If I saw him, I'd still kiss him

***

В студии пахло так же, как всегда, — пылью, кофе и старым деревом. Этот запах должен был успокаивать, потому что студия — его место силы, но сейчас он душил. Кейго сидел на том же продавленном стуле, который когда-то освободил Токоями от своих плат, и держал скрипку на коленях, не играя. Просто гладил пальцами деревянную деку, чувствуя, как вибрируют струны от случайных касаний. Он только только закончил надумывать мелодию к песне, которая резко ударила в голову после всего, что произошло. Он не спал нормально уже две недели. С того самого чёртового фестиваля. С той самой чёртовой ночи. Они так и не поговорили. Даби окликнула какая-то девушка из его группы, Кейго ее не знал. И он просто ушел. В голове был белый шум. Нет — не белый. Скорее, назойливый, как заевшая пластинка, повтор одного и того же момента. Тёмный коридор. Холодная стена. Горячие губы. Пальцы, сжимающие его талию. И дыхание — прерывистое, чужое, такое знакомое до дрожи. «Зачем? Зачем я это сделал?» Он задавал себе этот вопрос тысячу раз. И тысячу раз не находил ответа. Потому что ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно: он сделал это, потому что хотел. Потому что алкоголь снял все барьеры. Потому что Тойя всё ещё действовал на него так, как никто другой. Потому что восемь лет — это много, но некоторые вещи не исчезают за восемь лет. Они прячутся, зарываются глубоко, засыпают, но не умирают. Тойя написал ему на следующий день после фестиваля. Кейго проснулся с похмельем, пустой головой и странным ощущением, что произошло что-то важное — и тут же увидел сообщение. Оно было коротким: «Давай встретимся. Пожалуйста». И Кейго… до сих пор ничего не ответил. Тогда он просто замер с телефоном в руке, глядя на экран, и почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Что он мог сказать? «Привет, извини, я был пьян, давай забудем»? Это было бы ложью. «Я тоже хочу тебя увидеть»? Это было бы правдой, но правдой слишком опасной. Он всё еще не хотел впускать кого-то в свою душу, это всегда было слишком больно. «Я думаю о тебе каждую чёртову ночь с тех пор, как мы расстались после коридора»? Это было бы слишком. Поэтому он просто не ответил. Убрал телефон в карман, выпил таблетку от головы, успокоительное на всякий, пошёл в душ и стоял там полчаса, глядя в одну точку и чувствуя, как горячая вода стекает по спине, смывая запах чужой кожи и виски. Ну а теперь отвечать было что-то уже бесполезно и неуместно. Слишком поздно. Больше сообщений не было. Теперь Кейго сидел в студии и пытался отвлечься от заново начинающих жрать его надоедливых мыслей. Пальцы держали смычок, но не двигались. Он смотрел на струны, на пылинки, танцующие в луче света из окна, на свои руки — длинные музыкальные пальцы, которые недавно сжимали чужие плечи, зарывались в чужие волосы, притягивали чужое тело ближе. Перед глазами опять всё поплыло, потемнело, будто он перенесся опять туда, к той стене и тому тихому коридору, где его целовали, где его любили, где он был нужен. Это било поддых, пришлось проморгаться, что бы осознать, что он всё-таки в студии. И что тот поцелуй, скорее всего, ничего не значил.  — Блядь, — тихо сказал он в пустоту студии. Скрипка тоже так и молчала. Смычок лежал на коленях. Кейго держал глаза закрытыми, пытаясь выкинуть из головы образ Тойи, но это было невозможно. Тойя снился ему, виделся ему. Каждую ночь и каждый день. Опять, как в те моменты, когда рядом не оставалось совсем никого, когда он был заперт во всех смыслах. И до сих пор иногда были сны о прошлом — они снова подростки, сидят в пустом классе, Тойя играет что-то на пианино и оборачивается, улыбаясь. Иногда — как сегодня, о том, что произошло не так давно, и это было хуже. Потому что в этих снах, видениях, Тойя был взрослым, с татуировками и хриплым голосом, и он смотрел на Кейго так, будто всё ещё любил его. И от этого взгляда Кейго просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и ощущением, что он совершил что-то непоправимое. Он не мог любит его. Восемь лет, мать вашу, Кейго просто прятался как трус. Тойя не может все еще любить его. Таками даже себе не мог объяснить, почему он тогда ушел совсем, а Тойе и подавно не смог бы. «Я испугался, что ты станешь как они»? Звучит как оправдание. Как жалкое оправдание. Тогда надо просто было помочь, и им, и ему, но он не помог не кому, зациклившись на своем гребанном носу.  Хотя это было правдой. Он сбежал, потому что увидел в Тойе отражение своего отца и матери сразу. Пьяный, неуправляемый, без эмоциональный с травой  в пальцах и дурной компанией вокруг. И это разбило ему сердце — не в переносном, а в самом буквальном смысле. Как будто кто-то взял его сердце и швырнул об стену. Потому что если даже Тойя, его Тойя, его лучший друг и первая любовь, скатывается в ту же яму, то на что вообще надеяться? Ради чего терпеть, бороться, дышать? Он так думал раньше. Сейчас он понимает, что наверное, должен был что-то предпринять. Остановить, поговорить, но не убегать. От этого неприятно колит сердце. Но Тойя этого не знал. Тойя не знал ничего. Кейго резко встал, отложил скрипку в сторону и прошёлся по комнате. Стены давили. Воздуха не хватало. Кажется, старая добрая тревога. Он подошёл к окну, попытался открыть — бесполезно, закрашено намертво, — и просто прижался лбом к холодному стеклу. — Соберись, — прошептал он себе. — Соберись, Таками. Ты взрослый человек. Это был просто поцелуй. Ну, может, не просто поцелуй. Но это не конец света. Ты просто не будешь с ним встречаться. Ты просто забудешь. Ты… Он не забудет. Он знал, что не забудет. И самое хреновое — он не хотел забывать. За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не Джиро (она ходила мягче), не Токоями (тот вообще передвигался как призрак), не Джин (шаги Джина были быстрыми и какими-то подпрыгивающими). И точно не Руми — она была на каком-то совещании. Может, кто-то из других арендовщиков, тут есть еще несколько помещений, вдруг взяли какое-то. И это вполне себе правда, на миг напряженные плечи опустились, он просто придумал проблему на пустом месте. Он оказался прав. Дверь открылась. И Кейго замер. На пороге стоял Зен. Его бывший. Тот самый, о котором Кейго старался не думать даже в самые тёмные ночи, потому что эти мысли были ещё темнее. Тот самый, в котором Кейго ошибочно увидел Тойю, за что поплатился сполна. Отхлебывал три года.  Зен — высокий, широкоплечий, с красивым лицом, которое так нравилось камерам и которое совершенно не отражало того, что было внутри. С правильными чертами и неправильными руками. С голосом, который умел быть бархатным на публике и ледяным наедине. И блять он беловолосый. В нем многое по началу напоминало Тойю, но опять же. Это была огромнейшая ошибка.  — Привет, птенчик, — сказал Зен, и его голос прозвучал до отвращения ласково. — Давно не виделись. Кейго отшатнулся от окна. Сердце, которое до этого колотилось из-за Тойи, теперь забилось совсем по-другому, с новой силой — тревожно, панически, как у загнанного зверя. Почти в ужасе. Он ненавидел эту реакцию. Ненавидел, что спустя почти год после расставания, его тело всё ещё реагировало так. Дрожь в коленях. Холод в груди. Желание сжаться, стать меньше, исчезнуть. Даже на пьяного отца мозг и тело так не реагировали. — Ты… как ты сюда попал? — голос прозвучал глухо, не так уверенно, как хотелось бы. Но с заметной злостью, которая теплилась в душе от того, что Кейго не так давно осознал, какого мудака выбрал когда-то. — Дверь была открыта. Ты всегда забываешь закрывать, когда сидишь здесь один. Помнишь, я тебе говорил? — Зен прошёл внутрь, закрывая за собой дверь, и это простое движение заставило Кейго напрячься ещё сильнее. Закрытая дверь означала, что они одни. Что никто не войдёт. Что никто не услышит. — Слушай, ты знаешь, я не хочу тебя видеть. — А я тебя хочу, — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Слушай, я долго думал. Вёл себя как мудак — признаю. Но я изменился. Правда. Я работал над собой. И я понял, что ты… ты нужен мне, Кейго. Без тебя всё не то. Его голос был мягким, почти искренним. Если бы Кейго не знал его, он бы, может, и поверил. Но он знал. Знал эту мягкость, которая всегда предшествовала чему-то плохому. Знал этот взгляд — оценивающий, сканирующий, ищущий слабину. Знал эту манеру подходить ближе, сокращать дистанцию, заполнять собой пространство. — Зен, уходи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. И он звучал. — Между нами всё кончено. Ты это, блять, знаешь. — Кончено? — юноша сделал ещё шаг вперёд. Он был уже слишком близко. Кейго чувствовал запах его одеколона — тот же, что и раньше, терпкий, дорогой. От этого запаха тошнило. Хотелось харкнуть в выбеленное специальными средствами лицо. — Кончено было три года назад, но ты тогда вернулся. Помнишь? Ты всегда возвращался. — Потому что ты меня заставлял. Потому что ты… — Я тебя не заставлял, — голос стал жёстче. Доброта слетела с лица, как шелуха. — Ты сам оставался. Я тебе нужен был. И сейчас нужен. Кейго нервно засмеялся, зачесывая рукой волосы назад и опуская взгляд перед собой, чувствуя как руки незаметно, но мелко дрожат. Это начинало раздражать. Не пугать, именно раздражать.  — Ты чертовски ошибаешься.  — Не ошибаюсь. — Зен потянулся к нему, и Кейго на инстинкте дёрнулся назад, вжимаясь спиной в стену. Дальше отступать было некуда. — Кейго, ну хватит. Ты опять всё усложняешь. Я просто хочу поговорить. Давай попробуем снова. Я буду лучше. Я обещаю. — Ты обещал в прошлый раз. И в позапрошлый. И каждый раз, когда я пытался уйти, ты обещал. И каждый раз это была ложь. — Тогда я не понимал, что делаю. А сейчас я понял. — Это ты тоже говорил, дорогой мой. А теперь съеби уже, серьезно, я не хочу видеть тебя, повторюсь. На лице Зена что-то мелькнуло. Что-то тёмное, опасное. Кейго хорошо знал это выражение. Слишком хорошо. Оно появлялось перед тем, как Зен взрывался. Перед тем, как слова сменялись криком. И тут же ударами.  Глаза тут же стали бегать по комнате, что бы заранее продумать, куда бежать, что бы увернуться от тяжелой руки. — Ты неблагодарный, — тихо сказал парень. — Ты просто урод. Я терпел твои закидоны. Твою вечную депрессию, твои срывы, твою холодность. А ты что? Просто взял и ушёл? Решил, что ты слишком хорош для меня? — Я ушёл, потому что ты реально вел себя как мудак, — голос Кейго дрогнул. — Ты бил и насиловал меня. Ты унижал. Ты… ты делал вещи, о которых я даже вспоминать не хочу. Уж поверь, я слишком хорош для тебя. — Я тебя не бил, — отрезали в ответ. — Ты преувеличиваешь. У нас были сложные отношения, но ты всегда драматизируешь. Ты сам меня провоцировал. Я просто реагировал. — Даже если так, это не оправдание. — Еще бы я перед тобой оправдывался, петух, — Зен шагнул ещё ближе. Теперь они стояли вплотную, и Кейго чувствовал его дыхание — частое, злое. — Мне нужен ты. Возвращайся ко мне, Кейго. Это не просьба. — Нет. — Что? — Что слышал. Терпение Кейго тоже не резиновое. И даже если он боялся, то всё равно был чертовски зол на ситуацию, которая сейчас происходит. На эту наглость, которую позволял себе бывший из-за безнаказанности. Тишина, повисшая в студии, была хуже крика. Зен смотрел на него, и его лицо менялось, как небо перед бурей. Скулы заострились, челюсть сжалась. Глаза сузились. Руки — большие, сильные — сжались в кулаки. — Ты пожалеешь об этом, — прошептал он. — Ну давай, ударь, покажи что ты вообще не изменился.  Это был выстрел наугад. Кейго не думал, что скажет это — слова сорвались сами. Но он не жалел. Храбрость, разросшаяся в нем, давала чувство того, что он может за себя постоять. Что он не тряпка и не груша для битья. И может он даже был бы готов лично наброситься на Зена, как тот просто сам замахнулся так, что воздух просвистел над ухом.  Кейго дёрнулся в сторону, инстинктивно прикрывая голову руками. Старая привычка, вбитая годами. Он знал, что сейчас будет. Знал эту траекторию кулака, этот свист воздуха, эту боль, которая расцветает на лице, как огненный цветок. Поэтому рванул подальше от удара прямо на пол, выныривая из под руки, тут же отбегая куда подальше. И врезаясь в кого-то еще. — Какого чёрта? — раздался голос Руми. Ледяной, но ошеломленный. Она подхватила его, но Таками быстро сориентировался и на порывах адреналина легко вскочил, вперев тут же загнанный от паники и злобы взгляд в высокого парня. Зен замер с занесённой рукой. Его лицо побелело. Руми стояла почти у дверей — судя по всему, она вошла бесшумно, — и смотрела на эту сцену взглядом, от которого у Кейго самого мурашки побежали по коже. Она была не просто зла. Она была в ярости. Но эта ярость была ледяной, контролируемой, гораздо более страшной, чем любой крик.  Что ж, бывший не поднимет на нее руку. Он знает, что у нее за спиной 20 с лишним лет единоборств.  — Зен, — произнесла она, и её голос был сладким, как яд. — Какая неожиданная встреча. Напомни, ты разве ещё числитесь в списке лиц, которым разрешено приближаться к моему артисту? Потому что, насколько я помню, после того судебного запрета, который смягчил твой приговор и не засадил тебя в обезьянник… — Это было давно, — процедил Зен, опуская руку. — Срок истёк. — О, правда? — Руми шагнула в комнату. — Значит, тебе нужен новый запрет? Я могу устроить. У меня хорошие юристы. Они разорвут вас в клочья и не поперхнутся. Можем назначить новый суд. — Это личное дело. Я разговариваю с Кейго. — А я разговариваю с тобой, — она все-таки загородила собой Кейго. Оказалась между ними, невысокая, но каким-то образом заполнившая собой всё пространство. — И я говорю: свали-ка. Сейчас же. Пока я не вызвала охрану. Или полицию. Или и то и то — это будет зависеть от моего настроения, а оно, поверь, стремительно портится. — Ты не можешь… — Я могу, — отрезала она. — Я его продюсер. Я его менеджер. Я его официальный представитель. И я — женщина, которая может сделать так, что твое имя больше никогда не появится ни в одной приличной студии этой страны. Ты это, кстати, прекрасно знаешь. Зен посмотрел на неё так злобно, с неприкрытым отвращением даже, она явно в его понимание лезла не в свое дело. Потом на Кейго, который всё ещё стоял у Руми за спиной, тяжело дыша. Потом снова на Руми. Что-то в её лице, видимо, убедило его, что она не блефует. Он явно разозлился еще сильней из-за своего бессилия. — Ладно, — сказал он, отступая к двери. — Ладно. Но это не конец, Кейго. Мы ещё поговорим. — Нет, не поговорите, — отрезала Руми, обходя Таками и всё еще прикрывая его собой. — Если ты ещё раз появишься в радиусе ста метров от моего подопечного, я использую все свои связи, чтобы ты пожалел о том дне, когда родился. И не пожалею своей репутации, что бы размазать твою рожу и что бы ты точно усвоил урок. Зен напоследок бросил на неё полный ненависти взгляд, но ничего не сказал. Просто развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Его шаги затихли в коридоре. В студии повисла тишина. Кейго медленно отошел обратно к стене, выглядя потерянным. Сполз по стене на пол, обхватывая колени руками и пряча в них лицо. Его трясло. Мелко, противно, до стука зубов. Адреналин схлынул, оставив после себя только слабость и холод.  В ушах все еще стоял тот звук — резкий, хлесткий свист воздуха, когда его ладонь понеслась к его лицу. Он не долетел. Его перехватили, увели, но сам жест, его траектория, уже врезались в его память, оставив на сетчатке огненный след. Воздух в комнате стал чужим. Еще минуту назад он пах пылью и старым пианино, а теперь — резким металлическим запахом собственного липкого страха, возвращающегося к нему. Кейго чувствовала, как под ложечкой разрастается ледяной ком, который тянет вниз, к полу, приковывая к месту. Сердце билось где-то в горле, глухо и часто, как загнанный зверь, пытающийся вырваться из клетки ребер. Он ненавидел себя за ту долю секунды, когда, увидев его занесенную руку, его сердце предательски сжалось, готовясь принять удар. Он снова стал тем маленьким, беспомощным мальчиком из прошлого. На которого безбожно срывался отец, как на главного козла отпущения. На которого так же срывался ебучий Зен, если его хоть что-то не устраивало. Все катилось в это гребанное прошлое, от которого хотелось бы уже отмыться наконец, стереть себе память, никогда не вспоминать обо всем, что он пережил  Он сглотнула. В горле пересохло, язык казался ватным. Он хотел бы заплакать, но слезы не шли — они застряли где-то глубоко, смешавшись с гневом.Гневом на него, на себя, на эту дурацкую вселенную, которая снова подкинула ему этот кошмар, снова заставила вспомнить то, что он старательно забывал.  — Эй, — голос Руми вывел из какого-то странного, судорожного транса. Она присела рядом. Её голос стал мягким, почти нежным. — Он тебя не тронул? Ударить не успел? — Не успел, — выдавил Кейго. — Ты вошла. — Вовремя, значит. — Она вздохнула, стянула с плеч пиджак и накинула ему на плечи. — Дыши. Давай, медленно. Вдох — выдох.  Он попытался, но дыхание сбивалось. Всё внутри дрожало. Он ненавидел это. Ненавидел свою слабость. Ненавидел, что один человек мог превратить его в жалкое, трясущееся существо за две минуты. Ненавидел еще и то, что Зен до сих пор имел над ним такую власть, даже после расставания. — Он… — Кейго запнулся. — Он выследил меня. Узнал, блять, что я здесь. Я не знаю как. Сранный сталкер.. — Мразь еще он, вот кто, — спокойно сказала Руми. — Я давно говорила, что надо было подавать в суд. — Я не мог. Ты знаешь, почему. — Знаю. — Она помолчала, глядя на него с тем выражением, которое бывало у неё только в редкие моменты, когда она переставала быть продюсером и становилась просто другом. — Ладно. Это всё потом. Сейчас важно, что ты в порядке. Относительно в порядке. — Я не в порядке, — признался он, нервно посмеявшись и оттянув прядь пшеничных волос. — Я вообще не в порядке. Последние гребанные две недели. А сейчас еще хуже! Руми кивнула, как будто знала. Она всегда знала. Эта женщина видела его насквозь, и иногда это бесило, а иногда — спасало. — Тот парень с фестиваля тоже что ли был таким как эта мразь? — спросила она. — Даби. Он нормальный, просто..блять, просто почему прошлое так активно нагнетает.  — Кейго поморщился, пряча лицо обратно в коленях. — Ты видел его с тех пор? - резко спросила Руми, после минуты молчания, очень явно пиля его взглядом — Нет. — Кейго пробурчал в колени. — Он писал мне. Я не ответил. — Почему? Это был простой вопрос — один из тех, на которые у Кейго никогда не было простых ответов. Руми видела людей насквозь. Она знала, что обычные люди не отвечают на сообщения бывших по двум причинам: либо им плевать, либо им слишком не плевать. Кейго явно относился ко второй категории. — Слушай, давай не будем просто сейчас обо всем этом, этого слишком много. А я заебался и на грани истерики. Хватит. Руми помолчала, обдумывая его слова. Потом вздохнула и поднялась на ноги. Отряхнула джинсы — деловой жест, автоматический. Она поняла о чем он, приняла и сейчас точно предпримет меры, как отвлечь. Такое обычно помогает. Кейго ценит их дружбу. Ценит Руми, очень сильно ценит. Даже стыдно, что именно он прятался за ее спиной.  — Ладно, слушай, у меня для тебя есть новости, которые немного отвлекут тебя от самобичевания. — Она протянула ему руку, помогая встать. Он сначала не понял, подняв на нее голову и хлопая покрасневшими глазами, но потом взял за руку. — Пока я разбиралась с организаторами фестиваля, со мной связался один человек. Вернее, представляющий одного человека. Ну, ты понял. — Не понял. — Короче: какой-то парень хочет брать у тебя уроки игры на скрипке. Репетиторство. Я не собиралась соглашаться, но потом узнала, кто это… Репетиторство. Опять же, Кейго занимался этим параллельно с первым альбомом на четвертом курсе, когда загружал себя так, что бы поменьше быть дома и меньше видеться с Зеном. Основное следствие, благодаря которому в его команде теперь играют Джиро и Токоями. Он еще подтягивал кого-то из других консерваторий, но это было реже. — Кто? — Кейго поднял голову. — Только не начинай истерить. Шото Тодороки. Кейго моргнул. Мозг, всё ещё затуманенный стрессом и остатками адреналина, не сразу обработал информацию. Шото Тодороки. Тодороки. Младший брат Тойи. Тот самый «новый сын», на которого переключился отец. Тот самый мальчик, которого когда-то хвалили больше, чем Тойю, хотя Тойя играл лучше. Тот самый, с которым он даже успел понянчиться. Неизвестно, знала ли Руми, что это еще один призрак его прошлого, пусть не такой уж и давящий как Тойя и Зен. Может знала, поэтому просила не истерить. И если она правда знала, он бы ее придушил.  — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно. Сначала я тоже думала, что это какая-то шутка. Но потом проверила. Всё серьёзно. Ему двадцать, он учится в консерватории, играет на скрипке — представь себе! — и хочет позаниматься с тобой. Говорит, что следит за твоим творчеством и что твоя техника его вдохновляет. Может она и не знает. По крайней мере Тодороки - известная фамилия очень мощного пианиста, музыканта в целом, все в семье Энджи Тодороки музыканты. Шото тоже часто на слуху, в последнее время, он студент лучшей консерватории страны. Тойя же скрывает всё, что связывает его с семьей, чательно подчистив везде данные о своей фамилии. Может, Руми и не знает, что Шото брат того самого Даби. Кейго потёр лицо руками. Этого ещё не хватало. Вселенная, похоже, решила собрать все его травмы в одном месяце и устроить из этого шоу. Сначала Тойя. Потом Зен. Теперь Шото. — Я не даю уроков уже года два, примерно как выпустился, — сказал он. — А теперь будешь. Это хорошая возможность. Шото — не просто какой-то студент. Он сын Энджи Тодороки. Одна фамилия привлечёт внимание к твоему имени. Я не говорю, что тебе нужно это внимание, но… лишним не будет. Ну и монетка, опять же, но я помнюю что ты за богатством не стремишься  — Слушай, мне не нужно внимание Энджи Тодороки, — резче, чем хотел, ответил Кейго. И осёкся. Руми смотрела на него с любопытством, явно ожидая продолжения. Но Кейго не мог рассказать. Кейго не мог рассказать, потому что это тупое прошлое, опять прошлое, везде прошлое, как ему хочется уже жить настоящим. Без всех этих призраков. — Неважно. — Кейго встряхнул головой. — Ладно. Я подумаю. Когда он хочет начать? — На следующей неделе. Я скину тебе контакты. — Руми помедлила. — Кейго, я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Правда. Эти две недели ты сам не свой. Я вижу. Но, может, это знак? Может, судьба даёт тебе шанс разобраться с прошлым? — Или окончательно в нём утонуть. — Одно другому не мешает. — Она похлопала его по плечу, уже направляясь к двери. — Подумай об этом. А пока — домой. Ешь. Спи. Прогуляйся с тем.. Даби. Посмотри уже своему страху в глаза. Она ушла, оставив его одного в пыльной студии. Солнце за окном уже клонилось к закату. Кейго стоял посреди комнаты, всё ещё в пиджаке Руми на плечах, и смотрел в одну точку. На душе было странно — смесь страха, облегчения и тревоги. Зен ушёл. Но он может вернуться. Тойя перестал писать. Но он всё ещё где-то там, со своими бирюзовыми глазами и вопросами без ответов. А теперь ещё и Шото. Он подошёл к своей скрипке. Взял её в руки. Провёл смычком по струнам — тихо, почти неслышно. Звук получился дрожащим, неуверенным, как он сам. И заиграл. Не мелодию — просто гамму, просто упражнение, просто попытку вернуть себя в настоящее. Нота за нотой, движение за движением. Медленно. Терпеливо. Как учила мама когда-то. Может, Руми была права? Может, это шанс? Может, разобравшись с этими Тодороки, он сможет понять что-то о том, кого любил? Может, Шото — это ключ? Или просто очередная дверь, за которой прячется боль? Кейго не знал. Но смычок двигался, струны пели, а за окном медленно угасал день. Жизнь продолжалась — несмотря ни на что. И это, наверное, уже было неплохо.

***

Таками никогда не пускал людей в свою квартиру. Это было не правилом — скорее, инстинктом, выработанным из-за Зена, который своим присутствием превращал их общее гнездо в сам ад. Вообще может Кейго просто не нравились посторонние в его личном пространстве. Квартира была его единственным убежищем, местом, где можно было не носить маску, не держать спину, не улыбаться, когда не хочется. Здесь он мог сидеть на полу в старой футболке, есть лапшу прямо из кастрюли и разговаривать с самим собой вслух — привычка, которую он приобрёл в одиночестве и которую тщательно скрывал от всех. Здесь он мог отдохнуть от всего, что его окружало, здесь не было прям ярых напоминаний о прошлом. Это был его дом. Поэтому, когда он согласился проводить уроки у себя, это было почти подвигом. Или глупостью. Он ещё не решил, чем именно. Руми, конечно, настаивала на нейтральной территории — арендовать студию, найти класс, что угодно, только не впускать чужого человека в своё логово. Она была такой же как и сам Таками, они были очень близки, но никогда не гостили друг у друга. Хотя знали адрес, на случай чего. Но Кейго на этот раз упёрся. Если уж он согласился на это безумие, то пусть оно проходит на его условиях. В конце концов, что такого? Придёт студент. Двадцатилетний парень с серьёзным лицом и, судя по фотографиям в сети, почти такой же молчаливый, как сам Кейго в его возрасте. Они позанимаются час. Потом студент уйдёт. Никаких проблем. Так он думал ровно до того момента, как в дверь позвонили. Кейго открыл и увидел на пороге двоих. И очень захотел закрыть дверь прямо перед носом этих двоих. Ну, из вежливости. Шото Тодороки стоял первым — высокий, собранный, с идеальной осанкой и аккуратно застёгнутым чехлом для скрипки в руке. Его волосы были разделены пробором — огненно рыжий слева, белый справа, — а на лице застыло выражение комично вежливого раздражения. За его спиной стоял Тойя. В джинсовой куртке, наброшенной поверх чёрной футболки с логотипом какой-то группы. С неизменной ленцой в позе. С руками, засунутыми в карманы. С бирюзовыми глазами, которые мгновенно нашли Кейго и уже не отпускали. Шото был недоволен присутствием Тойи так же как и хозяин квартиры, но из уважения к старшему брату видимо молчал. Не хотел расстраивать. — Здравствуйте, — сказал Шото, слегка поклонившись. — Таками-сан. Спасибо, что согласились. — Привет, — эхом отозвался Тойя, и в его голосе было что-то слишком тёплое, слишком знакомое. — Давно не виделись. Кейго замер в дверях, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пятки. Он смотрел на них — двух братьев, таких непохожих и одновременно таких очевидно родных, — и не знал, что сказать. В голове крутилась только одна мысль: «Какого чёрта, Тойя?» Они так не договаривались. — Ты не говорил, что придёшь, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Получилось не очень. — А ты просто не спрашивал, — пожал плечами Тойя. — Я просто переживаю за брата. Первый урок у незнакомого человека. Мало ли. - Незнакомого. Этот черт еще и поясничать собирается. Шото виделся с Кейго не раз, так то, он с первых рядов даже порой случайно лицезрел их детский роман. Естественно они знакомы. — Я не просил его приходить, — вставил Шото, и в его голосе послышалось что-то почти незаметное — раздражение, смешанное с усталостью. А еще стыд. Бедный юноша. — Он сам. — Я сам, — подтвердил Тойя, ничуть не смутившись. — Но я не буду мешать. Посижу где-нибудь в углу. Или на кухне. У тебя есть кухня? — Идиот. У меня есть кухня, — механически ответил Кейго, всё ещё пытаясь осознать происходящее. Шото тяжело вздохнул. Было видно, что этот спор проигран задолго до того, как они вышли из дома. Кейго вдруг почувствовал что-то вроде сочувствия к этому парню — расти с таким братом, как Тойя, наверняка было тем ещё испытанием. Хотя, так оно и было. По крайней мере тогда. Тойя любил в рамках игры щекотать и мучить Шото в любой случайно удобный момент, так, что бы тот тихо хихикал, отмахиваясь. Глаз Кейго дернулся. — Ладно, — сдался он, отступая от двери. — Заходите. Оба. Они вошли. Шото аккуратно снял обувь в прихожей, поставил кейс со скрипкой у стены и огляделся с вежливым интересом. Тойя же бесцеремонно плюхнулся на пуфик в коридоре, даже не разуваясь, пока Кейго не бросил на него выразительный взгляд. Сердце скоро уйдет в пятки не из-за жгучего стыда, и не из-за того, что в старой ране поковырялись, а из-за того, как же сильно сейчас ситуация его раздражает. — А, точно, — спохватился Тойя. — Извини. Привычка. Пока он расшнуровывал ботинки, Кейго провёл Шото в гостиную, которую он наспех привёл в порядок накануне — убрал разбросанные ноты, протёр пыль, даже проветрил. Комната выглядела почти прилично. Почти как у нормального человека, а не у затворника, который неделями не выходит из дома. Только если добежать до студии, где, в целом, тоже хаос. Но теперь в этом месте хотя бы заниматься можно было спокойно. — Здесь светло, — заметил Шото, глядя на большое окно. — Хорошее место для занятий. — Спасибо. Я здесь иногда репетирую. — Иногда? — раздался голос Тойи из коридора. — Судя по тому, что я слышал, ты тут живёшь со скрипкой в обнимку. — Ты обещал не мешать, — напомнил Шото, не оборачиваясь. Какой же хороший парень, благослави его Бог. — Я не мешаю. Я просто комментирую. Это другое. Кейго провёл рукой по лицу. Господи, дай ему сил. Уже пять минут прошло, а он чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Шото тем временем достал скрипку из чехла — инструмент был дорогой, Кейго сразу это заметил. С хорошим деревом, с качественными струнами. Сразу видно: сыну Энджи Тодороки не покупают что попало. Но при этом Шото держал её бережно, почти нежно — не как статусную вещь, а как нечто ценное само по себе. Кейго сам отошел к стойке, где хранилась его старая скрипка. Дешевле, чем у Шото, но все же его инструмент, с которым он как бы из консерватории даже выпустился. Таками тоже бережно относился к своей душе. Именно этим была для него скрипка. — Над чем хочешь работать? — спросил Кейго, проведя пальцами по струнам, просто что бы отвлечь себя от пронзительного бирюзового взгляда, следящего за ним. — У тебя есть конкретные запросы? — Да. Я готовлю программу для консерваторского экзамена. Там есть технически сложный пассаж в третьей части концерта Мендельсона. Я… застреваю на нём. — Шото слегка нахмурился, и в этот момент он был удивительно похож на Тойю — тот же упрямый изгиб бровей. — Я пробовал играть медленно, пробовал с метрономом, пробовал разбивать на такты. Но каждый раз, когда дохожу до этого места, пальцы будто сами сбиваются. — Покажи. Шото поднял скрипку к плечу. Сделал вдох. И заиграл. У него была хорошая техника — сразу видно, профессиональная школа. Чистые ноты, правильная постановка рук, отличное чувство ритма. Но в том самом пассаже — быстром, с резкими скачками от низких нот к высоким, — действительно происходил сбой. Не катастрофический, но заметный. Как будто пальцы на секунду забывали, куда им нужно попасть. Кейго когда-то ложал в том же места и пересдавал этот самый экзамен раза три. — Стоп, — сказал Кейго. — Вот здесь. Ты слишком напрягаешь запястье, идет затуп. — Я знаю, — Шото опустил скрипку. — Но если я его расслабляю, нота звучит грязно. — Потому что ты компенсируешь расслабление пальцами. Вот здесь, — он подошёл ближе и легонько коснулся руки Шото чуть выше кисти. — Попробуй перенести вес сюда. В предплечье. Чтобы запястье было свободным, а сила шла от локтя. Типаа.. - теперь он сам поднял свою скрипку, сыграв именно этот момент чисто и ловко. - Давай ты. Шото попробовал. Сначала неуверенно, потом — когда понял, о чём речь, — его лицо чуть просветлело. — Понял. Так лучше, — признал он. — Ещё раз. С начала фразы. Урок покатился своим чередом. Кейго и сам не заметил, как втянулся. Ему нравилось преподавать — он никогда не думал об этом раньше, но сейчас, объясняя Шото тонкости постановки, он чувствовал странное удовлетворение. И успокоится от мелкого раздражения из-за старшего Тодороки получилось, даже отвлечься. Шото был идеальным учеником. Внимательным, сосредоточенным, благодарным. Он не спорил, не пытался показать, что знает лучше, хотя порой явно знал, что тоже удивляло. Он просто слушал. Впитывал. И когда у него получалось — а получалось у него быстро, — его глаза чуть загорались, и Кейго видел в этом чистое, незамутнённое удовольствие от музыки. Ему нравилось видеть то, как юноша заряжается. И заряжается в том числе благодаря ему. Это грело душу. Поднимало настроение. На заднем плане Тойя действительно сидел на кухне — Кейго слышал, как он шуршит чем-то, как открывает кран, как гремит чашкой. Иногда доносился его голос — он что-то мурлыкал себе под нос, какую-то мелодию, которую Кейго не узнавал. Может, новую песню. Может, просто набор нот. Неизменная привычка Тойи, еще с детства он так же напевал что-то, совсем тихо. Один раз Кейго поймал себя на том, что прислушивается. И быстро одёрнул себя. Час пролетел незаметно. Когда Кейго объявил, что урок окончен, Шото аккуратно убрал скрипку в чехол, поклонился и сказал ровным, но явно тёплым голосом: — Спасибо, Таками-сан. Это было очень полезно. Можно я запишусь ещё? — Да, конечно. Напиши Руми, она согласует время. — Хорошо. — Шото застегнул чехол и повернулся в сторону кухни. — Тойя. Я ухожу. — Понял, — отозвался Тойя, выходя из кухни с кружкой чая в руке. Явно не первой, Кейго мысленно обозвал его за то, что тот хозяйничал без спроса. Но внутри какого-то напряжения и тревоги не чувствовал. И это плохо. — Ты иди пока. Я тебя догоню. - очень, блять, плохо. Шото бросил на брата взгляд, который Кейго не совсем понял — что-то между предупреждением и смирением. Потом ещё раз поклонился и вышел в прихожую. — Не дави на Таками-сана, — тихо сказал он уже у двери. — Он не обязан с тобой разговаривать. — Я не давлю. Я просто пью чай. — Ты никогда «просто» не пьёшь чай. — Это клевета. Я иногда просто пью чай. Иди, Шото. У тебя там ещё репетиция в пять, ты опоздаешь. А нам надо поговорить. - Тойя как-то слишком серьезно глянул на Кейго, из-за чего привычная тревога все же стукнула по грудной клетке. Фух, слава богу, Кейго не сломался. Шото вздохнул, посмотрел в сторону Кейго — как будто извиняясь, — и вышел. Дверь за ним закрылась. И Кейго остался наедине с Тойей. Тишина повисла в квартире, как пыль после ремонта. Медленно оседая. Покалывая горло. Кейго стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Тойя стоял в дверях кухни с кружкой чая. На его лице не было той пьяной развязности, что тогда, в «дачном клубе». Сейчас он выглядел уставшим, но умиротворённым. Как человек, который принял какое-то решение и больше не дёргается. Это тоже пугало, и хотелось его выставить за дверь так же сильно, как и просто опять прижаться к теплому телу, спрятавшись от всего, что нагрянуло в последнее время. — Хороший чай, — сказал он, делая глоток. — Жасминовый, раньше ты его терпеть не мог. — Это было раньше. — Не злись. — Я не злюсь. — Злишься. У тебя ноздри раздуваются. Ты всегда раздувал ноздри, когда злился. Кейго сжал челюсти. Он ненавидел, что Тойя помнил такие детали. Ненавидел и одновременно… нет, просто ненавидел. Или нет. Чёрт, он сам запутался. Просто почему надо опять говорить про то, что было. Можно ли как-то отключить посторонние шумы? — Зачем ты пришёл? — спросил он прямо. — Я же сказал: за брата переживал. — Ты врешь. Тойя вздохнул и отставил кружку на подоконник. Сделал пару шагов в комнату — не приближаясь слишком близко, но и не держа дистанцию. Остановился у книжного стеллажа, где у Кейго стояли книги соответственно, старые ноты и пара фотографий в рамках. С Руми, командой. — Ты не ответил на мои сообщения, — сказал он. — Я знаю. — Я две недели ждал. — Я знаю, — повторил Кейго. Горло сжалось. — Прости. Я… был занят. — Занят? — Ну, занят. Мысли. Работа. Всякое. Тойя хмыкнул. Взял с полки одну из рамок — старую фотографию, где Кейго стоял с Руми и ребятами из группы после первого концерта. Повертел в руках. Поставил обратно. — Ты всегда был дерьмовым лжецом, — сказал он, но без злобы, скорее, с ностальгией. — Ещё в детстве. Помнишь? Я спрашивал, почему ты грустный, а ты говорил «всё нормально». И я делал вид, что верю. Тебя как открытую книгу можно прочитать — Ты делал вид? — Кейго поднял бровь. Он понимал еще тогда, что Тойя не верит многой его лжи, но не обращал внимания. Но слышать такое было всё равно не супер. И пугало то, что он не знал, к чему приведет этот диалог. Потратит ли он свои и так кончающиеся нервы, или может все же что-то решится. Но, в самом деле, он бы и опять убежал сейчас, все-таки послав Тойю куда подальше, так легче. — Конечно. Ты был самым печальным ребёнком, которого я встречал. Как брошенный щенок. Мне хотелось тебя чем-то накормить и почесать за ухом. — Я не щенок. — Это образное выражение. Кейго хотел возразить, но не нашёлся. Потому что, блин, это было смешно точное описание. Он был как щенок, который прибился к теплу, который жалобными глазами смотрел на единственного доброго человека, который не пинал его как последнюю шавку, а подкармливал и ухаживал. Который привязался так, что до сих пор отвязаться не может, и от этого жутко больно. Тойя сел на диван. Без спроса. С той же непринуждённостью, с какой когда-то садился на парту в пустом классе. Кейго смотрел на него и чувствовал, как внутри борются два желания: все еще выгнать его прямо сейчас и… подсесть рядом. — Слушай, — сказал Тойя, откинувшись на спинку. — Я не собираюсь давить. Правда. Шото сказал, что ты не обязан со мной разговаривать, и он во многом прав. Я тебе никто. Бывший, только и всего. Но я здесь не для того, чтобы требовать объяснений или выяснять отношения. Я здесь, потому что мне спокойно. Рядом с тобой. Так было всегда. И.. ну, не знаю, может я эгоист, но хочется опять почувствовать это спокойствие. Кейго молчал. Сердце колотилось. Он ненавидел эту способность Тойи говорить именно те слова, которые обезоруживали. Которые пробивали защиту, как игла — старую ткань. Которые выворачивали все его внутренности наружу, заставляли чувствовать себя просто беспомощным, обнаженным, таким уязвимым. Ему это не нравилось, очень не нравилось. Вдруг с того дня ничего не изменилось? Вдруг он опять, как слепая и наивная мышь, попадается на ту же ловушку? — Мне не надо было целовать тебя тогда, — продолжил Тойя. — Не так. Не в том состоянии. Это было… неправильно. Я признаю. Но я не жалею. Может, это прозвучит паршиво, но я не жалею. Я ждал этого восемь лет. — Тойя… — Не перебивай, я редко говорю что-то осмысленное, ты знаешь, дай мне закончить, — он поднял руку, останавливая его. — Я пришёл сегодня, потому что хотел тебя увидеть. Типа знаешь, как у нормальных людей, как раньше, всё такое. Увидеть тебя — вот как сейчас, в этой уютной гостиной с жасминовым чаем и пыльными нотами. И знаешь что? Ты всё ещё тот. Нет, блять, боже, ты даже лучше. Ты повзрослел. У тебя седые волосы появились, — он улыбнулся. — Идиот, тебе двадцать четыре . Почему у тебя седые волосы? — Стресс, — буркнул Кейго, чувствуя, как краснеет. — Я так и подумал. — Тойя помолчал. — Я много думал после фестиваля. О том, как ты внезапно вернулся.. — Это было сраное совпадение, — неуверенно сказал Кейго. — Я не возвращался в твою жизнь. На лице Тойи мелькнула тень какой-то странной эмоции. Будто он сделал какой-то ужасный вывод в своей голове, который бил по нему, делал больно, неприятно. У Кейго сжалось сердце, он машинально захотел извиниться за свои слова, но прикусил язык. Тойя точно сейчас думал о том, что возможно Кейго всё ещё не хочет его видеть. Это было очевидно. И стало еще более очевидно, когда Тодороки встал в защитную позицию, пытаясь спрятаться от своей же уязвимости. — Ну, знаешь, всё равно было довольно горячо. Или мне показалось? — Тойя. — Ладно-ладно, не буду. — Он откинулся обратно, слегка поежившись от того, что защитится получилось очень странно. — В общем, я просто хотел сказать: я не держу зла. Я понимаю. Мне было больно, да. До сих пор типа.. Я все еще пишу песни об этом, знаешь? Но я рад был увидеть тебя опять. И опять иметь возможность держать тебя. Кейго долго смотрел на него. На его татуировки, которые вились по предплечьям синими и чёрными языками пламени. На его лицо — старше, резче, чем в памяти. На его бирюзовые глаза, которые всё ещё были единственными в своём роде. А ещё на его руки — те самые холодные пальцы, которыми он касался Кейго в тёмном коридоре две недели назад. Которые сжимали его талию. Которые когда-то, тысячу лет назад, держали его ладонь так бережно, будто она была хрустальной. Кейго тоже был рад тому, что им выдалась возможность опять держать друг друга. Но он признал бы это только под дулом пистолета. Не сейчас. Сейчас нужно выдохнуть и успокоить тревогу внутри. Успокоить боль в груди, режущую сердце по полам от такой противоречивости внутри, в голове. Избавиться от липкого страха опять ввязаться в триггеры, опять повстречать их лицом к лицу. Перестать быть трусом и хотя бы разок нормально поговорить с Тойей. Он этого заслуживает. Это Кейго не заслуживает того, что бы Тойя сейчас сидел тут и пытался найти ключ к намертво запертому сердцу.  — Я тоже не держу зла, — сказал он вдруг тихо, решаясь просто попробовать. — Я никогда не держал. Я просто… испугался. Не тебя, — добавил он поспешно. — За тебя. И за себя. Всё вокруг разваливалось, и я не знал, куда бежать. А ты был там, и ты тоже разваливался, и я не мог смотреть. Но и не помог, и… в общем-.. Тойя кивнул. Медленно. Понимающе. Они замолчали. Молчание было не неловким — скорее, задумчивым, как пауза между частями сложной пьесы. За окном ветер гонял облака, и свет в комнате то тускнел, то снова становился ярким. Где-то далеко лаяла собака. В кухне тихо капал кран — Кейго всё собирался починить, но руки не доходили. Внешний шум отвлекал от внутреннего, Кейго концентрировался на нем, что бы не додумать себе лишнего. — Слышал, ты будешь выступать на «прибережке», а? — вдруг спросил Тойя, меняя тему с лёгкостью, которая была его вторым «я». — Что? — Кейго моргнул. — Откуда ты… — Усагияма сказала моему менеджеру. Думаю ты знаешь, что она не последняя фигура, я с ней тоже кстати знаком. В общем, у меня тоже есть птички. — Я ещё не подтвердил. Мы особо не обсуждали это с Руми, она просто поставила меня перед фактом о том, что будет еще один фестиваль какой-то, и надо раскачиваться, что бы потом в тур поехать. - Кейго чуть ведет плечами, задумываясь. И хорошо, что тема сместилась с прошлого на настоящее. От этого даже как-то легче дышать получалось. — А ты подтверди. Будет круто. Там типа на побережье моря, я думаю ты слышал, штука еще распиареней прошлой. Не Коачелла конечно, но уровень близок к ней. И представь, там палаточный лагерь музыкантов тоже на побережье, это же разьеб! Кейго невольно улыбнулся. Тойя обладал талантом делать любую ситуацию легче, чем она была. Даже сейчас, когда они только что обсуждали их разлуку, он мог повернуть разговор к фестивалям и океану. Это было одновременно раздражающе и обезоруживающе. Это делало ситуацию легче. Это грело сердце. Хотелось опять просто прижаться к Тойе и не отлипать. — Ты всё такой же, — заметил Кейго. — Какой? — Болтливый. Беспечный. Как будто тебе всё по плечу. — Ну, не всё. Многое. Но не всё. — Тойя потянулся к кружке с чаем, сделал глоток. Поморщился — остыл. — Например, я не могу заставить тебя ответить на сообщения. Это, знаешь ли, ранит моё раздутое эго. Я, между прочим, знаменитость. У меня фанатки, фанаты, они отвечают быстрее даже. — Мои соболезнования. Но я не поеду с тобой на афтерпати, даже не начинай уламывать. — Не ёрничай. Ты тоже знаменитость. The Hawks. Птичка. Золотые пёрышки. Это особая афтерпати. — Не называй меня птичкой. — Почему? Тебе же идёт. Крылья за спиной, всё такое. — Это просто сценический образ. — Знаю. Думаешь сам с этим не ебусь? Но образ — тоже часть тебя. И она мне нравится. Кейго не нашёлся что ответить. Он стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, и чувствовал себя беззащитным. Тойя сидел на его диване как у себя дома, говорил комплименты, пил его чай и смотрел на него так, будто они были всё теми же мальчиками, которые встретились в пустом классе дождливым днём. И в какой-то момент Кейго понял, что хочет, чтобы Тойя остался. Не в физическом смысле — хотя, может, и в физическом тоже, — а в более широком. В своей жизни. Рядом. Со своими разговорами, своей наглостью и своими татуированными руками. Что бы они опять были рядом. И он близок к тому, что бы рискнуть. Что бы попробовать хотя бы ограничиться титулом «коллеги по сцене». Вот и все. Никаких более глубокий связей и он будет в безопасности. — Тойя, — сказал он. — М? Набраться смелости и…. — Если ты хочешь… мы можем погулять. Как-нибудь. Не сейчас, но в целом. Тойя замер. Его глаза чуть расширились — как будто он ожидал чего угодно, только не этого. А потом его лицо расплылось в улыбке. Той самой — искренней, мальчишеской, с прищуром и морщинками в уголках глаз. В глазах блеснула какая-то такая нежная радость, из-за которой Кейго даже успел пожалеть о своих словах. — Ты серьёзно? — Ну, раз жизнь свела нас опять, то почему просто не смириться и плыть по течению? Мы уже типа мужчины, надо повзрослеть, думаю. Кейго больше успокаивает и убеждает себя сейчас. Этим словам вообще лучше не доходить до ушей Тойи, их смысл конечно же очевиден, но просто они личные, они как личное обеспечение безопасности. Кейго будет в безопасности,это уж точно. Он устроится так, что бы точно было хорошо. И не было больно, страшно, противно. Тойя встал. Вернул кружку на подоконник. Подошёл к Кейго — не вплотную, но достаточно близко, чтобы Кейго чувствовал запах его одеколона. Цитрусовый. Другой, не тот, что у Зена. Не удушающий. Свежий. Хочется понюхать его еще больше, чуть дольше, лучше… раствориться в запахе и уснуть. Кейго просто устал. — Спасибо, — сказал Тойя. — За что? — За то, что не выгнал. За то, что согласился гулять. За то, что даёшь мне шанс. — Я… — Кейго запнулся. — Я не даю шанс. Я просто говорю, что мы можем попробовать общаться. — Для меня это шанс, — Тойя пожал плечами. — Я, знаешь ли, не каждый день встречаю свою первую любовь спустя восемь лет разлуки. И не каждый день он соглашается со мной гулять. Кейго закатил глаза, но губы дёрнулись в усмешке. Невозможный человек. Просто невозможный.  Тойя направился в прихожую, подхватил свою куртку. У двери он обернулся. Хотелось окликнуть его и попросить остаться, но Кейго еще разок укусил свой же язык — Я напишу, — сказал он. — На этот раз ответь, ладно? Хотя бы реакцию какую-то поставь, лайк там, дизлайк. Какашечку.  — Может быть. Я подумаю. — Уже лучше, чем «нет». — Он открыл дверь, шагнул за порог и бросил через плечо: — До встречи, Кейго. Кейго вздохнул. Быстро отнёс кружку в кухню. Поставил в раковину. Сел за стол, глядя на недописанные ноты. Надо было работать. На самом деле надо было, новая песня не ждала, нужно за грядущий сезон постараться закончить альбом.. Но вместо этого он взял телефон. Открыл сообщения. Нашёл чат с Тойей — все эти непрочитанные сообщения, которые он так и не решился открыть. Пролистал. «Привет. Нам нужно поговорить. По-настоящему. Не как тогда, в коридоре. Давай встретимся. Пожалуйста». «Я понимаю, что прошло много времени. Я не давлю. Просто дай знать, что ты в порядке». «Я всё ещё хочу поговорить. Когда будешь готов». «Кейго, пожалуйста. Я не злюсь. Правда. Я просто хочу понять». «Ладно. Я понимаю. Если не хочешь общаться — я не настаиваю. Просто… знай, что я всегда открыт. Если что». Потом вздохнул, выругался сквозь зубы и написал: «Привет. Прости еще, что молчал. Я был занят. Я подтвержу участие в том фесте, пересечемся там.» Подумал. И добавил смайлик. Самый дурацкий. Жёлтую рожицу с улыбкой. Потому что Тойя просил смайлик. И потому что… да, он улыбался. Немного, но улыбался. Это тоже было своей страховкой перед неожиданным осознанием, что он вообще пишет. Перед неожиданным осознанием, что ему не то что тревожно, что он просто правда хотел бы пересечься. Это странное чувство было слишком новое, а может хорошо забытое старое, для него. Ответ пришёл через минуту: «Ого.» «Смайлик.» «Я сделал скриншот кстати.» «Буду пересматривать в трудные времена». Кейго фыркнул. И написал в ответ: «Заткнись». За окном шумел ветер. Кейго сидел на кухне, смотрел в телефон и чувствовал, как внутри, где-то очень глубоко, что-то разжимается. Медленно. Осторожно. Как первый весенний цветок, пробивающийся сквозь снег.