На прицеле/Mit vorgehaltener Waffe

Ночь растеклась по улицам переулков, как тушь из опрокинутой чернильницы, — густая и непроглядная. Париж в этот час не спал, но здесь, между складами в промышленном гетто районе, его дыхание казалось прерывистым и хриплым. Дождь, моросивший с самого утра только что закончился и брусчатка блестела под ногами маслянистой плёнкой, отражая слабый свет единственного фонаря, что маячил в отдалении, больше похожий на маяк посреди штормового моря. Вокруг пахло сыростью, что окутывала воздух липким, холодным туманом, прелыми листьями, забившимися в решётки ливнёвок, и дешёвым табаком — грузчики днём курили здесь, торопясь разгрузить фуры, и теперь этот запах, смешиваясь с холодом, казался единственным напоминанием о том, что жизнь в этих захудалых трущобах вообще существует. И что она по-прежнему — огромная вонючая помойка. Кармилла стояла у стены, прижавшись спиной к шершавому кирпичу. Пятнадцать минут — ровно столько она отвела на ожидание. Ни минутой больше. Кармилла не выносила чужих опозданий: непунктуальные люди казались ей либо некомпетентными, либо просто наглецами. Но и являться слишком рано было глупостью. Лишнее время — лишний риск попасться кому-то на глаза там, где ее быть не должно. Пятнадцать минут были идеальным балансом. Достаточно, чтобы перевести дух после быстрого шага через полгорода, и достаточно, чтобы выкурить сигарету, если нервы окончательно сдадут. Сегодня нервы сдавали с самого утра. Впрочем, как и всегда в последнее время. «Ну что за день, — раздраженно подумала она. — Из всех слов в голове крутится только одно. Из тех, что покрепче. Но, справедливости ради, оно не сходит у меня с языка последние полгода». В народе считалось, что невисокосный год приносит спокойствие и удачу. Ага, как же. Чёрта с два. Судя по тому, что происходило вокруг, вся эта народная мудрость была одним сплошным наебаловом. И полмира наверняка согласились бы с Кармиллой. Точнее, та его часть, что все еще оставалась в живых. Она застыла, экономя последние крохи тепла. Плечи расправлены, поза непринужденная — так выглядит человек, который просто кого-то ждет, а не прячется в засаде. Если случайный прохожий свернет в этот тупик, он не должен ничего заподозрить. Ее лицо, едва выхваченное блеклым светом фонаря, хранило скучающее выражение. Маска, отточенная годами, приросла так плотно, что порой Кармилла сама не понимала, где заканчивается роль и начинается она настоящая. «Может, я уже ебанулась? — лениво размышляла Кармилла. — Или это весь мир сошел с ума, зараза передается воздушно-капельным путем, и мы просто дружно едем крышей? Теоретически — вполне возможно. Практически — мне насрать. Главное, чтобы в этом всеобщем дурдоме никто не прочухал, какими делами я ворочу. Умирать за компанию точно не мой план, а пуля промеж глаз чертовски портит макияж». Внутри всё дрожало. Не потому, что эта жертва скрещивания двух наций испытывала страх — к страху она привыкла, как постепенно привыкают к шуму за окном, который перестаёшь замечать, пока он не стихает. Ей сейчас было до жути холодно, отчего в голове плясали разные проклятия в адрес опаздывающих. Осень выгрызала тепло из каждого закоулка, и сырость просачивалась сквозь подошву сапог, заставляя пальцы ног неметь. Девушка сжала челюсть, чтобы не стучать зубами, и начала медленно считать вдохи. Раз. Два. Три. Сердце уже колотится где-то у горла, готовое выпрыгнуть и сбежать куда подальше из этой морозилки, но лицо всё ещё стоически непроницаемо. Прошло пять минут. Десять. Четырнадцать. Никого. Даже дохлой кошки. Хотя нет, дохлая кошка валялась вчера где-то на углу, но её, наверное, уже унесли дворники. Или съели крысы. Кармилла предпочла не думать об этом. «Тьфу, — мысленно сплюнула она. — Только этого мне не хватало — раскладывать по полочкам, кто там сожрал ту дохлую кошку. У меня контрабандисты не приходят, а я думаю о каких-то крысах. Приоритеты, мать их». Тишина в переулке стояла такая плотная, что звенело в ушах. Лишь редкие капли срывались с проржавевшей водосточной трубы, разбиваясь о брусчатку. Этот монотонный звук сводил с ума, словно кто-то невидимый отсчитывал секунды до ее конца. Кармилла прокручивала в голове варианты, перебирая их с холодной методичностью шулера, который знает, что колода крапленая, но упрямо надеется на куш. Типичная человеческая глупость — цепляться за надежду, когда шансов не осталось. Вариант первый: их перехватили. Кто-то из ее людей попался, и прямо сейчас контрабандисты морозят задницы в подвалах гестапо, выкладывая все, что знают. Если так, на ней уже должны звенеть наручники. Но вокруг по-прежнему тихо. Значит, либо облавы не было, либо подельники молчат. В последнее верилось с трудом. Люди в ее ремесле держат язык за зубами только в одном случае — если этот язык им уже вырезали. На оккупированных территориях такое случалось куда чаще, чем хотелось бы. Вариант второй: они струсили. Учуяли неладное и решили не рисковать. Местные «сливки общества», мать их. Готовы продать и купить что угодно, кроме собственной шкуры. Впрочем, винить их глупо. «Чертовы трусы, — подумала она с искренним презрением. — Хотя кто я такая, чтобы их судить?» Вариант третий: засада. И если это так, ее главная ошибка в том, что она до сих пор стоит здесь, вместо того чтобы бежать без оглядки, сверкая пятками. Но бежать сейчас — значит подставить спину под пули и гарантированно вляпаться в еще более паршивую историю. Кармилла резко отогнала эти мысли. Не сейчас. Об этом она подумает потом. Если оно вообще наступит, это «потом». «Если выкарабкаюсь, лично набью себе морду, — пообещала она. — За паникерство». Взгляд Кармиллы скользнул по проходу — пусто. Лишь проворные тени ползли по кирпичной кладке, обнимая выступы зданий. Сарказм, ее верный спутник в последние годы, подал голос на периферии сознания: «Пятнадцать минут в промозглом тупике. Достаточно, чтобы признать себя идиоткой, и слишком много, чтобы продолжать надеяться. В следующий раз, когда я решу, что шпионаж — это отличная идея, пусть кто-нибудь просто пристрелит меня. Заранее спасибо». Интуиция, которая не раз спасала ей жизнь и оставалась единственным исправно работающим механизмом, настойчиво шептала: «Уходи». Этот внутренний голос был тихим, но чутким. Как старая уличная кошка, которая не станет шипеть по пустякам, но у которой мгновенно встает дыбом шерсть на загривке при приближении настоящей угрозы. Кармилла сделала шаг, отлепляясь от шершавой стены и собираясь раствориться в темноте. Но в этот самый момент тишина переломилась. По переулку прокотился тяжелый, вкрадчивый шорох шин по мокрой брусчатке. Она замерла. В тот же миг из-за угла бесшумно, как призрак, выкатился черный «Мерседес». Фары были погашены. Двигатель работал на удивление тихо — его мягкое, завлекающее урчание скорее угадывалось, чем слышалось. Кармилла мысленно выругалась так, что от этих слов завяли бы цветы на соседних парижских бульварах. Она знала этот автомобиль. Точнее, знала тех, кто на них ездит: черные катафалки, которые появляются ниоткуда и увозят людей в никуда. Обычная полиция передвигалась на чем попроще. О-о, это были птицы совсем другого полёта. Те, у кого на петлицах красуются серебряные руны, а самомнение — размером с планету, потому что они уверены в своем праве на всё. Или просто ведут себя так, словно им принадлежит этот мир. Какая, в сущности, разница? Результат один: ты либо уже в гробу, либо на пути к нему. Лимузин замер в нескольких метрах от нее. В тусклом свете фонаря лакированный кузов блеснул, напоминая спину затаившегося хищника. Или гроб на колесах. Пожалуй, все вместе. «Шикарно, — подумала Кармилла. — Вселенная услышала мои молитвы и прислала за мной костлявую. В любом случае, вечер перестает быть томным». Девушка не позволила себе ни единого лишнего движения. Любое из них в такой ситуации сработает как неизбежное приглашение к «разговору». А беседы с пассажирами подобных машин обычно заканчивались либо допросом, либо бесследным исчезновением. Иногда — в обратном порядке. Иногда — вперемешку. Водительская дверь осталась запертой. Шофер в немецкой форме застыл за рулем, неподвижный, как манекен, — лишь глубокая тень от его фуражки перечеркивала лобовое стекло надвое. Вместо этого сухо щелкнул замок задней пассажирской двери. Она распахнулась. Внутри салона тускло загорелся плафон, выхватив из темноты дорогой кожаный диван, и на брусчатку уверенно ступил мужчина. Один. Без конвоя, без штурмовиков и спецотряда. Это первое, за что зацепился взгляд, и мысли тут же выстроились в четкую схему. Значит не облава и не арест. Подозрительно спокойно для того, чтобы разыгрывать спектакль. При аресте их было бы как минимум трое: двое держат на прицеле, третий шмонает. А тут — одиночка. Самоуверенный фриц, решивший сыграть в героя. Изменило ли это что-то? Навряд ли. Умереть от пули или от ножа — разница есть, но в морге как-то уже всё равно. Спина Кармиллы мгновенно натянулась как струна, плечи расправились, а лицо приняло то самое вежливо-скучающее выражение, которое она тренировала перед зеркалом так же усердно, как солдаты тренируют строевой шаг. Маска легла идеально. Тело привыкло к ней лучше, чем к любому платью. Где-то глубоко внутри сердце испуганно пропустило удар, но дыхание осталось безупречно ровным. Это был ее маленький триумф. Победа над собственным телом, которое в панике умоляло сжаться в комок и спрятаться.«Ну уж нет, — хладнокровно напомнила она себе. — Я предпочитаю смотреть опасности в глаза. Что бы меня там ни ждало. Можете потом выбить эту пафосную чушь на моем надгробии, зато ни у кого не возникнет вопросов, отчего я сдохла». Вторым, что заметила девушка, были сапоги. Начищенные до зеркального блеска — не помешай темнота, в них можно было бы рассмотреть собственное лицо. Его походка была твердой, но лишенной армейской суеты. Он огляделся вокруг с легкой, почти ленивой брезгливостью, словно свернул в эти трущобы случайно по пути на званый ужин. Едва уловимым, доведенным до автоматизма жестом мужчина поправил фуражку с орлом, а затем опустил руки в карманы длинного кожаного плаща. В его поведении не было армейской выправки — скорее, опасная, кошачья вальяжность человека, который чувствует себя хозяином любого места, куда бы ни ступил. Никакой плацдармной зажатости или напускной строгости, в его позе сквозила светская уверенность. Опасный тип. Из тех, кто носит эсэсовскую черную кожу с таким изяществом, словно это дорогой гражданский костюм. Кармилла присмотрелась внимательнее. Плащ был дорогим, но далеко не новым. Тяжелая кожа успела обмяться на сгибах локтей и принять форму плеч. Этот немец не щеголял в парадном обмундировании перед зеркалом — он жил в нем. Опасный маркер. Перед ней стоял не штабной червь, привыкший к чистым кабинетам, а полевой волк. Из тех, кто спит в машинах, сутками не снимает форму и чувствует себя в ней увереннее, чем в пижаме. Она мысленно поставила жирную галочку: с таким персонажем классические женские уловки или напускной испуг не сработают. Девушка почувствовала, как внутри натягивается невидимая струна. И тот факт, что он приехал сюда один, в это глухое промышленное гетто, пугал теперь еще сильнее. Ему просто не нужны были свидетели. Взгляд Кармиллы скользнул по его петлицам, выглядывающим из под плаща. Четыре серебряных квадрата и витой погон. Штурмбаннфюрер. Не генерал, конечно, но и далеко не мелкая сошка. Такой чин не станет бродить по трущобам в час ночи без веской причины. Значит, повод был. И, к ее глубокому несчастью, повод этот крылся в ней самой. «Просто превосходно, — подумала она с горечью, которая оказалась понасыщеннее утреннего эрзац-кофе. — Умею же я привлекать внимание нужных людей. Мамочка сейчас наверняка крутится в гробу со скоростью вентилятора». Немец приблизился и остановился в паре шагов, не спеша сокращать дистанцию. В полумраке его лицо казалось бледным, почти прозрачным, а острые скулы хищно обтягивала кожа. «Ну здравствуй, — мысленно поприветствовала она его. — Вечно вы, гестаповцы, являетесь без приглашения». В его взгляде читалась спокойная, ленивая оценка. Штурмбаннфюрер словно всё понял с первой секунды и теперь методично проверял мелкие штрихи, точно патологоанатом, который изучает свежий труп и прикидывает причину смерти. «Интересно, — подумала Кармилла, — какой вердикт он уже вынес? Отправить на утилизацию или оставить для дальнейших опытов?» Тонкие бледные губы немца не складывались в улыбку. Они просто застыли блеклой линией, делившей лицо надвое, а в уголках рта залегли глубокие складки — след многолетней брезгливости к миру, въевшейся в кожу сильнее любого шрама. Майор не щурился, его светлые глаза оставались пугающе неподвижными, а голова была чуть наклонена вбок. Создавалось ощущение, что этот эсэсовец обладает феноменальным, почти звериным слухом и ловит в тишине звуки, недоступные простым смертным. Будто где-то на окраине Парижа прямо сейчас кто-то истошно кричал от боли в подвалах СД, и для этого человека далекий плач был лучшей симфонией. «Классика, — мысленно хмыкнула девушка. — Фирменный стиль этих палачей. Вопли несчастных для них звучат слаще любой оперы Вагнера». — Ваши документы, мадмуазель. — Голос у него был низким, лишенным той приторной вежливости, которой оккупанты часто приправляли свои приказы, чтобы те казались мирными просьбами. Сухой приказ, завернутый в формальное обращение. «Вот как, сразу к делу и без церемоний. Что ж, я ценю эффективность. Хоть в данный момент она и направлена против меня». Качать права Кармилла не собиралась. Устраивать сцены перед патрулем в глухом тупике — удел самоубийц. Все равно что дразнить голодного хищника. Этот зверь в форме СД сожрет ее и даже не подавится. С максимальным спокойствием, тщательно контролируя каждый жест, чтобы не выдать мелкую дрожь в пальцах, девушка вытащила документы и протянула офицеру. «Ну же, — мысленно подгоняла она немца, пока тот изучал бумаги. — Смотри. Читай. Там нет ничего интересного. Я всего лишь скромная конторская служащая, которая задержалась на работе. Или просто гуляла. Мало ли причин у одинокой девушки оказаться в тупике в час ночи? Может, у меня бессонница и я обожаю ночной воздух. Может, я просто дура, которой не сидится дома. Выбирай любую версию, господин майор, все они — чистая правда. Потому что я действительно круглая дура, которая упрямо ищет проблемы на свою голову. И у меня бессонница. И я люблю ночные прогулки. И я не могу усидеть на месте. Особенно когда меня преследует липкое чувство, что вся моя жизнь — это одна сплошная, бесконечная ошибка». Офицер взял документы и бегло просмотрел. Света едва хватало, чтобы различить саму бумагу, но для чтения было слишком темно. Впрочем, этот тип, похоже, и не пытался вчитываться. Он просто смотрел на фамилию. Его лицо оставалось маской. Лишь на мгновение уголок рта чуть дрогнул — едва уловимое движение, словно он нашёл то, что искал, и мысленно поставил жирную галочку. Наверняка у него в кармане была ручка. Из тех, что пишут чужой кровью. — А вы случаем не родственница оберштурмбаннфюрера Фридриха фон Ра́вена? Из абвера, — произнёс он, и в его интонации промелькнуло что-то, чего Кармилла не смогла определить сразу. Не удивление, а скорее триумф охотника, чья догадка подтвердилась. «Ага, так я и думал. Попалась». — Дочь, — ответила девушка. Голос прозвучал безупречно ровно, хотя внутренности скрутило узлом. Абвер. Военная разведка. Отец. Ну конечно. Этот мир оказался тесен, как петля на шее. Каждый раз, когда Кармилла думала, что выскользнула, кто-то резко дёргал за верёвку, напоминая: даже не надейся. «Петля, — подумала она. — Какая поэтичная метафора. Словно кто-то специально накалякал для меня паршивый драматический сценарий. Прямо Голливуд, чтоб его. Если я выживу, то потребую свой гонорар». «Ну конечно, — мысленно закатила глаза Кармилла. — Разумеется, ты знаешь моего дражайшего родителя. Его все знают. Он, блять, как чума: от него не спрятаться, даже если сбежать на другой конец континента. Его портрет, небось, висит в каждом кабинете гестапо. С подписью: „Осторожно, бешеный педант“. Мамочка, да я, оказывается, попала в чертов рай, где каждый первый знаком с моим папашей». Штурмбаннфюрер вернул документы. Он сделал это подчеркнуто аккуратно, чтобы их пальцы случайно не соприкоснулись. Кармилла отметила, что офицер был без перчаток. Длинные, сухие кисти — ухоженные, но не изнеженные. На фаланге указательного пальца правой руки виднелось едва заметное потемнение. Старая мозоль. От вечной писанины или от спускового крючка? Кто знает. Может, этот тип строчит свои любовные послания прямиком из пулемета. А может, он и есть тот самый почтальон, который приносит исключительно плохие новости. — Не поздновато ли для прогулок, фройляйн фон Ра́вен? — спросил он, и в его тоне скользнуло нечто, отдаленно напоминающее иронию. — Или в Абвере теперь принято служить по ночам? Кармилла мысленно усмехнулась. «Абвер. Ну естественно он уверен, что я работаю на отца. Или что мы с папашей шпионим на кого-то третьего. Пусть гадает. Чем больше ложных версий в его голове, тем дальше он от правды. Базовая математика выживания. Или паранойя. В сущности, это одно и то же, просто первое звучит солиднее». — У Абвера, герр штурмбаннфюрер, — ответила она, сделав легкий, уважительный акцент на его звании, — дела находятся в любое время суток. Но я, к сожалению, не имею чести состоять в этой почтенной организации. Просто задержалась в гостях. Ложь. Красивая, удобная ложь, обернутая в полуправду, как конфета в блестящую фольгу. Она действительно была в гостях. У людей, которых никогда не существовало, в доме, адрес которого она не могла назвать. Но детали — это мелочи. Важна обертка. А упаковщиком Кармилла была отменным. «Профессиональная упаковщица лжи, — подумала она. — Звучит как вакансия из газетных объявлений. График — ненормированный, оплата — пуля в затылок. Соцпакет включает гроб за счет работодателя». Майор безмолвно изучал ее секунду, другую. Его взгляд медленно скользнул ниже — по лицу, плечам, замку скрещенных на груди рук. Что-то лихорадочно анализировал. Девушка знала этот взгляд. Так смотрят на картину в галерее, силясь отличить подлинник от подделки. Или на уличную девку, прикидывая, стоит ли она запрашиваемой цены. В случае Кармиллы на кону стояли не франки, но ставки были куда серьезнее. Намного серьезнее. Проигрыш означал потерю всего. Абсолютно всего. — Я работал с вашим отцом, — произнес немец, и в его тоне появилась легкая, почти неуловимая нотка… чего? Уважения? Иронии? Кармилла не могла разобрать. — Достойный офицер. Принципиальный и педантичный. Из тех, кто способен задолбать любого. Оценку характера девушка пропустила мимо ушей — отец действительно задолбал полмира, и это не было новостью. Но первое… «хороший офицер»? Папаша был кем угодно: бюрократом, моралистом, человеком, для которого устав был важнее Библии, а дисциплина — важнее семьи. Но хорошим офицером? Возможно. Кармилла не знала. Она давно оставила попытки разобраться, кем он был на самом деле. Зато прекрасно знала, кем он никогда не являлся — отцом. Настоящим, который приходит на школьные спектакли и гладит по голове перед сном. Этого у неё не было никогда. У неё был только холодный, расчётливый мудак, который считал, что лучший способ воспитать ребёнка — это сказать ему, что он всё делает не так. «Ты всё делаешь не так, Кармилла. Ты дышишь не так. Ты существуешь не так. Почему ты не можешь быть нормальной, как все?» Потому что «нормальные» — это скучно, папа. И они не шляются где-то по улицам Парижа посреди ночи. У них хотя бы хватает ума сидеть дома. Мужчина взял паузу. В этой звенящей тишине его взгляд снова скользнул по ее лицу, въедливо, как опытный следователь просматривает протокол: не упуская деталей, но и не задерживаясь на очевидном. Кармилла вдруг остро почувствовала, как сильно замерзла. Промозглый сырой воздух пробрался под пальто, липкими пальцами сжал ребра и засел в позвоночнике, как у себя дома. «Интересно, он специально тянет резину? — подумала она. — Или просто смакует момент? Садисты любят чувствовать власть. Иные, кажется, ловят кайф, глядя, как люди коченеют от холода. Вариант третий: он ждет, когда я сдам себя сама. Нервным жестом, случайным взглядом, лишним словом. Не дождешься, приятель. Я замерзла, но не настолько, чтобы потерять голову. И не настолько тупа, чтобы вестись на эти дешевые фокусы». — Он любил повторять, — продолжил немец. Теперь он смотрел куда-то в пространство, словно выуживал из памяти старый разговор. — «Беспорядок начинается с мелочей. Если не уследить за одной, за ней потянется другая. А потом — и всё посыплется». Кармилла невольно фыркнула — тихий смешок сорвался с губ раньше, чем она успела его подавить. Слишком узнаваемо. По-отцовски. Эта проповедь преследовала ее с самого детства, как семейное проклятие. Уронила ложку — хаос. Забыла заправить постель — катастрофа. Посмотрела не на того парня — мерзавка, ты подрываешь устои нации. «Да, папа, я анархистка-одиночка, — мысленно огрызнулась она. — Мое секретное оружие — грязная посуда и не заправленное одеяло. Скоро я свергну Третий рейх, просто оставив чашку на журнальном столике без подстаканника. Дрожи, Германия, это моя месть». Тот факт, что прямо сейчас в ее собственной парижской квартире царил практически стерильный порядок, Кармилла предпочла тактично опустить. — Слышала эту фразу сто раз. Вру, тысячу. Наверное, она мне уже снится, — произнесла она, и в голосе проскользнуло то, чего Кармилла показывать точно не собиралась. Многолетняя, въевшаяся в подкорку усталость от человека, который считал свое слово законом, а всех остальных — безликим интерьером. «Мебель, которая обязана стоять ровно и не скрипеть. А если заскрипит — на свалку. Папа, ты ведь тоже порой поскрипываешь. Но тебя, сволочь такую, никто не выбрасывает. Ты ведь полезная мебель, нужная. От тебя — выслуга перед рейхом, а от меня — один геморрой». — Значит, старик не меняется, — заметил офицер. В его тоне мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Или затаенную насмешку — понять было невозможно. Мужчина скрестил руки на груди. Жест, который у большинства выглядел бы попыткой закрыться и защититься, в его исполнении казался обманчивым затишьем. Так хищник поджимает лапы, готовясь к стремительному прыжку. — Работает, — ответила девушка на его незаданный вопрос об отце. — И всех достаёт. Как обычно. Она сказала это с легкой, почти ласковой интонацией, которая могла означать все что угодно: от искренней дочерней любви до готовности придушить его голыми руками. Правдой было исключительно второе. В разной степени, в разное время, но правдой. Семейные узы в их кругу походили на колючую проволоку: она въедалась в мясо, но стоило кому-то постороннему потянуть за нее, как Кармилла инстинктивно скалила зубы. Ты можешь презирать человека всей душой, но стоит чужаку разделить твою ненависть, как внутри просыпается глухое, собственническое раздражение. Какая-то изломанная гордость. Право ненавидеть монстра фон Ра́вена она не собиралась делить ни с кем, а уж тем более — с ищейкой из СД. Штурмбаннфюрер усмехнулся. В этой мимике не было и намека на человеческое тепло — короткий, сухой выдох через нос, больше похожий на волчий оскал, чем на проявление вежливости. Уголки его губ на мгновение приподнялись, но светлые глаза остались мертвенно-холодными. Так смотрит человек, который давно разучился смеяться по-настоящему. Или никогда не умел. — Мы не ладили, — сказал он просто. — Ваш отец считал меня слишком молодым и самонадеянным. — Он всех такимм считает, кому меньше сорока, — парировала Кармилла, прежде чем успела прикусить язык. Сердце екнуло: кажется, она позволила себе лишнее. Однако немец не выказал раздражения. Он просто изучал ее, и в полумраке его глаза блеснули неподдельным любопытством. Штурмбаннфюрер чуть наклонил голову набок — движение было почти неуловимым, но девушка, натренированная ловить чужие микрореакции, мгновенно его засекла. Так опытный дознаватель берет след, когда подозреваемый внезапно уклоняется от стандартного сценария. — Передавайте ему привет, — произнес немец. Кармилла знала: они оба прекрасно понимают, что папаша такому «подарку» не обрадуется. Поклон от этого типа был сродни троянскому коню — даром никому не нужен. Правила приличия обязывали принять его с улыбкой, но внутри все переворачивалось. Точно от глотка дешевого прокисшего пойла. Или от элитного коллекционного вина, но выпитого в неподходящей компании. — Обязательно передам, — ответила девушка, и это была чистая ложь. Они с отцом не разговаривали уже целую вечность. И приветствие от офицера СД — явно не лучший повод нарушить затянувшееся молчание. «Привет, папа. Твой старый знакомый, который спит и видит, как бы сожрать тебя с потрохами, передает привет. Как поживаешь? Ах да, ты же всё ещё считаешь меня никчёмной дармоедкой. Что ж, просто знай, что ты ошибаешься. Как и всегда». Повисла пауза. Дождь снова начал мелко накрапывать. Колючая, холодная взвесь повисла в воздухе, оседая блестящими бусинами на ее плечах и его фуражке. Кармилла не шевелилась. Немец тоже застыл. Только его длинные пальцы — она заметила это краем глаза — начали медленно барабанить по бедру. Бессознательный жест? Или он просто вел мысленный отсчет, давая ей время сломаться? «Считает, — подумала девушка. — Наверное, до какого-то своего личного предела, а потом сделает то, ради чего приехал. Вопрос только — до скольки? Если он считает мои ошибки, то ему придется торчать здесь до утра. У меня их уйма, никакой арифметики не хватит». — Поздно, — заметил он наконец, и в его тоне не было вопроса. — Комендантский час. — Знаю, — коротко бросила Кармилла. «Я вообще много чего знаю, — продолжал бушевать ее внутренний голос. — Например, что сейчас паршивое время для прогулок. И что этот тупик — худшее место для рандеву. Вся моя жизнь — сплошная череда дерьмовых решений. Но у меня не было выбора. У меня, блять, никогда нет выбора — только его красивая, фальшивая иллюзия. Как чашка утреннего эрзац-кофе: вроде бодрит, а на деле просто дает тебе короткую отсрочку перед тем, как судьба снова окунет тебя лицом в грязь». Майор оглянулся на «Мерседес», затем снова перевел взгляд на нее. В его глазах мелькнул ленивый, холодный расчет картежника, который заранее знает расклад, но для проформы делает вид, будто размышляет над следующим ходом. — Я подвезу вас. Тон штурмбаннфюрера не терпел возражений. Это был приказ, замаскированный под светскую любезность. Фон Ра́вен мысленно выругалась так грязно, что ее набожный отец наверняка перекрестился бы, облил ее святой водой прямо из ведра и для верности вызвал бы архиепископа. Все ее существо отчаянно протестовало против этой поездки. Садиться в закрытый автомобиль к офицеру СД, которого видишь впервые в жизни, — не просто глупость. Это добровольный шаг на эшафот. Но Кармилла окинула взглядом безлюдный переулок, приметила его освободившиеся карманы (оружие, без сомнения, пряталось под кожаным плащом), покосилась на лакированный катафалк, где за рулем неподвижно ждал шофер, а в темноте салона мог скрываться кто угодно… и поняла, что выбора ей не оставили. «Вот так, — подумала Кармилла с горькой ухмылкой, которая даже не коснулась ее губ. — Попалась. И ведь не на передаче шифровок, не на встрече со связным. А просто потому, что оказалась не в том месте и не в тот час. Этот тип в фуражке — далеко не ангел-хранитель. Не стоит кормить себя иллюзиями, этот фриц — прирожденный палач. В моей жизни вообще ничего не дают даром. За всё приходится платить с процентами. И проценты эти взимают исключительно кровью». — Благодарю, но не стоит, — Кармилла все же попыталась улизнуть от неизбежного, отчаянно испытывая терпение стоящего напротив хищника. — Мне тут недалеко. Я дойду сама. — Патрули, — мягко напомнил немец. Его голос стал чуть тише, прибавив доверительной, почти интимной интонации, словно он делился важным секретом. — Неудобные вопросы. И люди, которые их задают. Поверьте, они очень не любят, когда им не отвечают. Он не договорил — в этом не было нужды. Кармилла слишком хорошо представляла себе это конвейерное анкетирование гестапо: кто вы, что здесь делаете, почему домашний адрес не совпадает с маршрутом? Почему у вас дрожат пальцы? Отчего отводите взгляд? Почему у вас такое лицо, будто вы только что совершили убийство? И она прекрасно знала людей, которые ведут такие допросы. Но этот штурмбаннфюрер был из другой лиги. Такие, как он, не устраивают банальных уличных проверок. Они просто делают выводы. Моментально и безошибочно. И выводы эти фатальны, как путевка в застенки на рю де Соссе, финалом которой гарантированно станет пуля в затылок. «Знаешь, герр штурмбаннфюрер, — подумала она, провожая его взглядом, — в любой другой ситуации я бы даже поблагодарила тебя за „заботу“. Может быть. Если бы была мертвецки пьяна или если бы ты оказался кем-то другим. Но сейчас ты — последний человек на земле, в чьей машине я хотела бы очутиться. Паршиво то, что у меня действительно нет выбора. И ты, мерзавец, это прекрасно понимаешь. Оттого и спокоен как удав. Всем и так ясно, что я никуда не денусь. Чистая классика: муха в паутине. Только паук в этой истории — ты. И аппетит у тебя, я погляжу, отменный». — Хорошо, — смиренно отозвалась девушка. — Спасибо. «Куда ж я, к черту, денусь…» Кармилла назвала адрес. Разумеется, не свой — она не была дурой. Это была конспиративная квартира, подстраховка на случай, если придется уводить за собой гестаповский хвост. Чужой район, незнакомый дом. Квартира пустовала уже месяц — хозяйка вовремя уехала к родственникам на юг Франции. Проверить легенду можно, но для этого немцам придется повозиться. Этого времени ей хватит. Должно хватить. Если, конечно, портреты Кармиллы еще не расклеены на каждом углу, а в том самом подъезде ее уже не поджидает засада. И если она прямо сейчас не шагает в капкан собственными ногами. Майор кивнул, распахнул перед ней дверцу и отступил на шаг. Жест выглядел почти галантно, но в его исполнении это была лишь сухая формальность — ритуал, лишенный малейшего тепла. Как дежурное рукопожатие перед казнью. Кармилла скользнула на задний диван и забилась в самый угол, оставляя как можно больше пространства между собой и местом, куда должен был сесть немец. Штурмбаннфюрер устроился рядом. Расстояние между ними казалось идеальным — не слишком близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы его присутствие навалилось на плечи невидимой плитой. Словно перед тем, как сбросить Кармиллу в Сену, ей на шею намертво привязали мешок с песком. В салоне пахло дорогой кожей, качественным табаком и чем-то еще — едва уловимым, горьким, как полынь. Возможно, так пах чужой страх. Кармилла отметила, что черные сиденья были идеально чистыми. Ни пылинки, ни единого пятнышка. Стерильно, как в операционной. Или в автомобиле, который тщательно отмывают каждый раз после того, как выгрузят очередной остывающий труп. «Интересно, сколько мертвецов повидал этот салон? — подумала она, глядя перед собой. — И сколько из них были еще живы, когда их швыряли на эту кожу? Сколько дышали так же, как я сейчас — судорожно, с одной-единственной мыслью: „только не ссы, Кармилла, только не ссы“? Наверное, десятки. И все они, без сомнения, больше не сделают ни единого вдоха». Шофер, пожилой мужчина с безразличным лицом, даже не обернулся. На его окаменевшей физиономии не дрогнул ни один мускул, когда Кармилла назвала адрес. Очевидно, за годы службы он слышал сотни таких координат, и ему было глубоко плевать. Или — что куда более вероятно — его должностная обязанность заключалась в том, чтобы оставаться бездушным механизмом. Сраный гробовщик на колесах. «Еще один свиделеть, — мысленно зафиксировала девушка. — Еще один человек, который видел меня и запомнил лицо. А теперь везет к конспиративной квартире. Запомнит он ее или нет? С такими роботами никогда не угадаешь. Может, у него в голове своя картотека, где напротив моего имени уже стоит жирный крест и пометка: „Подозрительная особа. Ликвидировать при первой возможности“. Очаровательно». Лимузин тронулся с места абсолютно бесшумно. Тишина в салоне давила. Она казалась плотной, осязаемой, точно тяжелое шерстяное одеяло, которое набросили на голову — под ним было душно, темно и нечем дышать. Кармилла физически ощущала чужое внимание. Взгляд немца скользил по ее профилю, когда она демонстративно смотрела в окно, опускался к рукам на коленях, фиксировал дыхание, которое девушка отчаянно пыталась сделать ровным и незаметным. Офицер иногда отводил глаза, поглядывая на дорогу, но Кармилла знала наперед: этот тип контролирует ее полностью. Даже не глядя. Такие палачи сканируют пространство до мельчайших атомов. У них, небось, и во сне веки приоткрыты. А сами они снятся в кошмарах тем, за кем ведут охоту. Девушка решила нарушить тишину первой. Не из большого желания, а потому что молчание удушало, выкачивая остатки кислорода из стиснутых тисками легких. И еще потому, что эта затянувшаяся пауза была чужой, тщательно спланированной игрой. Игрой на изматывание, в которой проигрывает тот, у кого первым сдают нервы. Кармилла уступать не собиралась. — Давно в Париже, герр штурмбаннфюрер? — спросила она светским, непринужденным тоном. Ее приглушенный голос прозвучал нарочито лениво — будто она осведомлялась о погоде, а не пыталась разминировать обстановку, готовую взлететь на воздух в любую секунду. Немец медленно повернул к ней голову. Судя по всему, он не привык, чтобы подследственные заговаривали с ним первыми, и теперь взвешивал, заслуживает ли эта девка его ответа. — Месяца три, — отозвался он. Предельно сухо, без малейшего энтузиазма и вежливых встречных вопросов. Никаких лишних деталей, никакого «а вы?». Просто голый, как выстрел, факт. — И как вам здесь? — спросила Кармилла, хотя ответ ее мало волновал. Главное — не давать тишине вернуться. Молчание в одном салоне с этим штурмбаннфюрером походило на сидение на пороховой бочке: сидишь и молишься, чтобы фитиль не бабахнул в самый неподходящий момент. — Работа как работа, — немец едва заметно повел плечом. Ткань тяжелого плаща сухо шурхнула в темноте. — Бумаги, доклады, дознание. Французы неохотно идут на контакт. Приходится их… убеждать. «Убеждать, — мысленно передразнила она. — Ну еще бы. Знаем мы ваши излюбленные методы аргументации, после которых люди почитают за счастье просто остаться в живых и при памяти». — А вы, фройляйн? — поинтересовался он, лениво разглядывая проплывающие за окном ночные улицы. В его тоне по-прежнему не было искреннего любопытства, он лишь поддерживал этот ни к чему не обязывающий светский треп. — Давно в Париже? «Ну вот и оно, — внутренне подобралась Кармилла. — Тот самый вопрос, ради которого этот паук вообще снизошел до беседы». — Около года, — ответила она. Еще одна ложь. На самом деле в столице она находилась почти два года. Этому хищнику нельзя было доверять ни единого реального факта. «Около года — звучит безопасно. Достаточно, чтобы освоиться в городе, но слишком мало, чтобы успеть обзавестись серьезными криминальными связями». — И как вам столица? — спросила она, упрямо удерживая инициативу. Пусть говорит. Чем больше он разглагольствует, тем меньше шансов, что разговор снова повернет в опасное русло. Немец хмыкнул. — Тесновато, — отозвался он. — В Берлине больше простора. А здесь вечно кажется, будто стены сдвигаются. Город словно сжимается, особенно с наступлением темноты. Кармилла внутренне удивилась. Неожиданная поэтичность для цепного пса Гестапо. «Может, он в прошлой жизни пописывал стишки или сентиментальные романы? — подумала она. — А потом пошел на повышение. Рифмы не кормят, а черная форма СД — еще как». — Париж открывается не каждому, — заметила она. — Ни один город не открывается каждому, — отчеканил офицер, и в его тоне проскользнула странная, почти философская интонация. — Вопрос в том, кто для какого места рожден. Кармилла не стала уточнять, для какого ада рожден он сам. Ей не хотелось знать. И так очевидно: для выжженных городов, где человеческая жизнь не стоит и ломаного франка. Где допросы — утренняя рутина, тюрьмы забиты до отказа, а свежие могилы на кладбищах растут быстрее, чем новостройки. — Вы здесь по долгу службы? — поинтересовалась Кармилла и тут же мысленно прокляла себя. Глупость. Несусветная, вызваная удушающим стрессом чушь — он ведь сам только что упоминал доклады и дознания. Язык сорвался раньше, чем мозг успел заблокировать шаблонную фразу. Немец повернулся к ней. Его взгляд — тяжелый, как упавшая на грудь свинцовая плита, — буквально пригвоздил девушку к кожаному сиденью. Кармилла мгновенно пожалела о своей оплошности. Штурмбаннфюрер смотрел на нее так, словно препарировал бабочку. — Все мы здесь по долгу службы, фройляйн фон Ра́вен, — медленно, роняя каждое слово, произнес он. — Вопрос лишь в том, кто какую службу себе выбрал. Кармилла не стала развивать тему. Тратить силы на пикировку с этим мудилой не имело смысла — такие типы напоминают глухие стены: транслируют наружу только сухие догмы, а все важное хоронят внутри. «Ладно, — подумала она, демонстративно отвернувшись к окну. — Не хочешь говорить — черт с тобой. Сама все узнаю. Рано или поздно. Хотя лучше бы, конечно, никогда». Остаток пути они провели в абсолютном молчании. Под мерный шорох шин девушка в упор изучала своего конвоира. Чтобы отвлечься от липкого страха, Кармилла принялась методично фиксировать его приметы — хладнокровно, как агент составляет досье. Ей нужно было запомнить этого вражеского ищейку до мельчайших черточек. Вспышки уличных фонарей то и дело выхватывали из темноты его резкий профиль, словно высеченный из слоновой кости. Острый излом скул, хищный нос, тонкая линия рта, не сулящая ничего хорошего. Длинные пальцы неподвижно лежали на колене, но в этой статике чувствовалось напряжение взведенного курка. Типичная повадка ликвидатора из СД: обманчивый покой за секунду до бойни. Кармилла понимала: эти ухоженные руки пианиста в равной степени способны изящно держать перьевую ручку и душить человека, не замарав манжет. В полумраке его глаза казались антрацитово-черными, лишенными зрачков. Настоящая гремучая змея, заползшая на заднее сиденье лимузина. Вот только змеи перед броском честно предупреждают шорохом хвоста. Этот ублюдок ударит молча. Кармилла заметила шрам — тонкую белую нить на правой скуле, почти неразличимую, если не знать, куда смотреть. И еще одну деталь: когда немец поворачивал голову, над жестким воротником кителя натягивалась тонкая вена, пульсировавшая в такт его спокойному сердцебиению. «Запомни, — приказала она себе. — Зафиксируй каждую мелочь. Все это может спасти тебе жизнь. В нашей игре нет пустяков. Есть лишь штрихи, которые ты упустила из виду. И которые потом тебя прикончат». Конверт с франками буквально жег кожу сквозь ткань кармана. Сделка сорвалась — это стало очевидно еще в переулке. И теперь Кармилла сидела в одном автомобиле с человеком, который, возможно, досконально знал, зачем она туда пришла. Или не имел прямых улик, но строил чертовски верные догадки. Худшим испытанием оставалась неизвестность. Конкретной угрозе можно противостоять. Перед туманным подозрением ты бессильна — остается только ждать. Ждать и уповать на то, что ее актерская игра окажется убедительнее его звериного чутья. И что у штурмбаннфюрера найдутся дела поважнее, чем копать под дочь офицера Абвера. «Мерседес» замер у чужого дома. — Благодарю вас, герр штурмбаннфюрер, — произнесла Кармилла, уже берясь за ручку. Ее голос прозвучал безупречно вежливо — маска держалась крепко, не давая трещины. Немец лениво наклонил голову. Никаких «до свидания» или хотя бы формального «спокойной ночи». Просто сухой кивок, за которым скрывалось лишь желание поскорее закрыть этот вопрос. На долю секунды его светлые глаза задержались на ее лице. В этот раз взгляд не препарировал, он словно принимал для себя какое-то окончательное решение. Кармилла не стала дожидаться, к какому выводу придет эта ищейка. Она быстро скользнула наружу, захлопнула за собой тяжелую дверцу и зашагала к подъезду. Кармилла упорно шла вперед, не оборачиваясь, хотя буквально лопатками чувствовала прожигающий взгляд, устремленный ей в спину сквозь затемненное стекло лимузина. Оглянуться сейчас — значило расписаться в собственной слабости. А слабость для таких хищников — прямое приглашение к атаке. Тяжелая дубовая дверь подъезда со скрипом закрылась, отрезая ее от ночного Парижа. И только тогда, в наступившей тишине, за окном послышался удаляющийся, вкрадчивый шорох шин. «Мерседес» уехал. В ту квартиру она так и не поднялась. Выждала в парадной, пока вкрадчивый рокот мотора полностью не растворился в ночи, осторожно выглянула в дверную щель — пусто. Кармилла выскочила на улицу и быстрым, стелющимся шагом направилась в противоположную сторону. Она петляла дворами, арками и сквозными подворотнями, пересекала перекрестки зигзагами, лихорадочно проверяя хвост. Сперва замерла у витрины, делая вид, будто поправляет ремешок на пальто, и через отражение сканировала улицу. Затем резко развернулась и пошла назад, на ходу вглядываясь в пустые темные окна. Стандартный шпионский протокол. Нудный, изматывающий, но спасающий жизнь. Лишь спустя полчаса этой параноидальной челночной ходьбы, когда ноги налились свинцом, а виски заломило с новой силой, Кармилла позволила себе выдохнуть. «Сука, — выругалась она про себя, приваливаясь к холодному кирпичу. — Какого хрена ему от меня надо? Такие вельможи просто так колеса не бьют и любезностями не разбрасываются. Он прощупывал меня. Проверял реакцию. Ненавижу эту чертову неопределенность. Терпеть не могу, когда неспособна просчитать расклады. А тут — сплошная темень. Ловушка СД, которая пахнет ядом и скорым трибуналом». Ее настоящее убежище находилось на тихой улице, в старом доме, чьи стены помнили еще Парижскую коммуну. И, пожалуй, эти камни оставались единственными в городе, кто не донимал ее расспросами. Кармилла поднялась на третий этаж. Ключ провернулся в замке с сухим, усталым щелчком. Дверь распахнулась, впуская хозяйку в родную темноту. Комната встретила ее знакомым ароматом — выветрившимися нотами духов с ветивером и черным перцем, запахом старой бумаги и пыли, оседающей на книжных корешках. Девушка зажгла настольную лампу. Маленький островок блеклого света отвоевал пространство у непроглядного океана тьмы. Кармилла обессиленно опустилась на кровать. Плотный пакет все еще лежал в кармане. Она вытащила его, угрюмо повертела в руках и швырнула на край стола. Говорят, деньги не пахнут. Но от этих франков отчетливо несло дерьмом, паникой и ее собственной глупостью. Сделка провалилась. И не потому, что Кармиллу накрыла засада, а потому, что подельники просто не явились в назначенное время. Их кто-то предупредил? Или контрабандистов самих перехватили по дороге? У нее не было ответов. И этот информационный вакуум раздражал сильнее всего на свете. Словно подкожный зуд в месте, до которого физически невозможно дотянуться. «Почти три часа ночи, — подумала Кармилла, косясь на черноту за стеклом. — Три часа, я в насквозь промокшей обуви и с пустыми руками. Хьюго будет в полнейшем восторге. Если, конечно, он вообще выйдет на связь». В последнее время этот вояка сделался чересчур осторожным. Кармилле это категорически не нравилось. Дурной знак. Похоже, кто-то наступил ему на хвост, и теперь мужчина пытается уберечь ее от удара. Либо банально залег на дно и лишен возможности подать сигнал при всем желании. Кармилла спрятала лицо в ладонях и с силой потерла переносицу. Мигрень разгоралась всерьез. Знакомая до тошноты пульсация в висках настойчиво обещала бессонную ночь. Нужно было урвать хотя бы пару часов забытья. Кое-как, превозмогая ломоту в теле, она стянула отяжелевшие от сырости сапоги и отшвырнула их в сторону. Девушка рухнула на кровать прямо в одежде. Она долго и невидяще смотрела в потолок, до боли в глазах пытаясь вспомнить, где встречала этого человека раньше. Его смутно знакомый, вкрадчивый голос мог в равной степени принадлежать и диктору берлинских новостей, и хладнокровному палачу. Кармилла была уверена, что их пути уже пересекались. Быть может, мельком, на каком-нибудь фарисейском приеме в Берлине, или они просто разминулись в толпе на парижском бульваре… Но этот штурмбаннфюрер определенно уже присутствовал в ее жизни. И его возвращение не сулило ничего, кроме беды. «Может, на каком-то официальном приеме у отца? — гадала Кармилла. — Или просто на улице? Нет. Не помню. Черт. У меня ведь безупречная память на лица. Но этот типаж из другой оперы. Из постановки „Смерть в Париже“. В главной роли — я. В роли палача — этот высокомерный ублюдок». Тот факт, что разгадка ускользала, злил ее до исступления. За неизвестностью всегда скрывается не только страх, но и унижение. Когда ты лишен важной информации — ты слаб, а слабость в оккупированном городе равна смертному приговору. Долгому, нудному, с удушающим ощущением, будто ты медленно идешь ко дну. «Черт бы тебя побрал, штурмбаннфюрер, как тебя там... Мы ведь еще встретимся. И тогда, обещаю, я узнаю не только твою фамилию. Тогда мы поговорим совсем иначе. Как взрослые люди — с оружием в руках. Потому что с такими, как ты, по-другому говорить бессмысленно. В вашем случае нужно либо стрелять, пока не кончатся патроны, либо бежать без оглядки. Но бежать я чертовски устала». Кармилла провалилась в тяжелую дрему только на рассвете. Ей снились бесконечные лабиринты подворотен, колючий промозглый дождь и лакированный черный «Мерседес». Он бесшумно ехал за ней след в след, не приближаясь, но и не отставая ни на метр. Словно нависшая над ней вечная тень, которая терпеливо ждала своего часа.

ϟ ϟ

В кабинет гауптштурмфюрера Бюхерта Кармилла явилась за час до начала рабочего дня — сказывалась привычка, выработанная годами. В утреннем покое можно было спокойно разобрать бумаги, составить планы, сделать глоток кофе и хотя бы десять минут побыть наедине с собой, прежде чем маска намертво прирастет к лицу. Она рассчитывала на эти минуты уединения, как наркоман рассчитывает на очередную дозу. Как на единственную вещь в этом безумном мире, которая пока не пыталась ее убить. Но Бюхерт уже был на месте. Девушка замерла у двери, ожидая, пока начальник соизволит заметить ее присутствие. Пауза затянулась — секунда, две, три. Подполковник, казалось, был полностью поглощен чтением, но Кармилла знала наперед: он услышал ее шаги еще в коридоре. Он просто намеренно тянул время, заставляя подчиненную переминаться с ноги на ногу и чувствовать себя незваной гостьей. Этот черствый сухарь сидел за монументальным дубовым столом, методично перебирая папки с донесениями, и даже не поднял головы, когда она вошла. Его вытянутое сухое лицо покрывала сетка мелких морщин. Голос, когда мужчина наконец прервал молчание, прозвучал абсолютно бесцветно, без единого намека на человеческие эмоции: — Фройляйн фон Ра́вен. — Гауптштурмфюрер, — отзеркалила Кармилла, застыв у порога. Мужчина поднял на нее равнодушный взгляд человека, привыкшего иметь дело с документами, а не с живыми людьми. Бумаги не лгут, не предают, их всегда можно сжечь — и никто не прольет ни слезинки. — Фройляйн фон Ра́вен, — произнес он сухим, менторским тоном, будто вызывал нерадивую ученицу к доске. — Приказ из самого верха. Вас прикомандировали к штурмбаннфюреру Хельштромy. Возглавите расследование крупной утечки информации. Офицер ждет вас в переговорной через час. Кармилла оцепенела. Внутри все оборвалось и ухнуло в пустоту, словно земля внезапно ушла из-под ног. Хельштром. Тот самый тип, который вчера устроил ей ночной допрос на заднем сиденье лимузина. Так вот какую падаль занесло в Париж. Ночью она не слышала его фамилии — шофер обращался к нему исключительно по званию, и имя палача осталось за кадром. Но теперь Кармилла знала правду. В голове пронесся ураган из отборного немецкого и французского мата. «Это он. Штурмбаннфюрер. Тот же чин, та же дряная морда. Ну конечно, кто же еще? Только этой ищейке вечно неймется. Вот обязательно нужно было всплыть в моей жизни именно сейчас, когда все и так летит в тартарары? Наверное, это чертова карма. Похоже, в прошлой жизни я была каким-нибудь средневековым инквизитором. Или просто редкостным подонком. Определенно, первостатейной сволочью. Потому что нормальные люди так не огребают». — С кем, простите? — переспросила она, прекрасно понимая, что со стороны наверняка выглядит как полная дура, глупо хлопающая ресницами. Бюхерт поднял на нее тяжелый взгляд исподлобья. В его глазах мелькнуло раздражение — подполковнику явно показалось, что подчиненная туго соображает. — С тем, кто не выносит чужой непунктуальности. На вашем месте я бы не опаздывал. Он снова уткнулся в документы, давая понять, что короткая аудиенция окончена. Кармилла выскочила в коридор, привалилась лопатками к прохладной стене и сделала глубокий, судорожный вдох. Руки мелко дрожали. Было трудно разобрать, чего внутри больше — панического ужаса или глухой злости на обстоятельства. Одно перетекало в другое, смешиваясь в опасной пропорции, словно в коктейле Молотова. Только вместо бензина там была ярость, а в качестве фитиля — липкий страх. Достаточно искры, чтобы все взлетело на воздух. «Вот так история, — подумала она с мрачной ухмылкой. — Вчера он подвозит меня до конспиративной квартиры, сегодня мы уже коллеги. Завтра, чего доброго, будем пить кофе и рассматривать семейные альбомы. Или пытать кого-нибудь в четыре руки. С этого ублюдка станется. Таким, как он, закон не писан, им позволено всё. А мне остается только держать лицо и молиться, чтобы никто не заметил, как сильно я хочу закричать от безысходности». Кармилла представила его невозмутимое лицо с этой паршивой полуухмылкой, способной означать всё что угодно и ничего одновременно. Представила его пронзительные, светлые глаза, которые смотрели так, словно видели ее насквозь. Это будет ее личный, персональный ад. Каждый день сталкиваться с ним взглядом. Каждый божий день играть в кошки-мышки с человеком, который, возможно, уже раскопал о ней всю правду. «Мне пиздец, — осознала она вдруг. — Тут даже святая вода не поможет, хоть ведрами ее лакай». — Поздравляю, Кармилла, — едва слышно прошептала она себе под нос. — Ты влипла. И на этот раз увязла по самую макушку. Хельштром. Дитер Хельштром, мать его. Теперь у меня хотя бы есть его поганое имя. И это имя вполне может стать моим смертным приговором. С прямым билетом на расстрел и без права на обжалование. Девушка зажмурилась, сжимая кулаки до побеления костяшек. Если она поддастся панике прямо сейчас, в коридоре, то не сможет держать лицо перед ним. А фальшь в ее ремесле — это гарантированный шаг на плаху. Никакого светлого будущего ей никто не обещал. «Ладно, — скомандовала она себе, резко выпрямляясь и поправляя жесткий воротник. — Будем играть, Хельштром. Я — всего лишь скромная сотрудница штаба, которая безупречно выполняет свои обязанности. Мы оба сделаем вид, будто вчерашней ночи не существовало. Это станет нашей маленькой, грязной тайной. Проигрывать я не собираюсь, для этого я слишком живучая тварь. Но если ты явился именно по мою душу, чтобы спустить меня на землю — что ж, попробуй. Время покажет».

ϟ ϟ

Зал совещаний находился в самом конце длинного коридора. Массивные двери из темного дуба выглядели так, словно за ними пачками подписывали смертные приговоры или, на худой конец, приказы о переводе на Восточный фронт. Кармилла вошла минута в минуту. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Хельштром уже ждал ее. Штурмбаннфюрер сидел за длинным столом, лениво перелистывая папки. При стуке двери он поднял глаза. Его лицо не выражало ни удивления, ни интереса — лишь едва уловимое, холодное ожидание, напоминавшее застывшую ледяную гладь. Офицер не подал и виду, что узнает ее. Но Кармилла знала наверняка: он вспомнил всё. Она считала это по тому, как на неуловимое мгновение сбился ритм его пальцев, листавших бумагу, и как замер его стеклянный взгляд на ее лице. — Выспались, фройляйн фон Ра́вен? — спросил он. В его тоне скользнула вальяжная насмешка сытого кота, который лениво перебирает лапами пойманную мышь, прекрасно зная, что бежать той некуда. Кармилла выдержала этот удар глаза в глаза и вежливо улыбнулась. Безупречно, нейтрально — так, как учили на курсах светского этикета, которые она ненавидела всеми фибрами души. — Благодарю, вполне, — отозвалась она. Голос прозвучал немного сдавленно, словно из легких выбили весь воздух, а затем наступили на грудь тяжелым кованым сапогом, напрочь перекрывая кислород. «Выспалась, — горько усмехнулась она про себя. — О да. Сон был просто сказочным. После того как в час ночи меня караулила эсэсовская ищейка, а потом я полночи путала следы по всему Парижу — спала как младенец. Если, конечно, младенцы имеют обыкновение просыпаться в холодном поту с мыслью: „А не расстреляют ли меня на рассвете?“» — Соседи не жаловались? — штурмбаннфюрер перелистнул страницу, по-прежнему не поднимая глаз от папки. — Вы ведь вернулись неприлично поздно. — Я приучена не шуметь, — парировала Кармилла. И это было чистой правдой. Она действительно умела передвигаться бесшумно. И когда петляла по подворотням, сбрасывая его возможный хвост. И когда дома кусала губы до крови, чтобы не закричать от бессилия. И когда безмолвно молилась богу, в которого никогда не верила, умоляя лишь об одном — дать ей сил не разрыдаться прямо сейчас, перед этим чудовищем. «Соседи? — лихорадочно соображала Кармилла, удерживая на лице светскую полуулыбку. — Пьяный старик со сломанного нижнего этажа оглох еще в Верденскую мясорубку. Второй жилец вообще не высовывает носа на улицу. Откуда Хельштром может знать? Неужели этот гад уже всё про меня вынюхал? Или банально берет на понт? Скорее всего, блефует. Но с палачами из СД никогда нельзя знать наверняка. Вдруг у него под каждым ковриком сидит по доносчику? Черт их разберет». Офицер беззвучно усмехнулся, едва заметно дёрнув уголком губ. Движение было настолько стремительным, что моргни Кармилла — и упустила бы этот штрих вовсе. — Похвально. Хельштром кивком указал на стул напротив. Девушка села, по привычке выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях. Она физически ощущала, как его препарирующий взгляд лениво просканировал её лицо, на долю секунды задержался у уголков губ, а затем скользнул ниже. Кармилла заставила себя не следить за его реакциями слишком пристально. Полноценный визуальный контакт сейчас выдал бы её с потрохами. — Перейдём к делу, — штурмбаннфюрер сухо захлопнул папку. — В последнее время СД фиксирует серию провалов. Несколько критически важных операций в Париже были сорваны. Кто-то систематически сливает конфиденциальные данные Сопротивлению. Круг подозреваемых очерчен, но зацепок почти нет. «Ничего нового, — подумала Кармилла. — Кто-то сливает информацию — это как если бы кто-то тайно ссал в общественный бассейн. Все прекрасно понимают, что это происходит, но никто в администрации не хочет признавать, что виновник — кто-то из их почтенного круга». — Вы будете работать исключительно с документацией, — продолжил Хельштром, намертво удерживая её взгляд. — Искать следы стороннего вмешательства, скрытые шифры, логические нестыковки. За мной — оперативная часть. Выезды, допросы, облавы. — Какие именно массивы данных? За какой период? — деловито осведомилась Кармилла. — И могу я ознакомиться со списком подозреваемых? Офицер слушал её, и на его бледном лице не дрогнул ни один мускул. — Оперативные сводки за последние три месяца. Что касается перечня имён — вы его не получите. Пока. — Почему? — спросила она, хотя ответ лежал на поверхности. — Потому что если вы заранее будете знать, на кого смотреть, то упустите из виду того, кто стоит в тени. Мне нужен свежий взгляд, фройляйн фон Ра́вен. Незамутнённый чужими предрассудками. «Без предрассудков, как же, — мысленно хмыкнула Кармилла. — У меня, блять, из этих самых предрассудков вся жизнь и состоит. Мой главный предрассудок в том, что я подозреваю абсолютно всех. Включая тебя, господин майор». — Кто еще в курсе этого расследования? — спросила она. — Никто, — штурмбаннфюрер качнул головой. — И это должно остаться исключительно между нами. «Ach so, — протянула Кармилла. — Значит, меня официально произвели в его личные конфиденциальные секретутки. Прелестно». — Вы будете работать под моим прямым контролем, фройляйн, — добавил он, и в его вкрадчивом голосе прорезалась тонкая ледяная нотка. — Повторяю: только со мной. И это решение не обсуждается. Кармилла молча кивнула. — Вопросы по условиям безопасности есть? — уточнил он. — Никаких, герр штурмбаннфюрер, — Кармилла качнула головой, удерживая безупречную маску спокойствия. — Хорошо, — он коротко кивнул. — В таком случае приступайте. — Разрешите идти? — Фройляйн фон Ра́вен, — негромко окликнул Хельштром, когда она уже взялась за холодную дверную ручку. Кармилла обернулась, заставив себя двигаться плавно и без суеты. — Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что от скорости нашей работы зависят многие жизни, — произнес он, и в его вкрадчивом голосе явственно зазвенела сталь. — Ваша — в том числе. «Genau, — мысленно отозвалась Кармилла, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. — Особенно моя. Спасибо, что напомнил, господин майор, а то я за последние полчаса уже почти успела забыть, что мне кранты». — Прекрасно сознаю это, герр штурмбаннфюрер, — ответила она, стоически выдерживая его стеклянный, давящий взгляд. Хельштром едва заметно наклонил голову, отпуская ее, и снова уткнулся в свои бумаги. Дверь за спиной Кармиллы закрылась, глухо отрезая ее от зала совещаний. Первый раунд был окончен, но война за выживание только начиналась. Кармилла вышла в коридор, и дверь за ее спиной закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Этот звук показался ей до жути похожим на лязг захлопывающейся клетки. Пространство было пусто — лишь тусклые плафоны под потолком разливали бледный, болезненный свет, от которого слезились глаза. Она сделала несколько шагов, привалилась к стене и наконец позволила себе вдохнуть. Судорожно, со свистом — так дышит человек, который слишком долго оставался под водой и теперь не верит, что его легкие снова наполняются воздухом. Спина все еще помнила деревянную жесткость стула, на котором она только что сидела напротив Хельштрома. Девушка спрятала ладони в карманы кителя и сжала их в кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь. «Этот майор что-то знает, паскуда, — подумала она, глядя в мутное окно, за которым брезжило парижское утро, такое же промозглое и безнадежное, как и ее собственные мысли. — Не всё, но достаточно. Фамилию отца считал моментально. Нестыковку с адресом подвесил в воздухе. Следил он за мной вчера или просто догадался, но теперь эта ищейка будет смотреть в оба. Каждая бумага, каждая реплика и случайный жест — отныне всё пойдет под его гребаный микроскоп». И вот тут начиналось самое забавное. Этот придурок просит ее найти утечку. А Кармилла и есть та самая утечка. Ну, по крайней мере, не единственная — на это оставалось уповать. Где-то глубоко внутри теплилась слабая надежда, что в этом гадюшнике завелись и другие крысы. Потому что если она здесь одна такая уникальная… Но что в этой истории восхищало больше всего? Тот факт, что спохватились они только сейчас. Когда операции посыпались как домино, а штатные агенты СД перестали выходить на связь — вот тогда начальство соизволило занервничать. До этого момента всем в руководстве было насрать с высокой колокольни. Документы шли нескончаемым конвейером, подписи штамповались автоматом, а контроль стремился к нулю. И лишь когда бомба рванула под самыми их задницами, они всполошились: «Achtung! У нас крыса!» Где же вы были год назад? Два года назад, когда она только начинала проворачивать свои темные делишки прямо под носом у немчуры? Впрочем, какая теперь разница. Главное — Кармилле нужно виртуозно изображать ищейку, которая разыскивает саму себя. Кармилла поймала себя на мысли, что вся эта чертовщина напоминает дешевый детективный роман, где сыщик и преступник — одно лицо. Вот только хэппи-энда в финале не предвидится. В реальной жизни подобные сюжеты заканчиваются совершенно иначе. Даже если в этом гадюшнике орудует кто-то еще, как ей прикажете искать саму себя? «Извините, герр штурмбаннфюрер, утечка — это я собственной персоной, — обреченно подумала она. — Можете меня пристрелить, можете задушить. Или какие там у вас любимые развлечения?» Картина вырисовывалась абсурдная: она будет методично листать папки, сохранять умное выражение лица, послушно поддакивать и подкидывать Хельштромy наводки на несчастных, которые, скорее всего, ни в чем не виноваты. А настоящий крот — то есть она — продолжит изображать усердную работу на благо Третьего рейха. Умно. Просто гениально, браво. Кармилла — либо гений конспирации, либо конченая самоубийца. Скорее второе. So ein Mist… Na ja… — она резко выпрямилась, поправила воротник кителя и уверенным шагом направилась к своему кабинету. «Посмотрим, кто кого переиграет, штурмбаннфюрер. Ты уверен, что посадил меня под колпак, но не на ту напал. Думаешь, я примусь послушно вычислять предателя? А я буду делать всё, чтобы этот самый предатель — то есть я — никогда не спалился. И заодно, если повезет, подыщу нам идеального козла отпущения. Какого-нибудь штабного бедолагу, который уже подставился и заведомо себя похоронил. Разумеется, не из нашего подполья — подельников я не сдам. Своих вытаскивают до последнего. Ну или, как минимум, не топят собственноручно».