупо и так же пьяно улыбаясь, а после пошёл по узкому импровизированному из каких-то установок коридору за сценой, мимо техников, которые поздравляли и благодарили его на ходу, мимо Джиро, которая стояла с бутылкой воды и тоже улыбалась как безумная, мимо Джина, который орал что-то восторженное и потрясал палочками. Всё вокруг было как в тумане. Адреналин всё ещё бурлил в крови, и он чувствовал себя одновременно опустошённым и переполненным. И вот тогда он его увидел. У входа в другую гримёрку. Даби стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел прямо на Кейго. Он чертовски изменился, почти до неузнаваемости: все те нежные черты лица были забиты тату и обколоты пирсингом, в тату были и предплечья с плечами, выглядывающие из-под джинсовой безрукавки, белые волосы стали угольно черными, глаза из-за сценического макияжа острее, нахальнее, холоднее. Но сам лицо, которое когда-то было самым родным на свете, все равно проявляло в себе мягкость того человека, которого знал Кейго. Те же бирюзовые глаза остались такими же яркими до невозможности. Он стоял молча, скрестив руки на груди. Гитара висела за спиной. Губы чуть изогнулись — не улыбка, но что-то близкое к ней. Какой-то оскал. То, чего Кейго уже не помнил. Не видел. Их взгляды встретились. На одно мгновение. На одно бесконечное, звонкое, пронзительное мгновение. Кейго замер. Сердце, которое только что успокоилось после концерта, ударило в рёбра с новой силой. В горле пересохло. Мысли заметались, как испуганные птицы. Он не был готов. Не сейчас. Не так. Не после всего, что было. Не после этого окрыления, нет, он не хочет возвращаться в пучину стыда и безысходности от собственного страха, он не хочет знать, продолжал ли человек перед ним делать то, чего Таками так чертовски боялся. Кейго не знал человека перед собой совсем, и он его боялся. Хоукс видел перед собой опасно выглядящего человека, совершенно незнакомого, и тоже трепещал перед ним. Он открыл рот — то ли поздороваться, то ли извиниться, то ли сказать что-то совершенно неуместное вроде «привет, сто лет не виделись, как твои дела, кстати, я всё ещё думаю о тебе по ночам». Ведь именно что-то такое обязательно сорвется с его рта, именно эта нелепость, этот пиздец… Но не успел. Потому что чья-то рука легла ему на плечо. Тяжёлая. Тёплая. Надёжная. — Чува-а-ак! — прогремел голос Джина прямо над ухом. — Это было просто атомно! Я чуть барабаны не разнёс! Ты слышал этот хай-хэт в «Весело»? Я сам охренел! Пошли, там Руми хочет с нами сфоткаться для твоего инстаграма, и ещё организаторы какой-то подарочный мерч притащили, я сказал, что мы без тебя не откроем, а то вдруг там что-то крутое, а ты не в курсе… Джин говорил без остановки, тараторил, перескакивал с мысли на мысль, и при этом уверенно — очень уверенно, как-то слишком направленно — вёл Кейго за плечо прочь от коридора. Прочь от двери, у которой стоял Тойя. Прочь от бирюзового взгляда, который всё ещё жёг спину. Не ясно, понял ли всё Джин, или просто на подсознательном уровне почувствовал чужую тревогу, а может вообще это просто воля случая. Но Кейго пошёл. Позволил увести себя. Потому что у него не было сил сопротивляться. Потому что он сам не знал, что бы сделал, если бы остался. Потому что Джин, этот громогласный, бестолковый, вечно что-то ломающий Джин, сейчас был его спасательным кругом. — …и ещё там какие-то пирожные из фуд-корта, — продолжал бубнить Джин. — Джиро сказала, с малиной. Ты любишь с малиной? Я вообще люблю всё, кроме сельдерея. Сельдерей — это не еда, это наказание. О, смотри, Токоями тоже идёт! Токоями! Ты куда?! К нам иди! Мы тут! И Кейго, слушая этот поток сознания, чувствовал, как адреналин медленно сходит на нет, сменяясь опустошением. И благодарностью. Огромной, невыразимой благодарностью к Джину, который, возможно, всё понял. Или не понял ничего. Или просто оказался в нужном месте в нужное время, как это часто бывает с теми, кого называют «своими». Он оглянулся. Всего на секунду. У соседней гримерки никого не было. Тойя ушёл. Кейго выдохнул. И пошёл со всеми пить чай, фотографироваться и делать вид, что ничего не случилось. Потому что «ничего не случилось» было его второй по значимости ролью после The Hawks.