Дыхание любви для твоего Д.

      Туман, густой и желтоватый, словно застарелая слоновая кость, клубился за высокими окнами особняка на Блумсбери-сквер, поглощая очертания газовых фонарей и превращая редких прохожих в бесплотные тени. В просторной библиотеке, где пахло старой кожей, трубочным табаком и едва уловимым ароматом плесени, подкрадывающейся к фолиантам из сырого угла, собрались те, кому предстояло вписать новую — или, быть может, кровавую — страницу в историю археологии. За длинным столом красного дерева, отражавшим колеблющиеся огни камина, расположились четверо мужчин, и каждый являл собою тип, достойный пера романиста.       Лорд Эшфорд Грейвз, председатель Общества содействия антропологическим изысканиям, возглавлял собрание. Это был сухопарый старик с лицом, напоминавшим пергамент, на котором время начертало глубокие борозды морщин. Его бакенбарды, пышные и совершенно белые, топорщились в стороны, придавая ему сходство с капризным, но опасным барсуком. Глаза, бледно-голубые и водянистые, глядели на собеседников с выражением вечного недовольства, словно весь мир состоял из одних лишь досадных недоразумений. Говорил он отрывисто, рублеными фразами, и каждая из них звучала как приговор, не подлежащий обжалованию.       — Итак, джентльмены, — произнес лорд Грейвз, постукивая длинным костлявым пальцем по разложенной на столе карте. — Вы все ознакомлены с меморандумом. Мы на пороге величайшего открытия, либо величайшего фиаско. Середины не дано.       По правую руку от него сидел капитан Алистер Хардинг — военный атташе экспедиции, суровый шотландец с квадратным подбородком и выцветшими на африканском солнце рыжими усами. Он был одет в безукоризненно сидящий мундир, и орденские планки на его груди поблескивали в свете камина. В его присутствии ощущалось нечто тяжелое, давящее — несокрушимая уверенность в собственной правоте, свойственная людям, привыкшим решать вопросы посредством приказа и выстрела. Чуть поодаль, нервно покусывая мундштук незажженной сигары, вертелся в кресле мистер Найджел Пинчбек — представитель синдиката частных инвесторов. Маленький, юркий, с крысиными глазками и маслянистой улыбкой, он олицетворял собой ту неприглядную сторону науки, где жажда наживы рядится в тогу просвещения. И, наконец, четвертым был Ли Минхо.       Он сидел особняком, отодвинув кресло чуть дальше от стола, так что половина его лица оставалась в тени. В отличие от прочих, он не суетился и не принимал значительных поз. Его длинные пальцы, унизанные тяжелыми серебряными перстнями с какими-то древними печатями, покоились на коленях, и лишь едва заметное движение большого пальца, поглаживающего гладкий агат, выдавало внутреннее напряжение. Одетый в строгий черный сюртук, он казался порождением иного века, гостем из той самой древности, на поиски которой они снаряжались.       — Ли, — лорд Грейвз обратил к нему свой пронзительный взор, — вы наш главный козырь и наша главная головная боль. Что скажете? Ваши соображения касательно так называемого «Народа Х»?       Минхо чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к далекой музыке, ведомой лишь ему одному. Голос его, когда он заговорил, был негромким, но удивительно чистого тембра, заставлявшим собеседников невольно подаваться вперед.       — Мои соображения, милорд, остаются неизменными с тех пор, как я имел честь представить вам первый отчет. Это не «так называемый» народ. Они существовали. Существуют. Следы их присутствия рассеяны от Ливийской пустыни до верховьев Нила. Геродот упоминал о них как об «эфиопах долговечных». В папирусах Среднего царства их именуют «Хему-Нечер» — Община Божественного. Они не были ни дикарями, ни варварами. Скорее уж — наследниками знаний, которые мы, при всей нашей самонадеянности, безвозвратно утратили.       — Знаний? — хмыкнул капитан Хардинг, и в его гортанном выговоре послышался металл. — Вы говорите о знании дикарей, которые, если верить тем же папирусам, поклонялись крокодилам и приносили человеческие жертвы?       Минхо медленно перевел взгляд на капитана. В этом взгляде не было ни гнева, ни вызова, но была та особенная, непроницаемая тьма, какая бывает на дне очень глубоких колодцев.       — А вы, капитан, полагаю, черпаете свои сведения о них из отчетов карательных отрядов, посланных для усмирения Судана? — произнес он с ледяной вежливостью. — Позволю себе заметить, что племя, чьи гончарные изделия на полторы тысячи лет старше первой династии фараонов, едва ли заслуживает столь пренебрежительного ярлыка. Мы идем не покорять, капитан. Мы идем учиться. Или, по крайней мере, такова заявленная цель.       Мистер Пинчбек издал нервный смешок, похожий на писк попавшей в капкан мыши.       — Браво, браво, господин Ли! Всегда восхищался вашим… э-э-э… пылом. Но давайте спустимся с небес на землю. Эти ваши «наследники знаний» — они ведь, простите великодушно, всего лишь туземцы. Смуглые ребята в набедренных повязках. Синдикат, который я представляю, вкладывает весьма значительные средства. Нам нужно нечто более осязаемое, чем гончарные черепки. Технологии обработки металлов, о которых вы писали… рецепты долголетия… Это же золотое дно!       — Это величайшая тайна, — жестко отрезал Минхо, и в его глазах на мгновение вспыхнул опасный огонь. — А не дно. И относиться к ней следует с соответствующим пиететом. Если мы заявимся к ним с оружием и алчностью в сердце, они закроются. Исчезнут. Или того хуже — ответят. Поверьте, у них есть чем ответить.       — Ну-ну, будет вам стращать, — добродушно прогудел Хардинг, хотя добродушие это было напускным, как фальшивая монета. — У нас пулеметы «Максим» и полсотни отборных стрелков. Против луков и стрел это, знаете ли, веский аргумент.       — Вы полагаете? — Минхо позволил себе тонкую, едва заметную улыбку. — Я полагаю иначе. Я провел три года среди бедуинов Синая и два — в трущобах Каира, расшифровывая надписи, которые ваши люди не смогли бы даже заметить. Я говорю на десяти языках, половина из которых мертва. И я говорю вам: самая надежная защита — это не пулемет, а уважение. Если вы дадите мне слово, что любое взаимодействие с аборигенами будет проходить через меня, если вы пообещаете не применять силу без крайней необходимости… тогда я с вами. В противном случае, — он обвел взглядом собравшихся, и взгляд этот был тверже гранита, — я немедленно покидаю пост, и ищите себе другого дурака, который сумеет отличить охранное заклинание от кулинарного рецепта.       Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и завыванием ветра за окном. Лорд Грейвз и Пинчбек обменялись быстрыми взглядами. Капитан Хардинг побагровел, но смолчал, теребя ус. Было очевидно, что дерзость этого молодого ученого выводит его из себя, но и столь же очевидно, что заменить Ли Минхо некем. Никто в Европе не знал о затерянных цивилизациях Верхнего Нила больше него.       — Хорошо, — проскрипел наконец лорд Грейвз. — Ваше условие принято. Капитан, вы слышали? Вся коммуникация — через мистера Ли. Это приказ. Нам не нужен международный скандал. Нам нужна их тайна. Минхо, вы удовлетворены?       Ученый медленно поднялся с кресла. В полный рост, освещенный пламенем камина, он казался фигурой, сошедшей с древнеегипетского рельефа — жрецом или писцом, хранителем запретных знаний.       — Я никогда не бываю удовлетворен, милорд, — произнес он, направляясь к двери. — Это единственное свойство истинного ученого. Мы выезжаем в Порт-Саид во вторник. Рекомендую захватить побольше хинина. И поменьше предрассудков.       Он поклонился — сухо, церемонно — и вышел, оставив за собой шлейф из аромата сандалового дерева и ощущение неразрешенного, тревожного вопроса. Трое оставшихся переглянулись. В камине громко треснуло полено, выбросив сноп искр, словно судьба подавала знак — путь их будет долог, темен и полон опасностей, и самой главной из них, возможно, окажется не ядовитая змея и не враждебное племя, а собственное, слишком пылкое и слишком одинокое сердце их ученого переводчика.       Оказавшись на Блумсбери-сквер, Минхо не сразу пошел к ожидавшему его кебу. Он постоял несколько мгновений на гранитных ступенях, подставив разгоряченное лицо влажной, пропитанной туманом прохладе. Лондонский вечер обступил его со всех сторон — глухой цокот копыт по булыжной мостовой, далекий крик разносчика газет, желтые пятна света из окон соседних домов, где текла иная, обыденная жизнь, не ведающая ни мук честолюбия, ни терзаний совести. Он медленно натянул перчатки и двинулся пешком вдоль ограды сквера, погруженный в думы, столь же густые и непроглядные, как лондонский смог.       Мысли его, хаотичные и горькие, возвращались к тому, что осталось недосказанным в прокуренной библиотеке. О, он мог бы поведать им гораздо больше! Мог бы рассказать о манускрипте из собрания леди Хестер Стэнхоуп, который он изучал в Дамаске и который обошелся ему в несколько месяцев жестокой лихорадки. Там, на пожелтевших страницах, испещренных арабской вязью и коптскими символами, говорилось о Городе-Без-Имени, где время течет по иным законам, где жрецы владеют искусством, которое несведущий человек назвал бы магией. Мог бы процитировать строки из эпоса о Гильгамеше, которые он, Минхо, трактовал не как поэтическую метафору, а как прямое указание — «растение, что возвращает молодость», произрастало не в мифическом Дильмуне, а во вполне реальном оазисе, скрытом в сердце Нубийской пустыни. Но он молчал. Молчал, потому что каждый раз, когда он приоткрывал завесу над этими тайнами перед сильными мира сего, результат оказывался чудовищным. Знание в их руках становилось оружием, святыня — товаром, а живые, трепещущие души — безгласным «историческим материалом», как любил выражаться этот отвратительный Пинчбек.       Минхо остановился под кроной старого, разлапистого платана и прикрыл глаза. Перед его внутренним взором тотчас же возникло воспоминание, которое он гнал от себя прочь, но которое всегда возвращалось в минуты душевного смятения. Ему было тогда двенадцать лет, и он, болезненный мальчик-полукровка, сын корейского дипломата и знатной англичанки, стоял на палубе парохода, увозившего его из Александрии в Саутгемптон. Мать только что умерла от холеры, отец был безутешен, а маленький Минхо смотрел на удаляющийся берег и чувствовал, что оставляет там, в золотой дымке, нечто неизмеримо большее, чем просто страну. Он оставлял свою душу. Там, в Египте, все было наполнено смыслом — каждый камень, каждый иероглиф, высеченный на обломке колонны, каждая песня лодочника на Ниле. А здесь, в холодной и рациональной Европе, все казалось плоским, лишенным глубины, словно мир превратился в дагерротип — четкий, но безжизненный.       Именно тогда он поклялся себе, что вернется. Что найдет ключ к тому незримому, тайному миру, который чувствовал так остро, но не мог ни описать, ни доказать. Он погрузился в языки с жадностью утопающего, хватающегося за спасительную доску. Латынь и греческий, которыми его мучили в Итоне, были лишь предисловием. Санскрит, арамейский, древнееврейский, три диалекта коптского, старонубийский, геэз… Он впитывал их, как сухая земля впитывает влагу, и каждый новый язык открывал ему новую грань мироздания. Он стал полиглотом не из тщеславия, а из отчаянной, почти безумной надежды: найти тот единственный, изначальный язык, на котором человечество говорило до Вавилонского столпотворения и который, как он верил, еще помнят где-то в потаенных уголках земли.       Но чем глубже он погружался в науку, тем яснее видел зияющую пропасть между академическим знанием и живой мудростью. В Британском музее он видел священные амулеты, вырванные из гробниц, запертые в стеклянные витрины, лишенные всякого контекста и силы. Они напоминали ему трофеи на теле победителя — мертвые, немые, но все еще хранящие следы поругания. Он читал отчеты коллег, где о живых культурах писали с тем же высокомерием, с каким натуралист описывает повадки насекомых. И с каждым годом в нем росло и крепло чувство, которое он не мог выразить словами, не рискуя быть осмеянным: чувство вины. Вины за то, что он, пусть и невольно, тоже часть этой безжалостной машины, имя которой — Прогресс.       Теперь же, на пороге величайшей экспедиции в своей жизни, он чувствовал себя не триумфатором, а предателем. Он дал согласие. Он поведет их туда, в самое сердце тайны. Ради чего? Ради того, чтобы Хардинг с его пулеметами и Пинчбек с его чековой книжкой осквернили последний уголок на земле, где еще сохранилась искра божественного? Он пытался успокоить свою совесть тем, что выторговал для себя роль посредника, защитника. «Вся коммуникация — через меня». Но какова цена этому обещанию, если оно дано людьми, для которых честь — всего лишь разменная монета в политической игре?       «Благими намерениями вымощена дорога в ад…» — прошептал он вполголоса, и слова эти, подхваченные сырым ветром, прозвучали как заклинание, как попытка оправдаться перед самим собой. Он ведь искренне желал блага. Он мечтал о том, что встреча двух цивилизаций может стать не трагедией, а триумфом духа. Он воображал себя мостом, по которому древняя мудрость перетечет в современный мир, исцеляя его от болезней и пороков. Но, боже правый, какой же наивностью надо обладать, чтобы верить, будто мост этот не будет использован для вторжения!       Минхо тряхнул головой, отгоняя мрачные пророчества. Мимо, громыхая, проехал экипаж, обдав его грязью с мостовой. Он машинально отряхнул сюртук и ускорил шаг. Домой, на Бейкер-стрит, где его ждали незаконченная статья о сравнительной мифологии хамитских племен и нераспечатанное письмо от старого друга из Каира. Нужно было готовиться к отъезду, укладывать книги, проверять снаряжение. И, быть может, самое трудное — попытаться уснуть, зная, что обратного пути нет. Что в следующий раз, когда он будет стоять на лондонской мостовой, он будет уже другим человеком — либо триумфатором, либо, что куда вероятнее, соучастником преступления, которому нет прощения.       Он поднял воротник пальто и растворился в желтоватой мгле, такой же одинокий и непонятый, как те древние письмена, что он поклялся защищать.