На прицеле/Mit vorgehaltener Waffe

Казалось, что Париж в этот вечер не жил а выжидал чего-то, судорожно затаив своё дыхание. Оккупированный город застыл, зажатый в удушливые, тугие тиски предгрозового марева, и раскинулся под свинцовым небом, точно распластанный на операционном столе исполинский гигант. Воздух, пропитанный липким бензиновым чадом немецких штабных автомобилей, острой гарью жжёных каштанов и металлическим привкусом надвигающегося шторма, казался настолько плотным, что его можно было осязать кожей, словно прилипшее к ней сырое невидимое полотно. На улицах, за пределами бесконечных, стерильно-холодных лабиринтов здания СД, царила та особенная, звенящая тишина, которая обычно предшествует артиллерийскому залпу или необратимому тектоническому сдвигу. Этот монотонный вакуум лишь изредка прорывался далёким, дробным клацаньем печатных машинок из шифровального крыла, напоминающим стрекотание металлических насекомых, пожирающих чужие тайны. За прошедшие два года этот звук стал для Кармиллы привычным белым шумом, за которым скрывался ежедневный, изнуряющий танец на лезвии ножа. Она стояла у огромного, от пола до потолка, арочного окна своего кабинета, неподвижно вглядываясь в наступающие сумерки. Надвигающаяся темнота мазок за мазком стирала очертания парижских крыш, превращая их в изломанные линии тёмных, готических хребтов. Её бледное отражение в тусклом, запылённом стекле выглядело призрачным, едва намеченным углём наброском, затерянным среди чужих чертежей и бесконечных криптографических таблиц. Тонкие, длинные пальцы, испачканные въедливой графитовой пылью от копировальной бумаги, совершали медленные, почти гипнотические круговые движения, потирая друг друга. Эта сухая, колючая грязь, забившаяся в поры кожи и под безупречно подпиленные ногти, в этот момент ощущалась ею как единственная честная, осязаемая вещь во всем этом монументальном здании, выстроенном на лжи и чужой крови. Волосы лежали на плечах тяжёлым, неподвижным шелком, словно впитывая в себя сгущающийся в углах комнаты сумрак. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, пульсировал странный, механический ритм. Кармилла не могла — да и не пыталась — его подавить. Это был жёсткий, неумолимый такт поршней огромного, набравшего ход локомотива, который вот-вот готов сорваться с тормозов и улететь под откос. Уверенные, приглушённые шаги за спиной раздались без малейшего предупреждения, без того казенного, предупредительного стука, который был положен по уставу обычным клеркам или младшим офицерам. Кармилла даже не шелохнулась. Этот скользящий, размеренный ритм подошв по паркету она теперь узнала бы из множества других. Дитер Хельштром вошёл в комнату, не снимая высокой форменной фуражки с серебряным орлом, и замер у порога. Его стеклянный, мертвенно-внимательный взгляд в долю секунды просканировал пространство, словно фиксируя малейшие изменения, произошедшие за время его недолгого отсутствия. Кармилла увидела его возникшее очертание в мутноватом стекле. На мгновение его массивный, угольно-чёрный силуэт вплотную наслоился на её собственное бледное отражение, стирая его и поглощая без остатка, точно чернильная клякса, мгновенно впитавшаяся в бумагу. От плотной, тяжёлой кожи его распахнутого плаща веяло резким запахом озона и пряным шлейфом, который намертво въелся в подкладку и мундир. Это был дорогой, изысканный аромат отборного турецкого табака, в который берлинские мастера подмешивали сухую коричную кору и терпкую гвоздику. Для Кармиллы этот горьковатый, обжигающий шлейф с благородной восточной нотой стал личным триггером — он прочно ассоциировался со скрежетом тормозов, неизбежностью и ледяным ветром. Запах роскоши, которая пахнет кровью. Хельштром неторопливо, с глухим трением кожи о ткань, стащил с правой руки плотную чёрную перчатку. Кармилла далеко не всегда была в состоянии логически объяснить те или иные его действия, но в этот раз подтекст его жеста угадывался безошибочно. Офицер СД, явно измотанный многочасовой ведомственной паранойей и лихорадочными поисками утечки, с силой прижал обнажённые, ещё холодные после улицы пальцы к переносице, устало зажмурившись и до белизны в суставах массируя кожу, — в тугом трикотаже подобная попытка унять подступающую мигрень выглядела бы слишком неуклюже для его гестаповской выправки. Сухой, хлёсткий щелчок снятого аксессуара, брошенного на край стола, в мёртвой тишине кабинета прозвучал как взвод оружейного курка. Появление штурмбаннфюрера мгновенно перекроило всё пространство вокруг неё, подчиняя его своей давящей воле. Скромное рабочее место аналитика в один миг потеряло остатки безопасности, и Кармилла кожей ощутила, как каждая секунда его безмолвного присутствия превращает обычное дежурство в изощрённое испытание на прочность, где даже самый тихий вздох казался непозволительной роскошью. — Фройляйн фон Равен, я полагаю, вы достаточно налюбовались на парижские крыши и меланхолию французского заката, — голос Дитера прозвучал как резкий, обжигающий удар хлыста. Ледяной, безупречно артикулированный, он казался полностью лишенным живых интонаций, но Кармилла уловила в его глубине едва заметную, вибрирующую ноту раздражения, которое они теперь почти и не пытались маскировать перед друг другом за последние две недели. — Оставьте ваши коды и таблицы. У нас гости. Причем из тех, кого по нормам приличия не принято заставлять ждать. Штандартенфюрер Ланда уже пятнадцать минут как изволит разделить с нами трапезу в «Максиме». Кармилла не повернулась сразу. Она выдержала долгую, умышленно растянутую паузу, позволяя тишине снова сомкнуться над его приказом, и лишь затем медленно и непринуждённо развернулась лицом к комнате. — Если мне не изменяет память, герр штурмбаннфюрер… — её голос прозвучал без тени ожидаемого девичьего испуга. — Примерно две недели назад, в мой первый рабочий день в этих стенах, вы клятвенно уверяли меня, что об утечке архивных шифров знаем только мы двое. Вы и я. Оказывается, конфиденциальность в рядах СД — понятие весьма… эластичное? Или мне стоит привыкать к тому, что у каждой нашей тайны отныне есть свой зрительный зал? Дитер замер. На его резко очерченном лице на мгновение проступило каменное оцепенение, за которым обычно следовал скорый неизбежный взрыв. Мужчина сделал два неторопливых, веских шага вперёд, чеканя подошвами ритм по паркетным плашкам и в который раз безжалостно стирая между ними последние границы уставного приличия. Он переступил черту, за которой вежливость окончательно сменялась прямой угрозой физического преобладания. Хельштром резко наклонился, едва не заставив девушку попятиться от него, и тяжело опёрся крупной ладонью о край её рабочего стола — так, что старый дуб под его весом глухо и натужно скрипнул. Офицер навис над стопкой дешифрованных радиограмм, и его тень монолитным саваном накрыла Кармиллу. Их пальцы — его, крупные, чистые, и её, тонкие, испачканные серой графитовой пылью — замерли примерно в десяти сантиметрах друг от друга. Глухая, невидимая стена между ними оставалась непреклонной, но воздух в этом зазоре между их руками, казалось, нагрелся до предела. — Не будьте наивной дурой, Кармилла, — его голос опустился до едва слышного, вибрирующего полушёпота, от которого у неё по шее пробежала волна колючей щекотки. — «Только мы двое» в Третьем рейхе означает лишь одно: Берлин узнает об этом на полчаса позже, чем мы с вами. А штандартенфюрер Ланда — это не просто «кто-то еще», присланный из Главного управления. Это человек, который отныне держит руку на пульсе всего этого проклятого города. И если он почует, что под моим командованием крысы и дальше растаскивают архив СД по кускам, Восточный фронт покажется мне курортом. Привыкайте к тому, что на нашей шахматной доске фигуры иногда делают ходы без вашего на то высочайшего согласия. Ваша единственная задача сейчас — просто не оказаться на линии их перекрестного огня. Майор отстранился, и на бледном лице заиграла его фирменная снисходительная ухмылка, которая уже, кажется, снилась Кармилле в кошмарах, от того, насколько часто ей приходилось её наблюдать в поведении напарника. Он демонстративно пробежался взглядом по её фигуре, а затем снова заглянул прямо в глаза: — И, ради всего святого, Кармилла… сотрите с лица этот ваш угрюмый вид. Я, конечно, за эти прошедшие две недели нашего тесного сотрудничества, уже успел искренне привыкнуть и даже полюбить вашу вечную, кусачую хмурость. Признаться, этот ваш осуждающий взгляд чертовски меня заводит. Мужчина сделал короткую паузу, и его левое веко дразняще дрогнуло в мимолётном, издевательском намёке на подмигивание. — Но пусть он остаётся нашей маленькой привилегией. Для домашнего, так сказать, пользования. Перед Ландой кривить лицом и испытывать судьбу я вам настоятельно не рекомендую. Ему этот оскал не понравится, а делить право созерцать вашу злость с кем-то ещё в мои планы на вечер не входит. Так что изобразите покорность. У вас пять минут на сборы. «Да щас, разбежался, домашнее пользование ему подавай, — вздыбилась мысль в её голове, подобно сварливой кошке, пока по телу прокатывалась странная волна адреналинового жара. — Слышь, привилегированный, а трусы кружевные мне пойти сменить не надо ради твоих планов на вечер? Может, мне ещё чечетку перед тобой станцевать, чтобы твоё эго окончательно в потолок уперлось?» Кармилла выскользнула из тени окна, выходя на бледный свет зелёной лампы. Её поджатые губы расслабились, превращаясь в мягкую, обманчивую полуулыбку, а взгляд на мгновение намеренно опустился, имитируя покладистое смущение. Она спрятала за спину испачканные графитом пальцы и тихо, с придыханием ответила: — О, как вам угодно, герр штурмбаннфюрер! — Кармилла внезапно изменилась в лице, картинно всплеснув руками. Она умышленно сделала свой голос невыносимо тонким и манерным, растягивая гласные с такой приторной эмоциональностью, от которой Дитера Хельштрома должно было гарантированно перекосить. — Раз уж вы так эгоистично лишили меня права хмуриться, я, разумеется, не посмею разочаровать вас перед штандартенфюрером Ландой! Женские капризы — штука тонкая, мне ли не знать, так что избавлю вас от необходимости ревновать моё недовольство к высшему руководству. Она на секунду умолкла. Её фальшивый, до отвращения слащавый тон мгновенно сошёл на нет, а голос опустился до леденящего, злого полушёпота. Кармилла дерзко вскинула ресницы, вонзаясь взглядом прямо в его сузившиеся зрачки. — Но учтите, Дитер. Моя покорность обходится Рейху очень дорого. Позаботьтесь о том, чтобы ужин в «Максиме» стоил моих актёрских усилий. Девушка проследовала мимо него к выходу, едва заметно задев бедром по жёсткой коже его распахнутого плаща. Накинув пальто, та обернулась у самой двери, попутно застёгивая сумочку. — Я готова.— обронила она и первой шагнула в коридор. Дитер не удостоил её словесным ответом, но Кармилла кожей почувствовала, как его лицо сменило своё выражение. Он пошёл следом, и они начали спуск по глухой винтовой лестнице чёрного хода. В этом полумраке, где тусклые бра на стенах едва разгоняли сырость, шаги Хельштрома звучали зловеще и гулко. Он держался чуть позади, и Кармилла физически ощущала его давящее присутствие у себя за спиной. Её ладонь лениво скользила по холодным железным перилам, когда Дитер внезапно ускорился, нагоняя её. Его крупная рука, пролетев по металлическому поручню, на секунду плотно накрыла её пальцы. Заставляя Кармиллу замереть на ступеньке, а железо под их руками глухо звякнуть. Но вместо того чтобы испуганно отпрянуть, девушка медленно повернула голову. Правая бровь Кармиллы негодующе взлетела вверх. — Штурмбаннфюрер, у вас, я вижу, вошло в дурную привычку искать со мной нежеланного физического контакта, — её голос опустился до ядовитого, тихого полушёпота, в котором сквозь маску покорности отчётливо проступили зубы. — Мне напомнить вам нашу самую первую встречу ночью в тупике? Вы тогда от меня шарахались, словно я зачумленная. При передаче документов лишний раз пальцем боялись прикоснуться, а тут вдруг… что за чудные метаморфозы? Решили переквалифицироваться в змея-искусителя? Дитер не убрал руки с перил, продолжая слегка прижимать её пальцы к холодному железу. В полумраке лестничного пролёта его потемневшие глаза опасно блеснули под козырьком фуражки. Мужчина небрежно, едва касаясь, скользнул тыльной стороной руки по её щеке, поправляя растрепавшуюся тёмную прядь волос, и произнес: — Ну что вы, Кармилла… В ту ночь я ещё не подозревал, насколько вы окажетесь забавной и чертовски интригующей личностью, — его голос сочился едким, издевательским шлейфом снисходительности. — К тому же две недели назад вы оставались для меня лишь чужой, подозрительной девкой с улицы. А сейчас… — Дитер внезапно замолк, и на его бледной, хищной физиономии отразилось веселье, заставившее его умышленно, карикатурно завысить тон и с поразительной, язвительной точностью воспроизвести её недавнюю писклявую интонацию капризной девчонки: — «Раз уж вы так эгоистично лишили меня права хмуриться, я, разумеется, не посмею разочаровать вас перед штандартенфюрером Ландой!» Наставник мгновенно оборвал это шутовское паясничанье и с той же поразительной синхронностью, с какой пару минут назад это сделала она сама, опустил голос до зловещего полушёпота, идеально перенимая её скрытную, кусачую манеру говорить. Вместо привычного давления авторитетом мужчина совершил резкое движение, внезапно отшагнув на ступеньку ниже и практически переломившись в пояснице назад, упираясь спиной в холодный изгиб кованых перил. Хельштром неспешно разжал пальцы, позволяя ей высвободить руку. Он вытянул шею, отчего его бледное лицо оказалось чуть ниже её собственного, и уставился на Кармиллу снизу вверх, неестественно широко распахнув свои светлые, немигающие глаза, — этот вытаращенный создавал иллюзию абсолютного безумия: — Сейчас вы работаете под моим личным началом, фройляйн, и я всего-то проверяю, насколько хороша ваша профессиональная выдержка, так что считайте этот тактический прессинг обычной ведомственной профилактикой, дабы вы чётко помнили, где и с кем находитесь. Привыкайте, ведь документы я приучен препарировать до последнего микрона, ровно как и живых людей, находящихся в моём прямом подчинении. Постарайтесь не заигрываться в «Максиме», Кармилла, поскольку мне чертовски не хотелось бы тратить дефицитные пули на столь многообещающего аналитика.

Зловещая тишина лестничного пролёта на секунду повисла между ними густым облаком. Кармилла неторопливо отступила на полшага назад, мгновенно восстанавливая безопасную пространственную границу и заставляя Дитера медленно выпрямиться, возвращаясь из своего марионеточного, вывернутого положения у перил в привычную офицерскую стойку. В её тёмно-зелёных глазах на долю секунды отразилось упрямое превосходство — она мужественно выдержала его атаку и теперь готовилась нанести ответный, филигранный удар. — О, у вас просто поразительный комедийный талант, герр штурмбаннфюрер, — её голос зазвучал негромко, и с изысканной ленцой, которая обычно ставила на место зарвавшихся выскочек. Кармилла медленно окинула его фигуру оценивающим, почти скучающим взором. — Признаться, ваша вокальная миниатюра вышла настолько аутентичной, что начальство совершает фатальную ошибку, удерживая вас на скучной правительственной службе. С такими выдающимися данными вам следовало бы блистать на сцене какого-нибудь дешёвого кабаре, а не препарировать шифровальные журналы в Париже. Не беспокойтесь за мои актёрские усилия, моя выучка не подведёт, но главное — чтобы ваша собственная выдержка не дала сбой, когда вы начнёте козырять передо мной своими «дефицитными пулями». Дитер на секунду оцепенел от такой изощрённой, но позволенной им самим, от того легальной наглости. На его лице не проступило ни капли гнева — напротив, он медленно, шумно выдохнул, и в его глазах промелькнула странная, обескураженная серьёзность. Офицер словно впервые осознал, что под маской покорной шифровальщицы скрывается такой же зубастый противник, способный хладнокровно огрызаться даже под прицелом трибунала. Мужчина молча, с какой-то новой, весомой медлительностью склонил голову набок, признавая её тактический выигрыш в этом раунде, а затем резко развернулся на каблуках и, небрежно бросив через плечо короткое «Идёмте», первым зашагал вниз по ковровой дорожке. Кармилла последовала за ним, глядя на его идеально прямую спину, осанке которой могут позавидовать даже балерины. Как вдруг Хельштром, словно поддавшись какому-то очередному порыву продолжить эту баталию, заговорил, даже не оборачиваясь: — Знаете, фройляйн, ощущая этот ваш вечно недовольный взгляд в спину, я ловлю себя на мысли, что наше двухнедельное сотрудничество начинает неумолимо напоминать мне классические британские детективы. Мы ведь с вами вылитые Шерлок Холмс и доктор Ватсон, идущие по следу неуловимого парижского преступника. — Вот как? — Кармилла иронично вскинула бровь, улучив момент, чтобы аккуратно поправить складки своего излюбленного мехового пальто, пока они спускались по широким ступеням. — И кто же, по вашему авторитетному мнению, распределял здесь роли? Позвольте угадать: ввиду вашего официального главенства, вы, разумеется, Шерлок? — Разумеется, — прозвучало весьма напыщенно, пока он шёл впереди неё, отбивая мерный шаг сапогами. — А вы, стало быть, Ватсон. Смиритесь с этим ударом судьбы. — Какая поразительная несправедливость, — Кармилла тихо, ехидно хмыкнула, чувствуя, как внутри разгорается чистый азарт этой внезапной словесной пикировки, временно вытесняя остатки прежнего напряжения. — Напомнить вам, штурмбаннфюрер, что всю фактическую, детективную работу с перехватами и взломом кодов выполняю здесь именно я? Пока некий следователь СД лишь вальяжно курит турецкий табак и пожинает плоды моих умственных усилий перед начальством, роль великого сыщика выглядит как незаслуженный аванс. — О, вы совершенно не понимаете сути первоисточника, Кармилла, — Дитер притормозил у самых дверей, где швейцар уже предупредительно взялся за латунную ручку, и повернул к ней лицо, на котором снова плясала его привычная, высокомерная прохлада. — Холмс — это генератор чистого, непредсказуемого хаоса, он импульсивный безумец, который идёт напролом и плюёт на уставные рамки, дабы выкурить крысу из норы. А Ватсон… Ватсон — это собранный, суровый военный сухарь, который таскается за ним по пятам с блокнотом, усердно фиксирует чужую гениальность и вечно, угрюмо ворчит, когда его втягивают в очередную смертельную авантюру. Так что признайте, фройляйн: ваша ершистая, вечно осуждающая хмурость — это идеальный диагноз для доктора. Вы просто рождены, чтобы подчищать за мной косяки. Швейцар с поклоном распахнул перед ними тяжёлые дубовые двери, и в лицо им мгновенно ударил сырой, промозглый воздух. Улица встретила их усиливающимся с каждым мигом, грозовым ливнем, шлепающим крупными каплями по капоту автомобиля.

ϟ ϟ

Ресторан «Максим» встретил их удушливой, тяжёлой волной тепла, роскоши и приторного аромата французского парфюма, который напополам с запахом жареного мяса вызвал у Кармиллы лёгкие спазмы тошноты вместо ожидаемого аппетита. Огромные хрустальные люстры заливали зал густым янтарным светом, в котором лениво, словно блики в дорогом аквариуме, кружились сизые струйки сигарного дыма. Вокруг звенело столовое серебро, пел хрусталь, раздавался приглушённый, фальшивый смех французских коллаборационистов и высших чинов вермахта. Весь этот блестящий, гниющий изнутри мир казался Кармилле декорацией к какому-то безумному спектаклю, где роли были распределены заранее, а финал обещал быть кровавым. Штандартенфюрер Ганс Ланда устроился за угловым столиком с нарочитой вальяжностью, почти по-хозяйски раскинувшись на мягком диване, обитом тёмно-бордовым бархатом. Перед ним уже красовалось запотевшее серебряное ведро, в котором таял лёд, удерживая бутылку шампанского, и тарелка с недоеденным десертом, щедро залитым карамельным сиропом. При их появлении Ланда буквально засиял. Его вытянутое, подвижное лицо озарилось пугающе широкой, театральной улыбкой, от которой у Кармиллы внутри всё инстинктивно сжалось в ледяной комок. Этот человек упивался моментом, словно опытный вивисектор, который позволяет подопытному экземпляру немного побегать по клетке, прежде чем раздробить ему хребет. «Немного женского обаяния и растерянности перед высшим начальством сейчас не будут лишними… Обычная штабная девчушка, ослеплённая мужским вниманием и смиренно внимающая каждому слову. Подходит». Как только они приблизились к полковнику, Кармилла плавно убрала ладонь из-под локтя своего спутника, возвращая ему свободу движений для выполнения устава. Дитер затормозил, его сапоги со звучным щелчком ударили каблук о каблук по начищенному паркету. Мужчина безупречно выпрямился, как по струнке, и с чистой, рубящей чёткостью вскинул правую руку к козырьку фуражки. — Хайль Гитлер, штандартенфюрер, — чеканя слова, уставным голосом доложил немец. — Ах, Хельштром! Мой дорогой, мой доблестный Дитер! — Ланда всплеснул руками, прерывая официальную часть, едва не задев хрустальный бокал, словно тот встретил старого друга юности после долгих лет разлуки. Его громкий голос с характерным австрийским выговором мгновенно разнёсся над ближайшими столиками, заставив пару пожилых французов по соседству от неожиданности испуганно втянуть головы в плечи. — И, конечно же… прекрасная фройляйн фон Равен! Садитесь, прошу вас, садитесь скорее! К слову, здесь подают восхитительный тарт, фройляйн. Вы обязаны его попробовать, я уже распорядился, чтобы его принесли. Ланда, чья улыбка напоминала безукоризненно отполированное лезвие гильотины, с точностью снайпера вонзил десертную ложечку в приторное, утопающее в янтарном сиропе тело Тарт Татена. Десерт был заказан с навязчивой, отеческой властностью, которая в принципе не предполагала как таковых отказов. Кармилла почувствовала, как Дитер рядом с ней едва заметно подобрался. Вместо того чтобы галантно отодвинуть ей стул, Хельштром сам увлёк её к соседнему дивану, усаживая рядом с собой и перехватывая инициативу с бесцеремонной поспешностью. Его ладонь в чёрной перчатке на мгновение легла на её поясницу, подозрительно тяжёлым жестом, очерчивая невидимые границы без её на то позволения. «Это ещё что за новости? — удивлённо шевельнулась мысль в её голове, пока она послушно опускалась на мягкий бордовый бархат. — Что за причуды на ровном месте? То шарахался в тупике, то теперь липнет как банный лист». Дитер вальяжно откинулся на спинку дивана, небрежно стягивая перчатки и бросая их на стол, в точности копируя свой недавний жест. На его лице заиграла вежливая, но скупая улыбка. — Вы, как всегда, балуете ваших подчинённых. Рад видеть вас в добром здравии. Не думал, что дела Главного управления безопасности оставят вам время на десерты. Ланда замер с ложечкой в руке, и его живые, умные глаза весело сверкнули, переводя взгляд с Дитера на Кармиллу, которая в этот момент робко изобразила на лице высшую степень почтения. Штандартенфюрер с нарочитой галантностью задвигал хрустальными бокалами, лично ухаживая за гостями. Однако его цепкие глаза — как у дотошного оценщика в ломбарде — ни на секунду не отпускали Кармиллу. Ланда уселся напротив, подперев подбородок сцепленными пальцами. Весь его непоседливый вид транслировал абсолютное гастрономическое упоение моментом. Круглый стол казался слишком тесным для них троих. Безупречно накрахмаленная белая скатерть выглядела вовсе не декорацией к изысканному ужину, а чистым холстом, на котором вот-вот обязана была проступить первая капля чужой крови. Кармилла сидела неподвижно, удерживая на лице учтивую, чуть растерянную полуулыбку, но под столом её колени едва заметно дрожали. И тут Дитер снова совершил свой очередной фортель, которого девушка отчаянно надеялась больше не испытать на своей скромной персоне. Стоило Ланде пододвинуть тарелку с десертом ближе к Кармилле, как Хельштром какого-то чёрта перехватил это движение. Он бесцеремонно придвинул Тарт Татен к себе, взял нож и сам, с аккуратной точностью, отрезал для неё кусочек, лишая Ланду роли заботливого хозяина стола. — Позвольте, Ганс, я сам, — обронил Дитер с небрежностью, которая была позволительна для людей его ранга. Его левая рука демонстративно вернулась на спинку дивана позади плеч Кармиллы, почти касаясь прохладной, струящейся ткани её шелкового платья цвета полуночного неба. — Фройляйн фон Равен сегодня слишком много работала с копировальной бумагой. Её пальцы испачканы графитом, так что не стоит заставлять её лишний раз прикасаться к приборам. Я позабочусь о ней лично. А официальные рапорты… о, у нас ведь впереди плотный ночной график дежурств, Ганс. В комендатуре сейчас слишком высокая интенсивность перехватов, так что я лично прослежу, чтобы фройляйн успела восстановить силы перед тяжелой сменой. Он повернул голову к Кармилле, и его провокационный взгляд на секунду потеплел обманчивым светом. Дитер плавно пододвинул к ней тарелку с отрезанным лакомством, едва заметно мазнув своими сухими пальцами по её ладони. От этого прямого, бесстыдного контакта «кожа к коже» внутри у Кармиллы всё инстинктивно перевернулось. Чужое, непрошеное прикосновение осталось на её ладони нежелательным, обжигающим клеймом тепла, от которого хотелось немедленно отмыться, содрав верхний слой эпидермиса. Физическое отвращение ядовитым спазмом перехватило горло, разрушая былые остатки её покоя. «Что этот индюк из себя корчит? — в диком изумлении подумала Кармилла, послушно сглатывая подступивший к горлу ком и изо всех сил удерживая себя от показушной гримасы. — Прямо образцовый, заботливый кавалер на глазах у начальства. На лестнице пальцы ломал, а тут десерты режет». Ганс Ланда в ответ лишь благодушно хмыкнул, выпуская в потолок ровное кольцо сигарного дыма.Его глаза на долю секунды опустились к плечу Кармиллы, фиксируя чужую ладонь на спинке дивана. Штандартенфюрер никак не прокомментировал эту демонстрацию контроля, но всем своим видом дал понять, что сделал для себя мысленную пометку и по достоинству оценил увиденное. Штандартенфюрер картинно покрутил в пальцах десертную ложку, изящно переводя разговор в совершенно иное русло: — М-м-м… Франция, господа, — Ганс прикрыл глаза, растягивая гласные так, точно читал эпитафию на могиле поверженной республики. — Можно презирать их армию, можно сокрушаться об их дисциплине, но местных кондитеров нужно беспрекословно представлять к Железному кресту. Пользуясь тем, что штандартенфюрер на пару секунд увлёкся собственной пафосной тирадой, Кармилла, поймав момент, едва заметно подалась назад, ближе к плечу Хельштрома. — Вы совсем страх потеряли, штурмбаннфюрер? — выдохнула она ему в самое ухо едва слышным, змеиным шёпотом. Её пальцы под скатертью с силой, до боли впились в его локоть. — Какая ещё к чёрту ночная смена? Что вы за ахинею несёте перед начальством? Немедленно уберите свои клешни, иначе я лично позабочусь о том, чтобы этот график дежурств стал для вас последним. Дитер даже не повернул головы, но уголок его губ дрогнул в едва уловимой, самодовольной ухмылке. Его обнажённые пальцы, лениво покоившиеся на спинке дивана, сделали дразнящее, мимолётное движение, скользнув подушечками прямо по её открытой шее, чуть выше ворота шёлкового платья. Это сухое, лихорадочное тепло въелось в беззащитную кожу, точно раскалённое тавро, оставляя за собой порочный, грязный след хозяйского доминирования. Кармиллу накрыл вязкий, ледяной омут дискомфорта — внутри всё каменно натянулось в единой судороге протеста. В эту секунду его длинные, неторопливые пальцы показались ей петлёй, готовой вот-вот затянуться смертоносной удавкой вокруг её горла. Память великодушно напомнила, как точно так же, до потемнения в глазах и хрипа в гортани, огромные отцовские руки лишали её доступа к кислороду и воли. Сквозь этот парализующий ужас, с каким-то остервенелым набатом забилась мысль осознания. Кармилла отчётливо понимала: Хельштром делает это намеренно. Этот нацист с расчётливостью сапёра прощупывал её слепые зоны, планомерно и изящно выбивая её из колеи. Но для чего? Зачем ему этот изощрённый террор прямо перед лицом полковника? Он пытается доломать её фасад, поймать её на лжи или просто упивается своим тотальным контролем над дочерью высокопоставленного чина? Ответ колол глаза своей очевидностью: этот ублюдок банально красовался перед Ландой. Хельштром с надменным упоением выставлял напоказ свои ведомственные успехи, демонстрируя старшему по званию, как быстро и филигранно он сумел подмять под себя гордую немку. Превратить дочь самого фон Равена в ручную, трепещущую куклу, послушно ищущую его покровительства у всех на виду, — то был его личный, триумфальный манифест превосходства. Истинный масштаб его эгоцентричного эксперимента казался Кармилле возмутительным. По спине рванули колючие мурашки, а дыхание перехватило от стесняющей близости его рук. Девушка опасно прищурилась, одарив наглеца испепеляющим взглядом искоса. Он совершенно не скрывал того, как упивался её бессилием. «Пальцы отрежу, — рьяно, до кровавой пелены перед глазами, мельтешила утешающая мысль в её голове. — Да в подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе несчастных евреев так психологически не изнуряли, как ты меня сейчас за этим столом мучаешь! Клянусь, я найду твой наградной вальтер и отстрелю тебе обе руки, если ты ещё раз ко мне прикоснёшься. Совсем берега попутал такие тактильные манёвры тут устраивать?» Кармилла решила не спускать с рук Хельштромy его выходки. Скрывая бурлящее внутри бешенство за беззаботным выражением лица, она сделала резкое, короткое движение под столом — и со всей силы, акцентированно впечатала свой острый каблук прямо в его начищенный сапог, а её колено с вызовом толкнуло его бедро вбок. От этого внезапного удара немец на секунду едва заметно сжал челюсть, а его пальцы добела вдавились в костяную рукоять ножа. Но Хельштром не отступил, каменно навалившись в ответ. Силы были неравны, и Кармилле, чтобы удержать позиции, пришлось крепко ухватиться свободной рукой за нижний край стола и плотнее, вдавиться тазом в мягкое сиденье дивана, удваивая напор. Их ноги сцепились в глухом, невидимом поединке, похожем на то, как дети из чистой вредности пихаются под партой, проверяя, кто первый уступит. Весь этот сюрреалистичный, безумный абсурд происходящего — сидеть в «Максиме» напротив Ланды и устраивать детскую потасовку со своим куратором — на долю секунды выбил из неё короткий, идиотский смешок. Она едва заметно хмыкнула, мгновенно спрятав этот звук за вежливым кашлем. Уголок губ Дитера дёрнулся ещё сильнее и тот на мгновение даже иронично приподнял брови. Поражённый её беспардонной наглостью, он на секунду даже ослабил встречное давление, словно давая ей перевести дух. Эта его внезапная, странная благосклонность подействовала на Кармиллу опьяняюще. Она развязывала ей руки, позволяя до невиданных пределов испытывать в ответ чужое терпение. Внутри неё словно треснула какая-то многолетняя плотина. С Хельштромом — при всей его невыносимости и оправданной опасности — она впервые в жизни могла позволить себе не быть идеальным, собранным оловянным солдатиком, неосознанно навёрстывая всё то глупое, лёгкое ребячество, которого она была лишена в детстве. Однако этот секундный срыв бдительности не принёс ей облегчения — напротив, Кармилла остро ощущала, как скверно ей от этой навязанной близости. Внутренний лимит допустимого физического контакта с этим мужчиной был жестоко превышен. Тело каменно протестовало, а чужое присутствие давило на нервы, превращая её собственное ребячество в отчаянный способ защитить личные границы. Она не сдавалась и не заигрывала, а отбивалась, переводя испытываемый дискомфорт в формат, замаскированный под видом детской толкотни. Поддавшись этому необъяснимому порыву, Кармилла окончательно отбросила условности уставного приличия. Смертельная угроза, строгие мундиры и Ланда напротив — всё на миг размылось, потеряв своё значение и уступив место упрямой вредности. С вызывающе хитрым видом она опустила руку под полотно скатерти и, коротко прицелившись, неожиданно, но ощутимо ткнула Дитера пальцами точно в бок, прямо под рёбра. От этого дерзкого, точечного выпада Хельштром едва заметно вздрогнул. Из его груди вырвался короткий, нелепый звук — мужчина едва не ойкнул от неожиданности, и его дыхание рвано сбилось. Обернувшись к ней, он перехватил её вызов, и в светлых глазах на долю секунды промелькнул ошарашенный, но злой азарт. Наставник не остался в долгу. Его тяжёлая ладонь под столом молниеносно обрушилась на её бедро, хлёстко и коротко хлопнув по струящемуся шёлку платья, а затем длинные пальцы собственнически, намертво сжались чуть выше её колена, фиксируя ногу на месте. Они оба замерли. Из лёгких рвался неконтролируемый, истерический смех, который приходилось давить в груди силой, отчего их рваное дыхание казалось почти лихорадочным. Полностью выйдя за грань дозволенного на этот короткий момент, они оба комично поджали губы, стоически удерживая безупречную осанку ответственных арийцев. Из какого-то упрямства и страха выдать себя они умышленно, демонстративно отвернулись в разные стороны, стараясь даже мимолётом не пересекаться взглядами, дабы не спровоцировать окончательный срыв на откровенно абсолютно неуместный хохот прямо перед носом у начальника. Однако мимолётный триумф Кармиллы мгновенно улетучился, сменившись глухим, нарастающим бешенством. Хельштром не собирался убирать руку. Жар его обнажённых пальцев продолжал бесцеремонно давить сквозь тонкую ткань платья, превращаясь в навязчивый, чужой груз, который заставлял её внутренности гореть от омерзения. Это затянувшееся прикосновение напрочь стёрло остатки недавнего веселья. Ноздри девушки едва заметно, гневно раздулись, а желваки на бледных скулах натянулись до предела от судорожной попытки сдержать рвущийся наружу рык. Ей было дурно от этой близости, но её собственная нога, практически одеревеневшая под шёлком юбки, по-прежнему героически выдерживала весь его натиск, упрямо не сдвигаясь ни на миллиметр. Кармилла буквально кожей считала секунды, пока этот фриц упивался своей победой. Пользуясь тем, что штандартенфюрер отвлёкся на что-то, отведя взгляд, Кармилла едва заметно повернула голову к Дитеру и одними губами, без звука, но убийственно чётко выдохнула: «Руку убрал». Хельштром на мгновение оцепенел. На его лице проступила секундная оторопь — он явно не ожидал, что эта девчонка посмеет отдавать ему приказы прямо под прицелом высшего по званию. Но уже в следующее мгновение его светлые глаза сузились, а тонкие губы изогнулись в едва заметной, снисходительной усмешке. В ледяном взгляде не было гнева, в нём скорее читалось молчаливое одобрение её безумной смелости. Он словно заново взвешивал на весах СД весь масштаб её поведения, принимая этот отпор. Мужчина принял условия её игры. Его левая ладонь медленно, с демонстративным нажимом скользнула вверх по её бедру, заставляя прохладный шёлк платья тихо шуршать и наконец вернулась из-под стола обратно. Дитер небрежно опустил её на скатерть рядом со своим прибором, словно ничего не произошло. — Кхм-кхм! Громкое, нарочитое покашливание Ганса Ланды разорвало полумрак над их головами, как артиллерийский залп. Тот уставился прямо на неё своими весёлыми, но абсолютно мёртвыми глазами, заставив девушку мгновенно вернуть лицу выражение серьёзной собранности. Кармилла судорожно выпрямилась, утыкаясь взглядом в свой бокал, чувствуя, как щеки предательски опалило горячим румянцем стыда и злости, от того, что их едва не поймали за этой абсурдной, хулиганской вознёй. Её до глубины души выворачивало от мысли, что Ланда мог посчитать её покорной игрушкой майора. Дитер же, за секунду принял совершенно безучастное, постное выражением лица. Воздух в зазоре между телами напарников окончательно превратился в пороховой погреб, готовый рвануть от малейшей искры. Ланда сидел напротив, переводя взгляд с пунцовой Кармиллы на каменно-серьезного Дитера. Его глаза хитро щурились, а на губах играла ухмылка, намекающая, что этот человек понял абсолютно всё. — Фройляйн Кармилла, почему вы не прикасаетесь к десерту? — с приторным укором протянул Ганс, переводя свой цепкий, сканирующий взгляд на её тарелку. — Вы раните душу повара, который создавал этот шедевр, да и мою заодно. Приторно? О, уверяю вас, в Париже грех голодать. Особенно когда за вашим рационом присматривает столь суровый и… заботливый наставник. Кармилла едва заметно повернула в пальцах бокал с ледяной водой — единственное, к чему она прикоснулась за этот бесконечный вечер. Густой, обволакивающий запах жжёного сахара вперемешку с тяжёлым, мускусным шлейфом одеколона Ланды уже стоял поперёк горла, вызывая волны тошноты. — Я не голодна, штандартенфюрер, — убеждала она. — Мой разум предпочитает оставаться холодным, когда речь заходит о делах ведомства, а излишняя сладость будет лишь размывать фокус. — О, как это по-немецки! Как это… по-военному жёстко, — Ланда откинулся назад, покачивая в руке фужер с золотистым шампанским. — Признаться, я ведь помню вас ещё совсем юной, фройляйн. Три года назад, на рождественском рауте у министра. Вы сидели в углу зала в скромном бархатном платье и казались такой… хрупкой, почти незабудкой, что я побоялся подойти ближе, дабы не развеять этот мираж. Но годы в Париже пошли вам на пользу. Вы расцвели, Кармилла. В вас появилась эта манящая, зрелая грация, которая так редко встречается в серых канцеляриях аналитических отделов. И поверьте моему скромному опыту, кабинеты СД — слишком блеклое обрамление для такого редкого алмаза… Парижские вечера требуют совершенно других декораций. И, разумеется, другого общества. Мужчина многозначительно приподнял фужер в её сторону, и его липкий, оценивающий взгляд медленно скользнул по линии её шеи, открытой из-за откинутых на плечи шелковистых волос. От этого раздевающего взора внутренности Кармиллы словно кипятком ошпарило, отчего те мерзко, судорожно свернулись. Столь пристальное внимание со стороны полковника ощущался почти физически, точно по её обнажённой коже проползло что-то гадкое. Каждая клетка тела инстинктивно требовала отпрянуть, спрятаться под тяжелую броню оставленного в гардеробе пальто, но безупречная выучка берлинских раутов заставила фасад выстоять. — Вы чрезвычайно любезны, штандартенфюрер, — Кармилла целомудренно опустила ресницы, симулируя девичью растерянность, будто её до глубины души смутило такое пристальное внимание столичного чина. — Мне определённо льстит, что моё скромное присутствие на том приёме оставило у вас столь тёплые воспоминания. «Я тебе что, сорняк придорожный, чтобы цвести? — взорвалась она. — «Расцвела», поглядите-ка на него, да чтоб у тебя пожизненная аллергия на это цветение началась. Садовник хренов». Дитер, до этого молча вертевший в пальцах столовый нож, вдруг решил перехватить инициативу в свои проворные ручонки. Он резко опустил прибор на хрустальную пепельницу. Сухой металлический звон в тишине прозвучал как щелчок оружейного предохранителя. Хельштром откинулся на спинку дивана, и его светлые глаза, за секунду превратившиеся в два куска колючего льда, что впились прямо в лицо штандартенфюрера. На его губах заиграла какая-то непривычная ухмылка, балансировавшая на грани должностного преступления. Кармилла едва успела прийти в себя после ошпаривающего взгляда Ланды, как Хельштром снова взялся за старое. Его левая рука нагло, демонстративно обрушилась на её плечо, бесцеремонным жестом притягивая девушку вплотную к своему боку. Кармилла внутренне оцепенела: было совершенно неясно, с какой целью он устроил этот напыщенный фарс, используя чрезмерный физический контакт как невидимую узду. Словно она была декоративной собачкой, обязанность которой — сидеть на привязи подле хозяина. Ганс Ланда в открытую, иронично приподнял брови. На его подвижном лице на секунду проступило напускное удивление. Полковник неторопливо перевёл взгляд с Хельштрома на Кармиллу и обратно, явно смакуя колючее напряжение, внезапно возникшее между напарниками. Штандартенфюрер словно заправский театральный критик оценивал этот безмолвный спектакль. «Ну ничего себе, — опешила Кармилла. — Вот это поворот. Снова свои хваталки распускает. Слушай, поганец, а табак в твоих ароматных сигаретах точно обычный? Ты там часом никакой дрянью втихаря не накурился, пока я отчеты сверяла? А то меня сейчас, кажется, сделают жертвой твоих объёбанных выходок на ровном месте. Поехавший». — Вы удивительно точны в мемуарных изысканиях, штандартенфюрер, — в голосе Дитера прозвучали насмешливые нотки, но сквозь этот лоск явственно послышался скрежет металла. Он подался чуть вперёд, заслоняя Кармиллу широким плечом и перекрывая её от навязчивого взгляда напротив. — Три года назад фройляйн фон Равен едва исполнилось восемнадцать. Меня всегда поражала ваша… феноменальная, почти криминальная память на юных девушек. Поговаривают, что вы способны составить подробную картотеку на каждую гимназистку, имевшую глупость пройти мимо вашей персоны. За столом воцарилась такая звенящая тишина, что стало слышно, как в дальнем углу зала испуганно трещит фитиль догорающей свечи. Официант, собиравшийся подойти к ним с бутылкой, инстинктивно сделал шаг назад и буквально врос в стену, сливаясь с обоями. «Святая дева Мария, он точно обкурился, — внутри у Кармиллы всё оборвалось, и её маска вежливой дурочки едва не треснула от дикого, первобытного ужаса. — Хельштром, ты бессмертный?! Ты сейчас в открытую обвинил Ланду в педофилии? Тебя же сотрут в порошок прямо здесь, дурень, а меня пустят прицепом как свидетельницу! Видимо он не всегда предпочитает пользоваться своей «гениальной» головой». Укол Дитера был запредельно грязным и судя по всему точным… За подобный намёк на специфические наклонности высокопоставленного чина любого другого человека ликвидировали бы в течение суток. Кармилла затаила дыхание, чувствуя, как рука Хельштрома на её плече чуть напряглась. В этот критический миг, когда в воздухе отчётливо запахло расстрельным подвалом, Кармилла сделала то, чего сама от себя никак не ожидала. Повинуясь какому-то животному, иррациональному импульсу выживания, она инстинктивно подалась вбок. Под столом её бедро плотно, без малейшего зазора прижалось к ноге Дитера, словно они на секунду превратились в единый оборонительный монолит, удерживающий внутренний периметр от чужака. Осознание этого порыва настигло её долей секунды позже, отозвавшись в груди удушливой вспышкой яростного недовольства собой. Кармиллу буквально затрясло от мимолётного, охватившего её потрясения: она ведь сделала это сама, добровольно, даже не успев подумать. Хельштром словно уже проник в её голову, взломал все защиты и теперь, подобно умелому, невидимому кукловоду, хладнокровно дёргал за ментальные ниточки, заставляя её тело подчиняться его воле. Как же быстро тот «приучил» её искать у него защиты, и этот извращённый рефлекс сработал поистине безупречно, к её несчастью. Но времени на внутреннюю панику не оставалось — Кармилла перевела взор на Ланду, замерев в ожидании неминуемой вспышки. Лицо штандартенфюрера на долю секунды окаменело. Фальшивая личина благодушия на миг сползла, обнажив жуткую, мёртвую гримасу палача. В глубине его зрачков промелькнула тёмная, бездонная ярость, но, будучи прирождённым актёром, Ганс мгновенно вернул себе контроль. Зал ресторана «Максим» содрогнулся от его громкого, раскатистого и донельзя неестественного хохота. — Охо-хо, Дитер! Какая суровая, почти пуританская ревность! — Ланда шутливо погрозил Хельштромy пальцем, хотя его взгляд оставался ледяным. — Право, ты охраняешь свои кадры со свирепостью берлинского волкодава. Не переживай, мой дорогой, я свято чту авторитет оберштурмбаннфюрера фон Равена и лишь искренне восхищаюсь тем, как его дочь превратилась в истинное украшение наших рядов. «Волкодава, значит? Ну точно, два кобеля СД меряются авторитетом прямо поверх моей юбки, — мысленно выдохнула Кармилла, чувствуя, как ледяной узел в животе начинает медленно отпускать. — Пронесло, блять. Пронесло на этот раз. Ланда проглотил это оскорбление ради приличия. Но Хельштром… Хельштром точно безумец. Идти на таран против Охотника за евреями и не огрести последствий — это надо уметь». Дабы скрыть мимолётное замешательство, Ланда резко обернулся на шорох за спиной. Там испуганный французский официант, у которого от мертвенного, давящего взгляда Хельштрома окончательно заходили ходуном руки, умудрился пролить несколько рубиновых капель бургундского на безупречно белый край скатерти. Алкоголь мгновенно впитался в ткань, расплываясь багровым пятном. — О-ля-ля! Мой дорогой мальчик, аккуратнее! — Ланда мгновенно переключился на бедолагу. Он заговорил на экспрессивном, певучем французском и лично помогая белоснежной салфеткой ликвидировать винную лужицу. Штандартенфюрер откровенно упивался этим внезапным бытовым перформансом, превращая досадную оплошность слуги в фарс, призванный разрядить звенящее напряжение за столом. Пользуясь тем, что внимание Ланды полностью сместилось на официанта, Кармилла под столом попыталась аккуратно отстраниться, медленно отводя своё колено в сторону. Но Дитер не позволил ей разорвать их оборонительный монолит. Его нога в плотном чёрном сукне галифе сдвинулась следом, ещё сильнее, с непреклонной жёсткостью прижимаясь к её бедру сквозь прохладную, скользящую ткань шелкового платья. Хельштром продолжал нагло удерживать «свою» территорию, даже не глядя на неё. Но Кармилла унаследовала и от отца немало фамильной спеси, дабы позволить дрессировать себя как послушную зверушку. И уступать мужчинам контроль за этим столом она не собиралась. Ланда резко опомнился, и его маска добродушного дядюшки мгновенно вернулась на место. Он промокнул губы белоснежной салфеткой и масляно, с хитрецой прищурился, глядя на Кармиллу. — Ах, чуть не забыл! Самое главное, фройляйн, — Ганс картинно всплеснул руками, упиваясь собственной театральностью. — Перед моим отъездом из Берлина мы с вашим многоуважаемым отцом, оберштурмбаннфюрером Фридрихом, изволили пропустить по бокалу превосходного шнапса, — Ланда многозначительно понизил голос до вкрадчивого полушёпота. — Фридрих просил передать, что бесконечно доволен вашими успехами на службе Рейху. Каждое слово штандартенфюрера било Кармиллу под дых сильнее любого прямого дознания, звуча как смертный приговор и абсолютное, извращённое надругательство. Одобрение отца, которого она презирала до судорог и чьей системы боялась каждой клеткой тела, заставило внутренности скрутиться в тугой узел. Чтобы уйти из-под перекрёстного, фиксирующего внимания двух ищеек, Кармилла пошла на отчаянный шаг. Она взяла прибор и, силой заставляя дрожащую руку подчиниться, вынуждая себя наконец отправить в рот кусок приторного яблочного Тарта. — Но… — Ланда заговорщицки прищурился, пока Кармилла судорожно пыталась проглотить вязкую, ещё теплую массу десерта. — Ваш отец не на шутку обеспокоен. Вы ведь его единственное, драгоценное наследие. Продолжение доблестного рода фон Равенов держится исключительно на ваших хрупких плечах, Кармилла. Фридрих клятвенно просил меня разузнать, не появился ли у его трудяги дочери в Париже кавалер? Кто-то надёжный, способный защитить… или, напротив, обуздать вашу натуру? «Обеспокоен он, надо же, какая трогательная родительская сентиментальность. Вспомнил на старости лет, что у него, оказывается, есть дочь. Беспокоится он исключительно о том, чтобы его живой инкубатор, по какому-то недоразумению получивший диплом криптографа, не сломался в Париже раньше времени, так и не успев разродиться арийскими продолжателями его великой, палаческой фамилии. Нашёл тоже сваху в лице охотника на евреев… Обуздать мою натуру? Да скорее я сама удавлю любого кавалера, которого ты мне подсунешь, дражайший батюшка, чем позволю твоей системе дрессировать меня ещё и в собственной спальне». Густой, обволакивающий запах жжёного сахара вперемешку с липким карамельным сиропом встал у неё поперёк горла, вызывая волны подступающей тошноты. Передозировка этой удушающей сладости, помноженная на дикий адреналиновый стресс, действовала как медленный яд. Кармилла едва не задохнулась от омерзительного контраста: во рту таяла приторная янтарная патока, а в груди разливалась испепеляющая горечь отвращения к собственной фамилии. Челюсти сжались до глухого скрипа зубов. Её выворачивало от Ланды, от пирога, от невидимого присутствия отца и от Дитера, который сидел так близко, превратившись в циничного зрителя. Ловушка захлопнулась. Однако Хельштром даже не подумал вмешиваться. Напротив, Кармилла почувствовала, как под столом его бедро плавно отстранилось, возвращая ей свободу маневра, а рука небрежно соскользнула с её плеча. В глазах майора проступило некое любопытство. Мужчина неторопливо выудил из портсигара сигарету, и скрежет щелчка зажигалки разрезал душную паузу. Офицер прикурил, окружая себя вуалью пряного смога и с неподдельным восторгом ждал, как именно его напарница будет выкручиваться. Он давал ей полную свободу выстрелить в ответ. И Кармилла не подвела. Она сделала один долгий, спасительный глоток, чувствуя, как ледяная вода смывает приторную грязь карамели с её языка, остужает пересохшее горло и возвращает мыслям абсолютную ясность. Хрустальный перезвон, с которым она опустила бокал обратно на скатерть, окончательно разрушил планы Ланды на её замешательство. Девушка встретила выжидающий взгляд штандартенфюрера без тени прежнего девичьего пиетета, на лице заиграла едва заметная, высокомерная прохлада, которую она унаследовала вместе с отцовской фамилией. — Передайте моему отцу, когда снова будете пить с ним шнапс, что его волнения напрасны, штандартенфюрер, — прозвучало негромко. — Кавалеры в Париже — товар излишне ветреный и ненадёжный. А вот нить нашего рода… О, не переживайте за прочность рода фон Равенов. Она достаточно крепка, чтобы при необходимости удавить ею любого, кто попытается её оборвать. Девушка вонзилась взглядом прямо в Ганса, а затем мимолётом мазнула глазами по лицу Хельштрома, оценивая его безмолвные аплодисменты сквозь сигаретный дым. — Так что продолжение фамилии в полной безопасности. Сделайте глоток вина, Ганс. Мне кажется, ваш голос чертовски притомился от столь затянувшихся… отеческих прелюдий. В её интонации сквозила ответная, до предела жалящая «ласковая» забота — Кармилла виртуозно вернула штандартенфюреру его собственное приторное дружелюбие, превратив светский этикет в инструмент тонкого издевательства. Ланда на секунду застыл с приоткрытым ртом, переваривая эту отповедь. Однако столичный следователь вернул себе самообладание со скоростью ртути. На его подвижном лице расцвело совершенно искреннее, почти детское восхищение. Он тихо зааплодировал, одними кончиками пальцев, качая головой. — Сразу видно руку мастера. Оберштурмбаннфюрер Фридрих взрастил в вас поистине прочный стержень. Дитер рядом лишь медленно затянулся, и терпкий аромат корицы на секунду смешался с мускусным парфюмом полковника. Хельштром ждал, куда повернёт эта игра. — Знаете, Дитер, — Ланда вкрадчиво понизил голос, и этот убаюкивающий тон мгновенно заставил Кармиллу внутренне подобраться. — Когда в Берлине мне мельком сообщили, что ваш новый ведущий аналитик — дочь Фридриха фон Равена, я, признаться, был глубоко заинтригован. Ваш многоуважаемый батюшка, фройляйн, сейчас весьма успешно выжигает большевистское подполье на Восточном фронте. Но в своё время в столице он обладал… о, совершенно уникальным, абсолютным чутьём на крыс. Это был великий, поистине тевтонский талант! Он находил грызунов и выковыривал их из нор даже там, где пахло исключительно альпийской свежестью и преданностью фюреру. Ланда резко подался вперёд, тяжело опираясь локтями о безупречно белую скатерть. Маска благодушия окончательно испарилась, обнажив кровожадный взгляд охотника. — Скажите мне, дорогая Кармилла, это у вас наследственное? Вы так же хорошо чуете вредителей, подтачивающих наши ряды изнутри, как и ваш уважаемый отец? Или вы, как женщина, предпочитаете более… утончённые методы охоты? Потому что прямо сейчас под вашим общим командованием в Париже завелась очень крупная, обнаглевшая крыса. И она крадёт документы СД у нас из-под носа. «Преувеличиваете, Ганс. Не такая уж эта крыса и крупная. В её килограммах вряд ли найдётся хоть капля лишнего веса для ваших масштабных метафор. И почему вы оба вообще так маниакально зациклены на этих несчастных крысах? Складывается стойкое ощущение, будто вас в берлинском питомнике Гитлерюгенда какая-то бешеная нутрия в детстве покусала, раз вы теперь во взрослом возрасте лечите свою общую психологическую травму за счёт моих несчастных нервов. Обычная девчонка, которая прямо сейчас сидит напротив вас, послушно заглядывает вам в рот и мысленно считает секунды до того, как вы уже наконец захлебнётесь своим пойлом. Да за один только этот ужин в компании двух главных ищеек Рейха мне самой положен Железный крест». — У фройляйн фон Равен безупречное чутьё на данные, штандартенфюрер, — вежливо отрезал Дитер. В его интонациях отчётливо проступила спесь, с которой столичные следователи обычно осаждали провинциальных выскочек. Мужчина намеренно подался чуть вперёд, разворачивая корпус и закрывая Кармиллу своим широким плечом от слишком пристального, выжидающего взора Ланды. — За прошедшие две недели её аналитический отдел проделал колоссальную работу. Благодаря её кропотливому труду нам удалось накрыть две подпольные типографии Сопротивления в районе Монмартра и задержать троих связных. Так что в талантах Фридриха фон Равена вы абсолютно правы — его дочь умеет зачищать периметр. Ланда понимающе улыбнулся, и в его глазах проступило явное интеллектуальное удовольствие от того, как красиво Дитер принял подачу, выкатив перед начальством реальные результаты расследования. Кармилла сидела неподвижно, продолжая удерживать на губах кроткую полуулыбку, хотя внутри неё всё заледенело от горького, удушливого торжества. «Умеет зачищать периметр, надо же, — мысленно усмехнулась она. — Знал бы ты, Хельштром, что те несчастные связные с Монмартра, которых я тебе так технично слила на растерзание, были лишь расходным материалом, прикрывающим других важных шишек. Я бросила тебе эти кости, чтобы ты ненадолго умерил свой пыл и перестал обнюхивать всё подчистую. И ты сожрал эту наживку, самодовольный ты столичный сноб. Сидишь теперь, гордишься своими арестами перед Ландой. Гордись, гордись…» Стоило Дитеру закончить свой рапорт об арестах, как штандартенфюрер резко, без предупреждения сбросил маску весёлого дядюшки. Его живой, звучный голос в секунду опустился до сухого, канцелярского тона, от которого в жилах Кармиллы стыла кровь. — Две типографии и три связных, — Ланда покивал, словно хвалил прилежных учеников за хорошо выполненное домашнее задание. — Превосходно, Дитер. Просто образцово-показательная зачистка мелкой сорной травы. Но мы ведь с вами понимаем, мой дорогой штурмбаннфюрер, что эти несчастные фанатики с Монмартра — лишь хвост ящерицы, который она сбрасывает, чтобы уйти от погони. «Хвост ящерицы, надо же, — мысленно закатила глаза Кармилла. — Ганс, вы маниакально зациклены на этих зоологических аллегориях. Сначала были волки и мыши, теперь вы добрались до рептилий — у вас в голове не контрразведка, а какой-то бродячий зоопарк на гастролях. Складывается стойкое ощущение, будто в юности вы страстно мечтали устроиться смотрителем в зверинец, но суровая реальность Рейха распорядилась вашей судьбой иначе, отправив пытать людей в подвалы. И это, пожалуй, к лучшему: пускать такого изверга к беззащитным зверушкам было бы верхом гуманитарной катастрофы. Раз уж у вас столь нездоровая мания к фауне, штандартенфюрер, увольняйтесь и поезжайте куда-нибудь в Юго-Восточную Азию — там на местных рынках вам этих ящериц не только покажут, но ещё и зажарят в масле на ужин под ваш любимый шнапс. Будете расчленять их хвосты прямо в тарелке». Штандартенфюрер замолчал, когда официант бесшумно поставил в центр стола новое блюдо — запечённое седло косули, от которого шёл густой, пряный аромат дичи и лесных ягод. Ланда неторопливо потянулся к приборам. Его пальцы легли на тяжёлый, идеально заточенный разделочный нож с рукоятью из тёмного оленьего рога. Французская сталь зловеще блеснула в янтарном свете хрустальной люстры. — Видите ли, в чём беда… — Ганс мягко, почти ласково вонзил вилку в сочное мясо, а лезвием ножа сделал короткое, умелое движение, с тихим, противным скрежетом полоснув по кости. — Настоящий хищник никогда не удовлетворяется хвостом. Когда в закромах заводится крыса, у хозяина есть два пути. Можно расставить мелкие мышеловки и радоваться случайной добыче. А можно взять хороший, острый нож и… Ланда резко, взволнованно взмахнул рукой, наглядно иллюстрируя свою мысль, но, судя по всему, совершенно не рассчитал размах этого театрального жеста. На безупречной кромке лезвия на долю секунды жирно блеснул полупрозрачный след мясного сока, прежде чем тяжёлая рукоять выскользнула из холёной ладони, и идеально заточенный прибор, хищно крутанувшись в воздухе, сорвался вниз, устремляясь прямиком в зазор между диваном и скатертью. Всё произошло в одно мгновение. Дитер даже не успел отвести от губ сигарету, застыв с тлеющим огоньком у самого лица. Реальность вокруг Кармиллы мгновенно сузилась до размеров летящего куска полированной стали, и, бездумно движимая проснувшейся мышечной памятью, она лихорадочно, и отчасти неуклюже выкинула ладонь вниз, вслепую пытаясь перехватить падающий предмет. Перед глазами смазанным кадром пронеслись «кустарные», жёсткие азы самообороны, за счёт которых Хьюго когда-то пытался сделать из неё хоть сколько-нибудь полезного напарника на тёмных парижских окраинах. «Не будь обузой, Кармилла. Не умеешь нападать — хотя бы перехватывай то, что угрожающе летит в тебя, иначе не сдобровать», — его хриплый, прокуренный голос взорвался хлёсткой пощёчиной в памяти, заставляя пальцы слепо сомкнуться на лету. Металл глухо, протяжно звякнул о кованую ножку стола. Кармилла успела перехватить прибор, но из-за банальной нехватки чистой боевой сноровки поймала его самым худшим, фатальным образом — острая французская сталь с размаху глубоко вошла в нежную плоть между большим и указательным пальцами, безжалостно рассекая обнажённую кожу. За столом воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь далёким звоном бокалов и гомоном остальных гостей. Кармилла судорожно втянула воздух сквозь зубы, и из её горла вырвался сдавленный, тихий полустон-полухрип. Лицо мгновенно, до синевы под глазами побледнело, а желваки на скулах натянулись так сильно, что заныли корни зубов. От этой внезапной, раскалённой вспышки боли перед глазами на миг поплыли грязные багровые круги, а руку от запястья до локтя прошибло невыносимой, пульсирующей судорогой. Понадобилось колоссальное, почти животное усилие воли, чтобы пальцы рефлекторно не разжались, роняя окровавленный прибор на пол. Ей было чертовски больно. Но право на слабость в этом гадюшнике стоило жизни. Девушка на долю секунды крепко, до дрожи в ресницах зажмурилась, пережидая первый, самый дикий шок, и лишь когда картинка перед взором немного прояснилась, виртуозным движением кисти развернула нож в воздухе. Перевозмогая слабость, она с вымученной плавностью опустила его на накрахмаленное полотно скатерти, развернув костяной рукоятью к Ланде, как того требовал строгий этикет по передаче острых предметов. Сталь замерла, и её отполированное остриё, испачканное тёплой рубиновой жидкостью, теперь смотрело прямиком в её грудь. И в этот застывший миг Кармиллу прошибло леденящее осознание глубины собственного тактического провала. Она ведь только что, сама того не желая, собственноручно вручила злейшему врагу оружие, нацеленное прямо в её сердце, безмолвно признавая страшную истину: вся её двойная жизнь, каждый шаг и каждый вздох и так ежедневно висели на тончайшей нити, которую эти люди держали в своих цепких руках. Из глубокого пореза на белоснежную скатерть медленно, лениво упала капля крови, мгновенно впитываясь в ткань и расплываясь багровым пятном. На чистом холсте проступил её собственный пагубный след, который уже невозможно было скрыть. — О-ля-ля… Какая самоотверженность, дорогая Кармилла! — штандартенфюрер с плотоядным, живым интересом разглядывал её окровавленную ладонь и то, как изящно нож лег к нему рукоятью. Он шумно, с присвистом выдохнул, качая головой. — Если вы с таким пугающим мастерством управляетесь с падающими столовыми приборами, то мне даже трудно представить, какие кулинарные шедевры подвластны вашим талантам на кухне! Истинная немецкая женщина должна безупречно владеть ножом — пусть даже в столь… экстравагантной манере. Хотя, признаться, вы чертовски рисковали оставить своего будущего мужа без домашних обедов, лишившись пары прекрасных пальцев. Дитер рядом с ними даже не шелохнулся, но Кармилла физически ощутила, как по его телу прошла судорожная волна подозрительного напряжения. Его ожесточённые глаза намертво вонзились в её бледное, искажённое болью лицо. Он слишком хорошо знал грязную изнанку их ведомства. Обычные штабные работники не бросаются ловить падающие ножи, повинуясь инстинктам оперативников. Хельштром хладнокровным, непреклонным движением перехватил её израненную конечность прямо за запястье. Его обнажённые пальцы с силой, до белизны в костяшках, сжались вокруг тонкой кости, нагло и демонстративно фиксируя порез над белоснежной скатертью и не позволяя Кармилле спрятать свою оплошность под стол. От этого жёсткого давления края раны раскрылись сильнее, и новая порция горячей, рубиновой крови хлынула по ладони, безжалостно пачкая его собственную сухую кожу. Штандартенфюрер вдруг благодушно заулыбался собственному остроумию, аккуратно промокнул уголки губ белоснежной салфеткой и снова взялся за приборы, будто вся эта сцена с летящим лезвием и хлещущей кровью была лишь удачной, развлекательной интермедией между сменой ресторанных блюд. — Ну полно, господа, к чему эта внезапная мрачность? — Ганс со смачным хрустом отрезал кусок маринованной груши. — В конце концов, шрамы лишь украшают истинного солдата Рейха, даже если этот солдат носит изящное платье. Куда важнее то, о чём мы говорили до этого досадного инцидента. О крысах. Мужчина зажевал, зажмурившись от удовольствия, и благосклонно кивнул официанту, безмолвно застывшему у колонны с чистым полотенцем. Ланда лениво повёл пальцем в воздухе, указывая на рубиновую лужицу, стремительно темнеющую на белоснежной скатерти, и этот короткий жест выглядел как безмолвная фиксация первой пролитой крови. — Так вот, дорогой Дитер, — Ланда перевёл свой лучащийся, дружелюбный взгляд на Хельштрома. — Из Берлина пришло забавное письмецо. Канцелярия фюрера крайне обеспокоена тем, что наши… парижские разборки затянулись. Они там, в столице, народ нетерпеливый, им подавай результаты в сей же день. Я, конечно, заверил руководство, что под вашим чутким надзором безопасность комендатуры крепка как никогда. Но отчёты — упрямая вещь. Штандартенфюрер сделал паузу, пригубив вина, и задорно, с живым исследовательским интересом уставился на Кармиллу, чья разрезанная ладонь всё ещё находилась в безжалостном хвате штурмбаннфюрера. — Я выбил для нас небольшую отсрочку. Ровно семь дней, — Ланда произнёс слово «семь» так легко, словно отсчитывал дни до открытия охотничьего сезона. — Всего одна короткая неделя, господа. До следующего четверга Берлин ждёт от нас полную раскладку по здешнему подполью и, разумеется, головы тех, кто за этим стоит. Иначе…что ж. Я буду вынужден констатировать полную профессиональную непригодность здешнего руководства. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Для тебя, Дитер, это будет означать немедленный перевод в штрафную роту под Сталинград — тамошний климат очень способствует развитию бдительности. А для вас, дорогая Кармилла… — Ганс скользнул по ней прощальным взглядом, — …я лично составлю рапорт вашему отцу. Фридрих фон Равен — человек старой закалки, и я искренне сомневаюсь, что его отцовское сердце вынесет позор дочери, упустившей врага Рейха прямо из своего кабинета. Ланда весело, искренне рассмеялся, будто только что рассказал уморительный анекдот, и отправил в рот очередной кусок косули. Дитер никак не прокомментировал услышанное. Его лицо казалось высеченным из гранита, а хватка на запястье Кармиллы стала настолько сокрушительной, что израненная кисть начала медленно, покалывающе неметь. Штурмбаннфюрер не смотрел на полковника — его пристальный, сканирующий взор был намертво прикован к лицу девушки. Наставник со стоическим вниманием считывал её реакцию на этот смертный приговор, замаскированный под светскую беседу, и по каменно натянувшимся желвакам на его скулах было ясно: грядущую неделю он превратит для неё в сущий ад. Не разжимая пальцев, Дитер свободной рукой неторопливо потянулся во внутренний карман кителя и выудил оттуда безупречно сложенный, тяжелый платок из плотного белого хлопка, по краю которого серой шелковой нитью были аккуратно вышиты строгие немецкие инициалы D.H. Хельштром начал медленно, но плотно стягивать текстилем её ладонь. Белоснежный хлопок мгновенно отозвался на это грубое давление, послушно впитывая снова выступившие капли и окрашиваясь в тёмный цвет, но штурмбаннфюрер затягивал узел с монотонной аккуратностью, намеренно игнорируя то, как тяжело и болезненно пульсировала открытая рана. — Вы излишне усердствуете, Кармилла, — негромко, с укоризной обронил Дитер, умышленно завышая голос напоказ, чтобы сидящий напротив полковник отчётливо слышал каждую интонацию. Мужчина зафиксировал концы ткани крепким узлом, прямо как какой-то невидимый рабский ошейник, и демонстративно оставил её перевязанную кисть лежать на скатерти, прямо под сканирующим прицелом чужих глаз. — Спасать чужие столовые приборы ценой собственного здоровья — сомнительное проявление служебного долга. Прекратите испытывать технику безопасности на прочность, иначе мне придётся лишить вас премиальных. Далёкий смех парижской буржуазии на соседнем ярусе казался злой, издевательской насмешкой. Кармилла неподвижно разглядывала пятна на перевязке, чувствуя, как глубоко внутри с оглушительным, металлическим скрежетом сорвался с тормозов тот самый локомотив. Две недели относительного покоя закончились. Время для безопасного обдумывания ходов на этой шахматной доске окончательно истекло. И теперь реальное лезвие ножа, о котором она подспудно думала весь вечер, вплотную прижалось к горлу, отсчитывая ровно сто шестьдесят восемь часов до её неминуемого конца. А тяжёлая, пропитанная её же кровью ладонь штурмбаннфюрера, по-прежнему намертво зафиксированная на израненном запястье, безмолвно транслировала торжествующее злорадство: мужчина упивался её оплошностью, давая понять, что теперь этот путь на эшафот они пройдут под его личным, тотальным конвоем, — совершенно не осознавая, что этот узел намертво связал их судьбы, и если она оступится, то утянет его прямиком за собой.