If I saw him, I'd still kiss him

***

В тот день шёл дождь. Не ливень, не гроза — просто мелкая, противная морось, которая висела в воздухе, как водяная пыль, и оседала на волосах, на ресницах, на воротнике старенькой курточки, которую Кейго носил уже третью осень. Курточка была когда-то красной, а теперь стала неопределённого бурого цвета, весь пух внутри, когда-то теплый и греющий сбился, теперь холодный ветер сквозил прямо под курточкой, да и рукава были коротковаты — он вытянулся за лето, а новую одежду мама пока не могла купить. Говорила, может, к зиме. Говорила, что откладывает. Он не верил. Хотя не жаловался. Он вообще редко говорил что-то лишнее, даже в восемь лет. Слова были тяжёлыми, как камни, и тратить их просто так казалось глупым. Они забирали много сил и эмоций, а эмоции были что-то сверх того, что он мог из себя выдавить. Он лучше играл на скрипке. Там слова были не нужны. Сегодня у него был первый урок по дополнительному инструменту. Фортепиано. Директор школы — тот самый мужчина с добрыми глазами и большими усами, как у моржа, — сказал, что настоящему музыканту нужно уметь играть на разных инструментах. «Скрипка — твоя душа, мальчик, но фортепиано — это твой ум». Кейго не совсем понял, что это значит, но спорить не стал. Спорить вообще было не в его характере.  Главное провести время вне дома, а самое главное - с пользой. Если он научится играть и на фортепиано, то точно сможет начать выступать где-то за деньги, и не за гроши, как в метро, а за настоящие гонорары, о которых иногда рассказывают в новостях по телевизору, когда говорят про каких-то музыкальных знаменитостей. Тогда он точно сможет вылечить свою маму, заработать денюжки на нормальный домик и принесет хоть какую-то пользу в семью, а не будет просто обузой, висящей на шее, лишним ртом, забирающим последние деньги. Школа встретила его тишиной и запахом сырости. В коридорах никого — каникулы, все нормальные дети сидели по домам, смотрели мультики или гоняли в футбол во дворе. Нормальные дети не ходили на дополнительные по фортепиано в августе. Но Кейго не был нормальным. Одноклассники шептались по поводу того, что одежда у него все время одна и та же, что выглядит он побито, да и не гоже оборванцу такому находится среди нормальных детей. Кейго старался не слушать их шепотки и просто учиться. Класс для индивидуальных занятий находился на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Кейго замер на пороге, прислушиваясь. Изнутри доносились звуки — кто-то неумело, но увлечённо наигрывал что-то на пианино. Не гаммы, не упражнение из учебника, а какую-то мелодию. Кривоватую, с запинками, но свою. Живую, звучащую слегка фальшиво, но так по хорошему, что мальчик невольно затаил дыхание, поджимая губы и робко заглядывая внутрь. Любопытство, кажется, было самым его ярким качеством. В классе было пусто, если не считать одного мальчика, сидевшего за инструментом. Белые волосы — совершенно белые, как снег или как молоко, — торчали в разные стороны, будто их никогда не касалась расчёска. Они вились на концах, смешно обрамляя лицо и делая его еще более детским, чем наверное есть на самом деле. Мальчик был тощий, курносый, с пронзительными бирюзовыми глазами, которые сразу же уставились на Кейго, стоило тому скрипнуть дверью. — О! — сказал беловолосый, и его лицо расплылось в широченной улыбке, обнажившей отсутствие одного переднего зуба. — Ты тоже на урок? Прикинь, тут больше никого нет! Я думал, ещё кто-то будет, ну, группа же, а тут только я. И ты. Я тебя раньше не видел. Ты новенький? Кейго моргнул. Такого количества слов, обращённых к нему, он не слышал, наверное, никогда. Как упоминалось в классе дети с ним почти не разговаривали. Он был странный. Тихий. Вечно смотрел куда-то в пустоту, как будто слушал что-то, чего никто другой не слышал. И одежда у него была бедная. И пахло от него иногда не очень — не всегда получалось помыться. Его обходили стороной, просто может из жалости, а может из отвращения, но этот случай был другим.  — Новенький, — коротко ответил он тихим голосом, всё ещё стоя в дверях. — Ну заходи, чего стоишь! — мальчик поманил его рукой, ничуть не смущаясь. — Тут места полно. Учитель ещё не пришёл. Я вообще думал, что опоздаю, а оказалось — первый. Меня Тойя зовут. А тебя? — Кейго. — Кейго, — повторил Тойя, словно пробуя имя на вкус. Он забавно задумчиво хмурился, потирая затылок, — Впервые такое слышу, а что значит??? — Не знаю. Мама так назвала. — Ну, мама — это весомый аргумент, — авторитетно заявил Тойя и развернулся на крутящемся стуле. Стул скрипнул, Тойя чуть не свалился, но удержался, схватившись за пюпитр. — А ты играть умеешь? На пианино? — Не совсем.. Я на скрипке в основном. — На скрипке?! — Тойя вытаращил глаза, и в них загорелся неподдельный интерес. — Это круто! Папа говорит, что у нас в школе годных скрипачей мало. А почему тогда на пианино пришёл? — Директор сказал. — Тебя заставили?? — Тойя склонил голову набок, как любопытная птица. — А мне папа сказал, что если я не научусь играть как он, то лучше вообще руки себе оторвать. Папа — он известный пианист. Он тут сейчас детей учит тоже. Слышал про Энджи Тодороки? Кейго покачал головой. Он вообще мало кого знал. В их доме не было радио, а телевизор прокручивал только то, что смотрела мама. Мама зависала на новостях и сомнительных программах про пришельцев, чупокабр и роботов. — Ну, папа говорит, что его все знают, — Тойя пожал плечами. — Может, правда. А может, выпендривается. Он умеет. Ладно, садись! Вон стул бери. Кейго послушно взял стул и сел рядом с пианино. Он чувствовал себя немного оглушённым. Тойя говорил без остановки, перескакивая с мысли на мысль, как кузнечик, и это было одновременно утомительно и… приятно? С ним не нужно было придумывать, что сказать. Он сам заполнял все паузы. И не пустой болтовней, а просто чем-то интересным и таким непозволительно обыденным, что пустая грудная клетка наполнялась чем-то. Кейго почти ощущал себя нормальным. — А хочешь, я тебе покажу, что я умею? — предложил Тойя и, не дожидаясь ответа, повернулся к клавишам. Он заиграл. Это была та же кривоватая мелодия, которую Кейго слышал из-за двери, но теперь, когда он сидел рядом, было слышно лучше. Тойя играл старательно, хмуря светлые брови и высовывая кончик языка. Пальцы у него были длинные, тонкие, явно музыкальные, но ещё не очень послушные. Он путал ноты, сбивался, рычал на себя и начинал заново. Но в том, как он играл, было что-то цепляющее. Какая-то настойчивость. Искра. Он горел этим делом, ему нравилось, и мальчика зацепило это упорство. — Вот, — сказал Тодороки, закончив с облегчением. — Это я сам придумал. Ну, почти сам. Первые четыре ноты слышал у отца, а остальное досочинил. Нравится? — Нравится, — сказал Кейго, и это была правда. — Немного дерётся в середине. Там где ты соль-диез берёшь вместо соль-бекар. Но интересно. Тойя уставился на него. Сначала с недоверием. Потом с восторгом. Кейго уставился в ответ, недоуменно хлопая золотыми глазами и слегка поджимая губы, думая, что ляпнул лишнего. — Ты слышишь разницу?! — он чуть не подпрыгнул на стуле. — Ты реально слышишь?! Я отцу говорю: «Мне кажется, тут что-то не то», а он: «Не выдумывай, играй как написано». Но ты же слышишь! Соль-диез лучше, да? Я так и знал! Я знал! Кейго невольно улыбнулся. Чуть-чуть. Одним уголком губ. Энергия мальчика рядом заряжала и его. — Соль-диез грустнее звучит. Но если ты хотел грустную мелодию, то да, лучше. — Я хотел! Я хотел грустную! — Тойя сиял так, будто ему только что вручили главный приз на конкурсе. — Блин, ты первый человек, который меня понимает! Давай дружить? Вопрос был задан так просто, так непосредственно, что Кейго растерялся. Дружить? С ним? Они видят друг друга пять минут. И этот смешной беловолосый мальчик с дыркой в зубах и слишком громким голосом уже хочет дружить?  Он не знал что сказать. Растерялся, быстро оглядевшись, будто предложение было адресовано не ему. Помялся даже, а после ляпнул: — Ты меня не знаешь. — Ну так узнаю! — отмахнулся Тойя. — Для этого и дружат, нет? Чтобы узнавать. Ты на скрипке играешь, слышишь соль-диез и вообще выглядишь как нормальный пацан. Я хочу с тобой дружить. Что ещё надо?  «Выглядишь как нормальный пацан». Кейго чуть не рассмеялся. Если Тойя считал его нормальным, то у него явно были очень странные стандарты нормальности. Но спорить почему-то не хотелось. Опять же, он не любил, это было не в его характере. И может быть, если он сам чувствовал себя почти нормально, то может и правда соответствовал описанию Тойи? — Ладно, — сказал он. — Что «ладно»? Дружить? — Да. — Ура! — Тойя подскочил на стуле, на этот раз действительно чуть не грохнувшись. — У меня теперь есть друг! Настоящий! Ну, кроме братьев и сестры, но они не в счёт. Ну, сестренка, она девочка, нам с ней не по пути, а братики еще маленькие слишком, один вообще младенец, прикинь? С ними неинтересно, короче. А ты — другое дело. Ты музыкант. — Ты тоже музыкант, — заметил Кейго. — Я — пока не очень, — Тойя вздохнул. — Отец говорит… ладно, неважно. А ты давно на скрипке играешь? — Не помню. Вроде, мне было четыре.. — Четыре?! — Тойя присвистнул. — Ну ты даёшь! Я на пианино с пяти, но я до сих пор иногда путаю клавиши. А ты прямо мастер? — Не мастер, — Кейго покачал головой. — Просто много занимаюсь. — А где занимаешься? Дома? Кейго замешкался. Сказать правду — что он занимается в метро, потому что дома чаще всего не до музыки? Раньше было, мама сама его научила мелодиями, но сейчас всё так поменялось… Сейчас скрипка — это не просто инструмент, а способ выживания. Мама плачет по ночам или просто лежит без сознания у телевизора, она больше не научит его мелодиям, она не помнит, а папа… нет, папу лучше не упоминать вообще. — Дома, — сказал он. — Иногда в школе. — У нас дома тоже есть пианино, — Тойя явно не заметил его заминки — или сделал вид. — Кабинетное. Отец на нём занимается, когда не в отъезде. Мне разрешают, но только когда он не слышит. Он говорит, что я порчу инструмент.  — Ты же только учишься. — Вот! — Тойя ткнул пальцем в воздух. — Именно! Я учусь! Но попробуй ему объясни. Ладно, хватит о грустном. Учитель где-то задерживается. — Может, дождь пережидает. — Дождь — это не причина опаздывать на урок, — авторитетно и очень по важному заявил Тойя. — Дождь — это просто вода с неба. Мой дед говорил, что люди не боятся дождя. Мы не сахарные, не растаем. — А твой дед?.. — А дед — он вообще суровый. Он меня учил мечи делать. Ну, не настоящие, такие, тренировочные, из дерева. Говорит, у меня хорошо получается. Но это не музыка. Музыка — это для отца важно. А мечи — для деда. А мне и то и другое нравится. И ещё рисовать. Кейго слушал этот поток и чувствовал себя всё более странно. Как будто он попал в какой-то другой мир. В мир, где у людей были дедушки, которые учили делать мечи, и папы-пианисты, и братья с сестрами, и много-много слов, которыми можно делиться с незнакомцами. В его собственном мире слов было мало. Там были скрипка, метро, монетки, звякающие в футляре, мамины заплаканные, красные глаза и папин храп из соседней комнаты — когда папа спал, это были хорошие дни. А еще когда папы не было дома.  Кейго не то что не любил папу, он не мог его не любить, папу списали с работы и он был очень очень расстроен тем, что не мог найти новую, поэтому так часто злился. А мама любила его и переживала, поэтому, может, не говорила ничего, когда папа спускал всех собак на мальчика.  — А твой папа? — вдруг спросил Тойя. — Он тоже музыкант? Кейго напрягся. В горле встал ком. Вот вопросы об отце он не любил. Ненавидел потому, что не знал, что отвечать. Если рассказать правду, Тойя сразу будет смотреть на него как на маленького щенка на улице, которого попытались убить. С жалостью. Жалость Кейго не любил. Он не понимал его смысла, не понимал что такого в том, что папа немного нервный, грубый и просто уставший. И он не хотел делать папу плохим в чужих глазах. — Нет, — сказал он. — Он не музыкант. — А кем он работает? — Сейчас никем. Тойя на секунду замолчал. Его бирюзовые глаза стали серьёзными — совсем как у взрослого. Кейго испугался, что сейчас начнутся расспросы, но Тойя просто сказал: — У моего тоже бывают такие дни. Когда он никуда не идёт и просто сидит в кабинете и смотрит в стену. И его лучше не трогать. Это было так неожиданно и так похоже на правду — пусть и о другом человеке, — что Кейго вдруг почувствовал странное облегчение. Как будто кто-то наконец сказал ему: «Ты не один такой». Без слов. Просто тоном. И даже если Кейго не знал, что на самом деле из себя представляет этот известный пианист Энджи Тодороки, ведь он его даже в школе не видел. По крайне мере похожих на Тойю людей не видел, ведь логично предположить, что они похожи. Таками понимал, что какая-то ниточка их теперь связала. Что-то общее, что-то тонкое, но, наверное, подходящее друзьям? Они же теперь друзья.  Хотелось надеятся. Друзей, наверное, иметь хорошо. — Да, — просто заключил он. — Лучше не трогать. Между ними повисла пауза. Но не неловкая. Скорее, понимающая. Тойя болтал ногами под стулом, не доставая до пола. Кейго смотрел на клавиши пианино — чёрные и белые, как шахматная доска. Они были аккуратными, с потертостями на клавишах, которые используют чаще всего, видно, что тут кто-то учить одно и то же.  И это тоже казалось таким нормальным. Всё было слишком нормальным, но Кейго даже нравилось. Теперь он наполовину человек. Просто что бы быть полностью человеком, надо еще быть полезным. Пока он этого не достиг. — Хочешь, я тебя научу? — вдруг спросил Тойя. — Ну, тому что сам умею. А ты меня потом на скрипке научи. Я никогда скрипку вблизи не видел. — На скрипке трудно, — честно сказал Кейго. — У неё нет клавиш. Пальцы потом болят..  — Ну и что? Ты же научился как-то. Значит, и меня научишь. — Ты слишком… самоуверенный. — Это плохо? — Тойя склонил голову набок. Кейго задумался. Действительно, плохо ли это? Самоуверенность Тойи не была неприятной. Она была как глоток свежего воздуха в душной комнате. Как яркая краска на серой стене. Она была… живой. Настоящей. Такой, какой сам Кейго никогда не был. Живая энергия, расплескивающаяся по помещению и дающая гарантию того, что ты сам зарядишься. Невольно хочется тоже бесконца елозить просто так по стулу, тоже постоянно двигаться, двигаться не переставая, потому что Тойя как живая батарейка. И его шумность, активность вовсе не отталкивают. Вообще не отталкивают, к такому человечку хочется тянуться. Он не зазнайка, он просто такой простой ребенок.. — Нет, — сказал он. — Не плохо. — Вот и отлично! — Тойя хлопнул по коленям. — Тогда решено. Я тебя — пианино, ты меня — скрипка. Будем заниматься вместе. Можно в школе, после уроков. Если у тебя конечно занятий больше нет. И если ты не далеко живешь. Ты где живёшь? Кейго назвал адрес. Тойя присвистнул. — Ого, это же почти рядом со мной! Ну, не совсем рядом, но дойти можно! Через парк и мимо того магазина с кошками на витрине. Здорово! Будем вместе ходить домой. Ты не против? Кейго снова моргнул. Это было уже слишком для него, столько всего сразу за день, будто вот это все - дружба, прогулки до дома, уроки на пианино и на скрипке - были такой обыденностью. Они и были, да, но не для Кейго. Но ему хотелось, что бы для него тоже это стало не таким удивляющим. Этот беловолосый мальчик только что назначил себя его другом. И учителем по пианино. И попутчиком. И никто не спрашивал Кейго, хочет ли он всего этого. Но странное дело — он хотел. Он не знал почему, но с Тойей было… тепло. Тот болтал, улыбался, махал руками и был как маленькое солнце в этом пасмурном дне, в этой пустой школе, в этой жизни, где было слишком много серого. — Я не против, — сказал Кейго, и сам удивился, как легко эти слова слетели с языка. Дверь открылась. Вошёл учитель — запыхавшийся, с мокрым зонтом и большой папкой нот под мышкой. — Прошу прощения, мальчики! — затараторил он, стряхивая капли с плаща. — Этот дождь — настоящее бедствие. Вы, наверное, заждались. Давайте знакомиться. Я господин Ямада, ваш преподаватель по фортепиано. — А мы уже познакомились! — радостно сообщил Тойя, подхватывая Кейго под руку и улыбаясь во все.. 31, наверное. — Это Кейго. Мы теперь друзья. — Правда? — господин Ямада улыбнулся в усы. — Прекрасно. Тогда начнём. Тодороки-кун, покажи, пожалуйста, что ты умеешь. Тойя с готовностью плюхнулся обратно на табурет, повернулся к пианино, и урок начался. Урок прошёл быстрее, чем Кейго ожидал. Господин Ямада оказался добрым и терпеливым — не кричал, не ругался за ошибки, а просто объяснял, ставил пальцы на клавиши, показывал правильные движения. Кейго играл упражнения, которые ему дали, и старался не отставать. Тойя занимался рядом, на соседнем инструменте (в классе было два пианино), и то и дело бросал на Кейго взгляды, улыбаясь, будто у них был какой-то секрет, известный только им двоим. Хвалил, если замечал, что у Кейго получается наиграть что-то мелодичное. И сам Кейго невольно улыбался в ответ. С таким человеком рядом было не страшно ошибиться. Почти не стыдно. В конце урока учитель дал им домашнее задание — простые гаммы и короткую пьеску, — и отпустил, напомнив, что следующее занятие через неделю. Кейго уточнил, сможет ли он оставаться в этом классе, потому что дома пианино нет. Ямада разрешил, одарив мальчика теплой улыбкой. — Ну что, идём? — спросил Тойя, когда они вышли в коридор. — Куда? — Домой. Ты разве не домой? Я помню, ты говорил, где живёшь. Пошли вместе, я покажу дорогу через парк. Кейго хотел сказать, что сам дойдёт, что ему не нужна компания, что он привык ходить один — но почему-то не сказал. Вместо этого он кивнул. Они же договорились. И ему правда хотелось, а слова просто.. привычкой наверное хотели лечь на язык. Но не легли. Потому что он давно хотел себе компанию. Они вышли из школы. Дождь кончился, но небо всё ещё было затянуто серым, а воздух был влажным и свежим. С деревьев капало. На дорожках блестели лужи. Свежесть витала вокруг, подкрепляя ощущения чего-то нового, неизвестного, но такого теплого, что рождалось в жизни Кейго. Тойя шагал прямо по лужам, не обходя, и его кроссовки уже промокли насквозь, но ему, кажется, было плевать. Таками невольно хихикал, когда Тойя слишком сильно шлепал ботинком по луже и чертыхался под нос. И упрыгивал от капель, когда они летели прямо на него. У него не было запасных штанов дома. — Я люблю улицы после дождя, — сказал Тойя, пиная камешек. — Всё такое чистое. И запах хороший. Вот прям.. второе дыхание открывается! — Сыро, — заметил Кейго. — Ну, сыро — это тоже часть. Без сырости не было бы луж. А без луж было бы скучно. Ты пробовал когда-нибудь запускать кораблики в ручейках от луж? — Нет. — Нет?! Серьезно?! Надо обязательно попробовать. В следующем году весной! У меня есть бумага, я умею складывать кораблики. Папа научил нас с сестрой. У нас во дворике дома есть небольшая канавка, в которую в дождь собирается вода. И мы маленькие в нее кораблики запускали! Вообще тебя и с сестренкой надо познакомить. Это опять звучало по новому, будто в другом мире. Очередной факт, вырывающий Кейго из серого мира и открывающий взгляд на то, как можно жить на самом деле. С сестрой, например. Как все может быть спокойно и даже.. слишком хорошо. Кейго еще больше захотелось быть ближе к этому, дружить с Тойей. И просто потому, каким Тойя был легким, веселым, живым. Кейго тоже чувствовал себя живее с каждым начатым новым диалогом. — У тебя есть друзья? — вдруг спросил Тойя. — Кроме меня. — Нет. У меня нет друзей. Тойя остановился. Прямо посреди лужи. Посмотрел на Кейго с каким-то новым выражением — не жалости, нет, скорее решимости. Это удивительно. Удивительный мальчик, подумал Кейго, но поежился от такого количества решимости. Жалости, которой он боялся и которую не хотел увидеть, не было и в помине. — Тогда я буду таким крутым другом, что никто и не понадобиться тебе. Я твой друг, понял, понял??? — Ты говорил уже. — Ну так я повторяю. Чтобы ты запомнил. Друзей надо запоминать. Вот скажи: кто твой друг? — Ты. — Правильно. А как меня зовут? — Тойя. — Тойя Тодороки. Можно просто Тойя. А то «Тодороки» — это как-то слишком официально. Будто я министр. А я не министр, я просто пацан. А что ты умеешь, кроме скрипки? Кейго задумался. Вопрос поставил его в тупик. Что он умел? Играть на скрипке. Убираться в квартире, когда мамы нет дома. Варить рис. Чинить струны на скрипке. Зашивать порванную одежду, пришивать заплатки. Выживать, если называть это общим словом. — Не знаю, — сказал он честно. — Ну, наверняка что-то есть, — Тойя пошёл дальше, снова пиная камешек. — Просто ты ещё не понял. Вот я, например, в семь лет понял, что умею придумывать. Мелодии, истории, всякое. Я, может быть, когда вырасту, буду свою музыку сочинять! Мне это очень нравится. А ещё я могу говорить без остановки, хотя папа говорит, что это не умение, а недостаток. — Мне нравится, — тихо сказал Кейго. И тут же чуть помялся от такого, как неожиданно даже для него самого это прозвучало. Он чуть поджал губы, уведя взгляд  — Что нравится? Теперь надо отвечать за свои слова. Он не знает, почему ему так стыдно, может он просто никогда не мог сказать про то, что ему нравится, а тут просто это… случилось. Просто произошло, и он сам не знает, как реагировать на собственные слова.  Но объяснить нужно. — Как ты говоришь. Не молчишь. Тойя посмотрел на него с любопытством. — Ты любишь, когда говорят? — С тобой не надо придумывать слова. Ты сам их придумываешь. Это удобно. Глупость несусветная, но самая чистая правда. Тойя даже засмеялся — звонко, заливисто, на всю улицу. Какая-то женщина с собачкой обернулась, но он даже не заметил. — Удобный друг — это круто! — выкрикнул он. — Меня ещё так никто не называл! Обычно говорят: «Тойя, заткнись, ты слишком много болтаешь». А ты говоришь «удобно». Ты странный, Кейго. Мне нравится. — Я знаю. — Но странный — это хорошо. Нормальные все скучные. Кейго поджал губы. Может это из-за этого Тойя выбрал для дружбы именно его? Хотя мысль, наверное, правдивая. Он не знает, нормальные не общались с ним. Они дошли до парка. Деревья стояли мокрые, с листьев срывались капли, разбиваясь то о землю, то о головы редких прохожих. В парке действительно почти никого не было — только голуби, которые ходили по дорожкам, смешно дёргая головами. Люди боялись дождя и все прятались по своим домам, а вот голубям прятаться некуда. Тойя заметил голубя и остановился. — Смотри, — прошептал он. — Жирный какой. Наверное, его тут все подкармливают. Я часто тут вижу дедушек и бабушек с хлебом. — Может, он больной. — Может, и больной. Но жирный. — Тойя забавно нахмурился, пытаясь будто решить что-то в голове, а после его будто осенило. —Эй, голубь! Хочешь крошек? У меня где-то печенье было… Тойя начал шарить по карманам и действительно извлёк оттуда смятый пакетик с печеньем. Достал, разломил его и бросил голубю. Тот посмотрел на угощение, потом на Тойю, потом склевал. — Прикольный, — констатировал Тойя. — Я бы завёл голубя домой, они же классные. Но отец говорит, от них грязь. А мама говорит, они разносят болезни. А брату они просто нравятся, но он ещё маленький, хотя ему один раз голубь сел на коляску. Наглый такой! Он очень долго не хотел улетать. А у тебя есть домашние животные? — Нет. — А кого бы ты хотел? Кейго подумал. Однажды он видел в каком-то переулочке маленькую крыску, которая так же будто совсем не боялась и подбежала к нему. Тогда Кейго просто разглядывал ее, присев на корточки, пока она разглядывала какое-то зернышко, найденное по дороге. Наверное его ответ прозвучит странно, но он правдивый, жутко правдивый, Кейго нравятся крысы. — Крысу. — О, крыса — это круто! — Тойя оживился. — Я видел по телеку передачу про крыс, они на самом деле очень очень умные!! Представляешь, они могут продумывать план на вылазку за едой! Даже видео где-то есть, где целая семья крыс по очереди разворовывает мусорный бак. Настоящие тайные агенты!  Кейго не выдержал и засмеялся. Впервые за долгое время. Смех получился коротким, чуть скрипучим, как старая дверь, которую давно не открывали, но он был. Он был тихим, искренним, весёлым. От него стало тепло. Так тепло и хорошо на душе, что мальчик не переставал улыбаться, хотя тихий смешок уже пропал. Тойя сам заулыбался и засмеялся, сощурившись как маленький котенок. Как цепная реакция — У тебя смешной смех, — заметил Тойя, продолжая хихикать и разглядывать с задором мальчика. — Но будто ты редко смеешься. — Так и есть. — Значит, буду смешить тебя чаще. Я люблю, когда люди смеются. Это лучше, чем когда они плачут. У меня мама часто плачет. Не знаю почему. Но когда я её смешу, ей становится лучше. Не всегда получается, но… я стараюсь. Кейго кивнул. Он знал какого это — когда мама плачет, но не знал как успокоить и рассмешить. И тут понять Тойю было сложновато.. Сам Таками старался не лезть к своим родителям без особой надобности, просто что бы не мешать еще больше, чем уже он мешает просто своим существованием. — Моя тоже, — просто сказал он, надеясь, что от этого станет чуточку легче и можно будет подзабыть о своей бесполезности. Так и вышло. Они обменялись взглядами, и снова между ними проскочило что-то вроде понимания. Без слов. Без объяснений. Просто два мальчика, у которых мамы иногда плачут. А чьи мамы не плачут? Жизнь такая сука, распорядилась так, что судьба у этих двоих такая чертовски схоже тяжелая, но при этом такая разная. И может, они смогут научиться чему-то друг у друга. Если, конечно, эта дружба продолжится, о чем Кейго пока, кстати, задумываться не желает. — Ладно, — сказал Тойя, отряхивая крошки с пальцев и как-то тяжело, не по детски, выдыхая. — Пошли дальше. Ты где сворачиваешь? — У пятого дома после моста. — О, прикольно! А я дальше, у комбини того нового. Ну, почти соседи. Парууу улиц, не так страшно. Они вышли из парка и пошли по улице, вдоль домов с облупившейся краской и старых деревьев, корни которых вздыбливали асфальт. Тойя продолжал болтать — о школе, о самом младшем брате, который недавно научился говорить слово «мяу», когда кто-то из старших спросит как говорит кошка, о строгой учительнице, которая запрещала рисовать на полях тетрадей («А я всё равно рисую, только мелко, чтобы не заметила»), о том, что он однажды упал с велосипеда и разбил коленку, и теперь у него шрам в виде галочки, что когда-то очень смешило его сестру. Он болтал без умолку, так эмоционально, во многих историях пародируя и людей, о которых шла речь. И он не требовал, что бы Кейго как-то очень эмоционально отвечал ему, он просто видел, что мальчик слушает, воодушевлялся и продолжал. Будто дома его так не слушали. Кейго чувствовал себя полезным. Он был невероятным. Кейго смотрел на него и не мог понять, как такой человек может существовать. Весь из света, из звука, из бесконечного потока слов и смеха. Как будто кто-то собрал солнечный день и превратил его в мальчика с белыми волосами и бирюзовыми глазами. — Вот мой дом, — сказал Кейго, когда они подошли к забору разной высоты и с дырками во многих местах, за которым прятался старенький деревянный домик, краска которого облупилась и выцвела, а окна были завешены странными занавесками. Единственное, что не делало этот дом похожим на заброшенное здание - аккуратная клумба ирисов прямо у самой стены дома, единственное, за чем у Томие Таками были силы и мотивация ухаживать. — Понял, — Тойя кивнул, и Кейго даже удивился, что он не бросил никакого комментария по поводу этого трущебского ужаса. — Значит, завтра встречаемся у школы? У нас же нет занятий, но можно просто так. Погуляем, поболтаем еще! Я покажу тебе, где тут хороший скейт-парк. Ты на скейте катаешься? — Нет. — Значит, научу. Я же говорил — я всё умею. Ну, почти. Ладно, давай, до завтра! — До завтра, — сказал Кейго. Он зашёл за скрипучую деревянную калитку. Огляделся назад, глядя на то, как этот лучик света уходит всё дальше и дальше, но тепло, оставшееся от него, всё еще греет где-то внутри грудной клетки. От мальчика не хочется отводить взгляд, да и Кейго в самом деле не спешит, пока Тойя совсем не скрывается за горизонтом и не превращается в мелкую точку. Только тогда блондин позволяет себе выдохнуть, чуть потупив в землю. И разворачивается, тихонько юркая за скрипучую входную дверь. В доме было тихо. Слишком тихо. Значит, папа спал, хотя, его тапок не было на пороге. Он не знал, пьяный мужчина правда куда-то опять ушел или забил уже на чистоту дома и прошел в комнату в уличной обуви. Пол, наверное, всё равно нужно будет позже помыть, что бы в доме был хоть какой-то уют, что бы была хоть какая-то нормальность. Мама тем временем сидела на кухне и что-то шила при тусклом свете лампы.  Она подняла на Кейго усталые глаза. И выглядела так безучастно, так болезненно незаинтересованно в целом в жизни, что мальчик даже неловко помялся на месте, уведя взгляд, так и оставаясь стоять в обуви на пороге. Под ее глазами ему всегда становилось стыдно перед ней. За то, что он не может их вытащить. — Как уроки? Голос тихий, хриплый, но вопрос звучит неожиданно. Кейго сначала непонимающе склоняет голову, а после наконец очухивается, начиная в спешке разуваться. — В порядке. Она больше ничего не ответила. Лишь медленно отвернулась, сгорбившись над швейной машинкой. И как-то слишком устало выдохнула. Кейго хотел бы рассказать ей про Тойю, но видя ее усталость, он буквально прикусил себе язык. Ей не до него, она и так много старается - перешивает одежду, готовит, иногда что-то зарабатывает. Ее просто не стоит дергать… Он прошёл в свою комнату — маленькую, с продавленным диваном вместо кровати, старым столом, ножку которого занимает стул, обмотанный скотчем и подогнанный под нужную высоту еще каким-то деревяшками, креслом, закиданным небольшой кучкой вещей, и скрипкой в углу. За окном было серое небо, мокрые крыши, голуби на карнизе. Но где-то там, за углом, жил Тойя. Который умел говорить без остановки, смешить грустных мам, складывать кораблики и не бояться луж. Который сказал: «Ты мой друг». Просто так. Не за что-то. Просто потому, что они встретились в пустом классе дождливым днём. И Кейго вдруг понял, что хочет завтрашнего дня. Впервые за долгое время у него было что-то, чего можно было ждать. И он уже не мог дождаться, что бы поговорить побольше с Тойей.

***

“If I saw him, I’d still kiss him.” - за всю свою музыкальную карьеру Тойя Тодороки был уверен в этой строчке своей песни, открывающую всю его подноготную, все его грязные секреты, больше всего. Она была самой честной в целом за всю его жизнь.

***

Ночь накрыла фестиваль, как одеяло, сшитое из тьмы, шума и рассеянного света. Основные сцены давно отгремели, и теперь поле жило другой, ночной жизнью — приглушённой, слегка развязной, пахнущей дымом костров и дешёвым пивом. Палатки светились изнутри как гигантские светлячки, где-то играла гитара (непрофессиональная, лагерная, но искренняя), кто-то смеялся слишком громко, кто-то уже спал, завернувшись в спальник прямо под открытым небом. Чертовски смелые эти люди, погодка прохладная и лучше бы им спать в палатках.  Кейго переоделся. Сценический костюм полетел в угол домика — про нее можно пока забыть, хотя во время концерта он и так реально про нее забыл, разогревшись за первые три песни и скинув ее на оставшийся сет лист. Теперь он был в вязанном, теплейшем красном свитере, джинсах и лёгкой ветровке, накинутой на плечи. Он так же напялил кепку, низко накинув ее на глаза, так, что бы просто лишний раз не цепляться за кого-то, ведь он идет туда, где может натворить глупостей. Руми ждала его у входа в домик. Она тоже переоделась — теперь вместо делового(и при этом чертовски откровенного. Серьезно , пиджак на голое тело и брюки с вырезом до самых бедер, Руми уже пора быть самым настоящим секс-символом среди продюсеров шоубиза) костюма продюсера на ней было что-то расслабленное, топ и курточка, почти богемные, с длинными серьгами и браслетами, позвякивающими при каждом движении. Волосы она распустила, и Кейго блин даже завидовал тому, как она может быть такой пацанкой по характеру, а внешностью вполне шотать Сабрину в женственности. — Ну что, птичка, — сказала она, затягиваясь вейпом и передавая его Кейго, который сразу сделал глубокую затяжку, расслабленно выпустив дымовые колечки, — готов тусоваться? Тут есть «Дачный клуб». Слышал про такое? — Я не первый день на свете живу, слышал, — Кейго кивнул, отдавая пластиковую машинку смерте подруге. — Это где артисты для артистов выступают? — Именно. Ну там типа маленькая сцена, вип-гости, закрытая тусовка. Кто-то уже накидался и лажает на гитаре, кто-то устраивает джемы, все свои. Там кстати обещают адекватный алкоголь, не эти дешевые коктейли с завышенными ценами, так что если надумаешь-.. — Слушай, я так заебался. Так что последний аргумент — решающий, — хмыкнул Кейго и, засунув руки в карманы, поплёлся за ней. «Дачный клуб» находился в стороне от основной движухи, ближе к домикам и лагерю всего стафа — деревянное здание, действительно похожее на чей-то загородный дом, с террасой, с мягким жёлтым светом в окнах, с вывеской, нарисованной от руки. Внутри было на удивление уютно: низкие потолки, деревянные балки, барная стойка из тёмного дерева, лампы с абажурами, создающими интимный полумрак. И сцена — крошечная, буквально три на три метра, с одиноким микрофоном и видавшей виды акустической гитарой на стойке. Здесь пахло деревом, виски и чем-то пряным — может, чьими-то духами, а может, просто атмосферой поздней ночи, когда все правила размываются.  Народу было немного, человек тридцать-сорок. В основном знакомые лица — музыканты, которых Кейго видел мельком на саундчеках, пара продюсеров, кто-то из организаторов, несколько журналистов, допущенных в святая святых. И, судя по браслетам на запястьях, простые вип гости, у которых просто чуточку больше денег и они могут позволить себе вот такое развлечение в виде выпивания вместе со звездами. Кто-то сидел за столиками, кто-то толпился у сцены, где прямо сейчас какой-то парень с дредами, явко перебравший, пытался изобразить на гитаре что-то блюзовое и периодически сбивался, вызывая дружеский смех. Руми подтолкнула Кейго к бару. — Вообще, ты прав. Тебе точно надо выпить, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ты слишком напряжён после концерта. Расслабься. Ты заслужил. — Я не напряжён. — Ты напряжён настолько, что у тебя спина как доска. Я когда тебя обняла, чуть не укололась. Давай, виски. Я помню, что ты терпеть не можешь пиво, можем вообще попросить еще рому, но тут уж сам решай, сладкий. — Ром слишком не вписывается в атмосферу, вот было бы тут больше панков.. Давай виски, — сдался он. — С колой. Много льда.  Первая порция ушла легко. Слишком легко. Кейго почувствовал, как тепло разливается по телу, как мышцы, о существовании которых он забыл последние несколько недель, наконец расслабляются, как мысли, которые скакали в голове обезумевшим галопом, замедляются до приемлемой скорости. Вторая порция пошла ещё легче. К третьей он перестал пытаться прислушиваться к своим ощущениям и просто поплыл по течению. Или в целом поплыл, удобно устроив голову на руках, сложенных на барной стойке и пьяно моргая, хотя соображать все равно всё еще получалось вполне себе чисто. Не в стельку, но и с трезвым уже не спутаешь. Руми сидела рядом у бара и что-то рассказывала — про организаторов, про то, как её достал менеджер какой-то группы, которая требовала в райдер живого павлина (живого павлина, Карл!), про резко появившиеся идеи и планы на будущий альбом. Кейго слушал вполуха, кивал, улыбался, но на самом деле просто наслаждался ощущением покоя и расслабленности. Редкого. Драгоценного. Такого, который бывает только после хорошего концерта, когда адреналин спадает и остаётся только приятная усталость. Такого, который бывает, когда ты сидишь с человеком, которому доверяешь на все сто, которого можно послушать и не заморачиваться не о чем, с которым можно быть собой.  А потом он поднял голову, просто что бы бездумно осмотреть помещение в сотый раз, и увидел Даби. Точнее, сначала он увидел Шигараки — его трудно было не заметить, он был сутулым, с вечно растрёпанными светлыми волосами, падающими на лицо и вечным телефоном в руках с запущенной игрой. Они, Даби и Томура, стояли у дальнего конца барной стойки и о чём-то разговаривали. Вернее, Даби о чем-то лениво болтал, а Томура просто кивал иногда, тыкая большими пальцами по экрану мобильника и не выглядя вовлеченным в эту беседу. Даби был в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Под ними виднелись татуировки — те самые, языки пламени, обвивающие предплечья, — отчётливо даже в полумраке бара. Волосы, мокрые после душа (или после выступления?), падали на лицо. Бирюзовые глаза блестели в свете ламп. И когда он вдруг повернул голову и их взгляды встретились — второй раз за этот вечер, — Кейго почувствовал, как внутри всё переворачивается.  Он понял, что дышать становится трудно. Голова кружится еще больше, чем могло бы быть при алкоголе, руки начинают слабо дрожать. Все сжимается до таких маленьких размеров, что окружение вокруг просто пропадает, и он видит только его. Его и никого больше. Даби еще и улыбнулся. Не той улыбкой, которую Кейго помнил по старым видео и интервью, которые он смотрел когда его совсем накрывало — сценической, дерзкой, наглой. А другой. Личной. Той самой, от которой у Кейго когда-то подкашивались колени. Когда внутри все сжималось не от страха, а от тепла, от всепоглощающей любви и преданности. Это была улыбка Тойи, но Хоукс понимал, что не достоин ее после всего. А маленький Кейго внутри начинал шевелиться опять, только уснувший после тяжелого концерта. И черт… Даби направился к нему. — Блядь, — тихо сказал Кейго, собравшись на стуле и поджав плечи к ушам и поджав губы. Но взгляд отвести от этого иррационально родного, но неузнаваемого лица, уже не мог. — Что? — Руми сама развернулась, поднимая одну бровь, и проследила за его взглядом, понимающе хмыкнув. Кейго готов был бы ее убить, если бы не паника, из-за того как она склонилась к тому и заговорщиски стала шептать. — Ого. Слушай, птица, я думаю это твой шанс уже разобраться со своей личной жизнью. — Руми, я не… Но она, быстро похлопав его по плечу одной рукой, а второй растрепав волосы, уже сползла с барного стула и куда-то исчезла в толпе, оставив Кейго одного. Предательница. Он так на нее обидеться, что она за это на коленях извинятся будет. Время тикало, неумолимо, так что он успел подойти. Остановился в шаге от него. Поставил бокал на барную стойку. Посмотрел сверху вниз (он всё ещё был выше, зараза) с тем самым выражением, которое Кейго помнил слишком хорошо: смесь нежности, вызова и какого-то голода. А еще стыда и тоски. Кейго еще больше сжался. Он не был готов к такой встрече. Он не был готов к предстоящему диалогу, что бы он в себе не нес. Он опять, сука, просто не готов, какой же он бесполезный хлюпик, какой же он… Пьяная часть мозга отвесила подзатыльник той паранойи, и Кейго понял, что руки чешутся в порыве обнять человека напротив. Он не готов, но он так чертовски долго хотел его увидеть. От этого становится еще хуже. — Привет, Хоукс, — сказал Даби, и его голос — глубже, чем раньше, уже сломанный, конечно сломанный, с лёгкой хрипотцой после концерта — прозвучал так, будто они расстались вчера, а не восемь лет назад. На поганца если так просто посмотреть, можно сказать что он вообще расслаблен. Будто пришел посмеяться, может.  Кейго с ужасом понимает, что вряд ли. Хотя лучше бы он просто подстебал его и ушел обратно к своей группе. — Привет, — ответил он, гордясь тем, что голос не дрогнул. Почти не дрогнул. Ну, самую малость. Наверное, в порыве общего шума и музыки этого не было слышно. — Классно выступил. Я слышал. Мне понравилась новая песня — сильная вещь. Таками просто замер, невольно разбираясь и опуская плечи. Удивленно оглядел татуированного, невольно поджимая губы. И как бы ему не хотелось собраться, быть может, просто напялить на себя уже Хоукса, у него просто физически не получалось. Он не мог взять себя под контроль, и это уже било ниже пояса. Вот бы уйти отсюда поскорее. — Ты слушал? — Я стоял за кулисами половину твоего сета. Если честно, не хотел пропустить. Очень интересно, что играет достаточно сильный конкурент. И совершенно точно эта информация должна была его испугать. Или разозлить. Или что-то такое — он не знал, что именно, потому что в трезвом состоянии он бы точно напрягся еще больше, может впал в панику окончательную, ведь он уже близок к этому. Но сейчас, после трёх (четырёх? пяти?) порций виски, Кейго почувствовал только странное тепло, съедающее безжалостно теплящийся внутри страх. Тойя слушал его песни. Тойя стоял за кулисами. Тойя не хотел пропустить. Был ли это Тойя? Или все-таки Даби? Не известно, но блять, сам факт. Он выбил из колеи. Но страха становилось всё меньше. — Спасибо, — сказал он. — Твой сет я пропустил. Но говорят, LoV разнесли. — Разнесли, еще бы мы не разнесли — Тойя усмехнулся. Он выглядел гордым, и перед глазами Кейго вспыхнул беловолосый паренек, который очень радостно рассказывал о том, что нашел ребят, которые согласны играть с ним в будущей группе. Как горели бирюзовые глаза в тот момент. — Но это не важно.  Но гордый блеск в глазах Даби, который был здесь, напротив него, пропал очень быстро. Он как-то огляделся, выдыхая и заметно поигравшись с колечками укуса змеи в губах, немного задумчиво, неуверенно оглядывая Кейго. Нервничает, очень заметно нервничает. —Слушай, Кейго.. Он помедлил. Протянул руку и коснулся пальцев Кейго, лежащих на барной стойке. Прикосновение было холодным — у Тойи всегда были холодные руки, Кейго помнил это, помнил, как когда-то грел их в своих ладонях, — и от этого холодного касания по коже пробежала дрожь. Не от холода. От чего-то совсем другого.  А от собственного имени к дрожи прибавились мурашки. Он так давно не слышал эту интонацию, что та иррациональная часть, которая хотела просто сжать Тойю в объятиях, просто начала долбиться в грудь и проситься выйти. Что бы ей позволили сделать то, что она так сильно хочет. Кейго сжал ладонь в кулак под пальцами Даби. И Даби почти отдернул руку, но собрался быстрее, чем успел это сделать. Таками даже позавидовал бы такому умению, если бы смотрел на это всё со стороны и не имел своих тараканов в голове. — Пойдём, — продолжил вдруг Тойя негромко, наклонившись к Кейго непозволительно близко. — Отойдём. Тут слишком много людей. Я… нам надо поговорить, понимаешь же? Поговорить. Да, конечно. Определённо просто поговорить. Обсудить что же было за все эти восемь лет, просто как давно не видевшие друг друга хорошие знакомые. Просто, блять, поговорить. Именно за этим он и пошёл за Тойей, когда тот взял его за руку — холодные пальцы обхватили запястье, и Кейго позволил увести себя от барной стойки. Именно за этим они миновали сцену, где парень с дредами уже уступил место какой-то девушке, которая пела что-то меланхоличное под акустику. Именно за этим они свернули в тёмный коридорчик, ведущий к туалетам и каким-то подсобкам, где музыка звучала глуше, а свет был совсем тусклым, почти никаким. И именно за этим — точно, сто процентов, исключительно за тем, что бы поговорить — Кейго через минуту уже целовался с Тойей. Жадно. Голодно. Это случилось неожиданно, резко, так цепко, что вообще бы Таками просто бы оттолкнуть и сбежать, но внутри все так переворачивается от тепла чужих губ, что вместо отстранения, он напротив прижимает Тойю ближе к себе, судорожно выдыхая и поддаваясь под все действия парня, просто наконец переставая отдавать себе отчет в том, что делает. Просто переставая обращать внимание на панику. Просто поддаваясь этому бесконечному порыву опять оказаться в любящих руках, пуская к себе в сердце, хотя поклялся никому и никогда больше не позволять копаться в нем по хозяйски, что бы он сам не понимал, где он, а где чужие руки. Спина Кейго вжималась в стену — холодную, шершавую, но ему было так глубоко плевать. Руки Тойи лежали у него на талии, сжимали, сминали, притягивали ближе, а его губы — горячие, требовательные, до боли знакомые — накрывали рот Кейго снова и снова. Воздуха не хватало, они дышали друг другом, тесно прижавшись телом к телу. Терлись носами, иногда стукались, но не могли оторваться друг от друга, пытаясь срастись воедино. Мыслей не было вообще. Было только ощущение чужого тела — поджарого, сильного, пахнущего каким-то цитрусовым гелем для душа и виски, — и собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. И такого ярого облегчения, что ноги подкашиваются и дрожат, но рукам, сжимающим его, можно доверять, они удерживают так крепко, что не упадешь. — Ты вообще понимаешь, — пробормотал Тойя, отрываясь на секунду и утыкаясь лбом в лоб Кейго, — как долго я этого ждал? Внутри всё перевернулось. Он ждал, блять, он вообще помнил про все и ждал. Подавив всхлип, почему-то рвущийся наружу, он лишь судорожно выдыхает, притягивая Тойю за затылок обратно, затыкая его новым поцелуем. Волосы парня сухие, видимо от черной краски, но такие родные, что в них хочется больше и больше зарываться пальцами и крепче сжимать, держаться как за единственный в его жизни спасательный круг. А пьяный мозг наконец отключил все системы защиты. Все эти «надо подумать», «это плохая идея», «мы не должны». Всё, что осталось — это горячая волна где-то внизу живота, искра, которая пробегала по телу от каждого прикосновения, и томительное, почти болезненное ощущение: хочу. Хочу его. Хочу сейчас. Хочу так, как хотел тогда, в шестнадцать, когда каждое касание было открытием, а каждый поцелуй — обещанием.  Мысли плавились. Сквозь шум крови в ушах, сквозь сбитое дыхание, сквозь губы Тойи на своей шее — когда он успел туда перебраться? Не суть, это чертовски приятно, что аж плечи начинают дрожать, а шея вытягивается, чем парень пользуется и целует дернувшийся кадык — Кейго вдруг вспомнил песню. «Bottom». Первый альбом LoV. Трек, который взорвал чарты и который до сих пор был одной из самых популярных песен группы. Тойя написал её про них— Кейго знал это, он помогал с текстом, он видел первые вариации, более грязные и менее завуалированные, более откровенные в действиях, но теперь более откровенные в ощущениях. И каждый раз, когда эта песня играла по радио или в плейлисте, Кейго краснел. Потому что он знал, о чём она.  Тогда случился их первый раз, до одури неловкий, но такой желанный, такой, что пару дней они оба не могли отойти от всего этого и общались тогда лишь многообещающими взглядами, пытаясь после этого намеренно найти момент, когда они смогут повторить. Подростковые гормоны долбили на полную, вот Тойя и решился вылить все, что чувствовал в моменты расставания в такой текст, а после, видимо, решил добавить эту песню в альбом. Альбом выходил уже когда они перестали общаться. И когда Кейго впервые услышал ее, он готов был провалиться под землю. Но конечно Кейго запомнил текст. Каждое слово. Он ненавидел себя за то, что помнил, и переслушивал позже, когда уже отошел от дерьма, приключившегося с ним. Переслушивал снова и снова поздними ночами, когда никто не видел. И не мог услышать. «Hey man I miss your collar bones I love the way your skin feels on my collar bones I know I stole that line Steal all my lines from this guy named Keigo…» В финальном альбоме он заменил имя Кейго на другое рандомное имя, но сам Кейго то понимал почему. А дальше песня была быстрее, жёстче, без тех подробностей, которые были в реалии, но с их небольшим спором о позициях, с ощущением самого Тойи. Полная отдача, в целом, как во всех его песнях. И сейчас, стоя в тёмном коридоре какого-то задрипанного фестивального клуба, Кейго чувствовал себя так же, как в те дни, когда мысль переспать только забрела им в голову. Семнадцатилетним. Перепуганным. Возбужденным. До дрожи влюблённым. Словно не было этих лет — одиночества, панических атак, бессонных ночей. Всё схлопнулось в одну точку. В одного человека. Вся вселенная будто сама специально направляла, тянула за руки и ноги обратно к одному парню, и наконец дотянула. Наконец одержала победу над сопротивляющимся Кейго. Мир сузился до того, кто сейчас целовал его шею, шептал что-то неразборчивое и прижимал к стене так, будто боялся, что Кейго снова исчезнет. И Кейго отвечал, совсем путаясь в себе. Но так же жадно. Так же отчаянно. Запуская пальцы в его мокрые волосы всё глубже. Притягивая ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда.  Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Завтра я об этом пожалею». Мелькнула и исчезла, смытая новой волной возбуждения, облегчения. Чувства того, что он наконец на своем месте.  Завтра — это завтра. А сейчас — сейчас у него было это. Тойя. Его руки. Его губы. Его дыхание, смешанное с дыханием Кейго. Кайф ломал все стены, которые он строил вокруг себя все эти несчастные восемь лет. Поцелуи не прекращались, Тойя вернулся обратно к губам Кейго. Он целовал долго, крепко. Так, что после губы болят, а голова кружится ещё сильнее, чем от виски. Откуда-то издалека доносилась музыка — девушка в клубе всё ещё пела, теперь что-то более ритмичное. Смех. Голоса. Но всё это было где-то там, в другой реальности. Здесь, в тёмном коридоре, существовали только они двое. Минуты, которые тянулись в бесконечности. Две разделенные родственные души, которые соединились воедино. Где-то в глубине души Кейго знал, что это неправильно. Что он просто сбежал тогда, восемь лет назад, не объяснив ничего. Что он вычеркнул Тойю из жизни, заблокировал везде, сжёг мосты и даже не оглянулся на пепелище. Что он виноват. Что Тойя, возможно, до сих пор злится. Или обижен. Или просто не понимает, почему его бросили без единого слова. Но прямо сейчас, в хмельном угаре и адреналине после концерта, всё это казалось неважным. Потому что Тойя целовал его так, будто они никогда не расставались. Так, будто Кейго всё ещё был его — первой любовью, главной музой, парнем, ради которого он готов был переступать через себя, слушать его и прислушиваться. — Ты прости блять охренел, — прошептал он, когда Тойя оторвался от него на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Кто бы говорил, ангел. И это было правдой. Они оба охренели. Оба вели себя как подростки, которые дорвались друг до друга после долгой разлуки. Оба забыли обо всём — о карьере, о репутации, о том, что их могут увидеть. О том, что они блять так то и не поговорили всё еще нормально. Тойя снова и снова целовал его — на этот раз нежно, почти целомудренно, в уголки губ. И от этого простого, почти невинного жеста у Кейго перехватило дыхание сильнее, чем от всего остального. Потому что это был не просто поцелуй. Это было немое «я скучал». «Я помню». «Ты всё ещё мой». И — боже, боже, боже — он тоже скучал. Эта мысль ударила под дых, отрезвляя на секунду. Он скучал. Все эти годы, за всеми этими альбомами, концертами, отношениями, которые заканчивались крахом, — он скучал по Тойе. По его холодным рукам. По его дерзкой усмешке. По тому, как он смотрел — пристально, изучающе, словно видел насквозь. По тому, как они могли молчать вместе и это не было неловко. По тому, как Тойя писал тексты на полях тетрадей, а Кейго наигрывал мелодии на скрипке, и они часами сидели в репетиционной, забывая о времени. По тому, как перешучивались и подстебывали друг друга, как свободно и нормально Кейго чувствовал себя с Тойей.  Он скучал. И сейчас, когда Тойя снова был так близко, это чувство накрыло с головой. Он всё же всхлипнул. Тойя отреагировал моментально. — Эй, ты в порядке? Я слишком… — Помолчи, просто не надо вот сейчас… — Кейго замолчал сам, не зная, как закончить фразу. «Я просто не ожидал, что через восемь лет ты всё ещё будешь так на меня действовать»? «Я просто думал, что перерос это, но, кажется, ни хрена не перерос»? «Я просто боюсь, что завтра ты исчезнешь, или я исчезну, или мы оба сделаем вид, что ничего не было»? Сердце пропустило удар. Или два. Или три. Кейго смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то трескается — та ледяная корка, которой он оброс за десять лет. Трескается и осыпается осколками, а под ней — живое. Он не хочет, что бы это исчезало, так отчаянно не хочет, что готов разрыдаться на месте. А Тойя опять улыбнулся. Слишком понимающе, будто прочитал весь шквал мыслей, который пронесся в голове Кейго. Так, как улыбался только ему — открыто, светло, без привычной сценической маски. И Кейго вдруг понял, что пропал. Что все эти годы он пытался забыть человека, которого невозможно забыть. Что Тойя — как мелодия, которую однажды выучил, и теперь она играет в голове вечно, даже если ты не хочешь. Может, время и правда повернулось вспять. Может, они нашли друг друга снова. Может, в этот раз всё будет иначе. А может, завтра он проснётся с похмельем, пустой головой и ощущением, что совершил самую большую ошибку в жизни. Но это будет завтра. А сейчас он в очередной раз тянется за поцелуем, утопая в тепле давно забытых родных рук. 

“And I like them liked you

They don't love you like I loved you 

They don't see you like I see you

And they don't need you like I need you” - за всю свою музыкальную карьеру Тойя Тодороки был уверен в этих строчках своей песни, открывающую всю его подноготную, все его грязные секреты, больше всего. Они были самыми честными словами в целом за всю его жизнь.