Дыхание любви для твоего Д.

      Если Лондон был мозгом экспедиции, ее расчетливым и холодным замыслом, то Каир стал ее горячим, беспокойным сердцем. Город встретил их оглушительной какофонией звуков, запахов и красок, от которой у европейского человека, непривычного к Востоку, мутилось сознание и подкашивались ноги. Но не у Ли Минхо. Едва ступив с трапа парохода на пристань Булак, он словно сбросил с плеч невидимый груз — ту давящую, чопорную скованность, что преследовала его в Англии. Здесь, в благословенном хаосе восточного мегаполиса, его черты, обычно застывшие в маске вежливой отчужденности, смягчились, а в глубине темных глаз затеплился живой, почти мальчишеский огонь.       Капитан Хардинг, напротив, выглядел глубоко несчастным. Шотландец, привыкший к порядку и дисциплине, взирал на каирскую суету с плохо скрываемым отвращением. Его квадратная челюсть ходила ходуном, пока он наблюдал за тем, как носильщики-феллахи с криками и гамом таскают багаж экспедиции, едва не роняя в мутные воды Нила драгоценные ящики с оборудованием. Мистер Пинчбек и вовсе укрылся под тентом ближайшей кофейни, обмахиваясь пробковым шлемом и судорожно прикладывая к пухлым губам фляжку с разбавленным виски.       Минхо же мгновенно преобразился. Он, облаченный теперь не в строгий сюртук, а в легкий льняной костюм песочного цвета и широкополую шляпу, двигался сквозь толпу с грацией прирожденного восточного человека. Его походка обрела плавность, жесты — выразительность, а голос, когда он на безупречном каирском диалекте отдавал распоряжения грузчикам, звучал властно и вместе с тем обаятельно. Он не просто говорил на языке — он был его частью, его плотью от плоти, и это не укрылось от внимательных глаз лорда Грейвза, наблюдавшего за ним с легкой, понимающей улыбкой.       Штаб-квартиру они устроили в старом османском особняке близ мечети Аль-Азхар — лабиринте прохладных внутренних двориков, затененных решетчатыми балконами и увитых плетистыми розами. Контраст с лондонской сыростью был разителен, но еще разительнее был контраст в настроении самого Минхо. Он чувствовал себя дома. Здесь, в городе, который он считал воротами в свою подлинную жизнь, к нему вернулась та внутренняя уверенность, что позволяла ему быть не просто экспертом при экспедиции, но ее негласным лидером — по крайней мере, в вопросах, не касавшихся военной дисциплины.       Решающее совещание назначили на вечер третьего дня, когда спала изнуряющая дневная жара и с Нила потянуло долгожданной прохладой. Они собрались в центральном зале особняка, превращенном в оперативный штаб. Стены его были увешаны картами — большими, подробными, испещренными пометками, стрелками и вопросительными знаками. На массивном столе из черного дерева, под светом нескольких масляных ламп, были разложены археологические находки, доставленные сюда из музейных запасников и частных коллекций: фрагменты керамики с геометрическим орнаментом, почерневшие от времени бронзовые наконечники копий, несколько статуэток из обожженной глины, изображавших странных, непропорционально высоких людей с подведенными глазами.       Минхо стоял во главе стола, и в руке его была указка — длинная, из слоновой кости, с набалдашником в виде головы шакала. Он дождался, пока остальные рассядутся, и начал говорить. Голос его звучал негромко, но каждое слово, отточенное и весомое, падало в напряженную тишину, как камень в глубокий колодец.       — Джентльмены, — произнес он, обводя собравшихся взглядом, — позвольте мне прояснить то, что, возможно, осталось недосказанным в Лондоне. Мы идем не за людьми. Мы идем за знанием.       Он сделал паузу, заметив, как недоуменно нахмурился Пинчбек, уже открывший было рот для возражения.       — Да-да, мистер Пинчбек, я помню о ваших спонсорах и их… скажем так, меркантильных интересах. Но послушайте меня внимательно. То, что мы ищем, не сводится к встрече с каким-либо ныне живущим племенем. Более того, вероятность обнаружить живых представителей Народа Х в том регионе, куда мы направляемся, я оцениваю как минимальную. — Он коснулся указкой карты, очертив область к востоку от Асуана, уходящую вглубь Восточной пустыни, к границам Нубии. — Вот здесь. Каньон Вади-эль-Мактаб, что в переводе означает «Долина Надписей». Он не нанесен ни на одну официальную карту, но я имел случай беседовать с одним старым бедуином из племени аббада, и он, за изрядную мзду и под честное слово, описал мне это место. Ущелье, скрытое от посторонних глаз. Водопой, не пересыхающий даже в самый засушливый сезон. И стены его, джентльмены, покрыты надписями, которые не принадлежат ни к одной известной системе письма.       Лорд Грейвз подался вперед, и его водянистые глаза хищно блеснули.       — Вы видели эти надписи? У вас есть их прорисовки?       — Нет, милорд, — покачал головой Минхо. — Мой информатор не умел ни читать, ни писать. Он мог лишь описать то, что видел. Он говорил о «следах пальцев джиннов» — это поэтическое описание, но для нас оно означает одно: глубокие, вырезанные в скальной породе строки. Символы, не похожие на иероглифы, клинопись или сабейское письмо. Нечто совершенно иное. Однако, — он поднял указку, предвосхищая следующий вопрос, — у нас есть кое-что более осязаемое.       Он повернулся к столу и бережно взял в руки один из предметов — глиняный сосуд высотой не более шести дюймов, с узким горлышком и двумя изящными ручками. Сосуд был покрыт темно-красным ангобом, и на нем проступал черный спиралевидный узор.       — Вот. Этот предмет был приобретен мною лично на черном рынке в Луксоре три года назад. Он был найден крестьянином, копавшим колодец в окрестностях Ком-Омбо. Обратите внимание на орнамент. Это не традиционный египетский мотив. Это не нубийская керамика группы С. Это, — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — это архаика. Глубокая архаика. Предварительный анализ глины, который я провел в лаборатории Британского музея, показал наличие минеральных включений, характерных для горных пород Восточной пустыни, в частности, для района Вади-Хаммамат. Но более того — возраст. Термолюминесцентный анализ, пусть и приблизительный, указывает на дату около четырех тысяч лет до Рождества Христова. Джентльмены, этот сосуд старше пирамид. Старше первой династии. Старше самого царя Скорпиона.       В зале воцарилась гробовая тишина. Даже капитан Хардинг, до того скептически постукивавший пальцами по эфесу сабли, замер.       — И это, — продолжил Минхо, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться чаще от значимости момента, — лишь то, что лежит на поверхности. Разрозненные осколки. Погребальные статуэтки неясного назначения. Фрагменты орудий из меди и обсидиана. В Вади-эль-Мактаб, если мой информатор не ошибся, мы можем найти целый архив. Наскальную летопись целой цивилизации, которая предшествовала фараонам. Речь идет не о золоте, мистер Пинчбек. Речь идет о переписывании истории человечества.       Он замолчал, переводя дух. Пинчбек выглядел так, словно ему только что пообещали по меньшей мере графский титул и солидный счет в банке. Лорд Грейвз потирал сухие ладони, что-то высчитывая в уме. И лишь капитан Хардинг сохранял скептическое выражение лица.       — Хорошо, — прогудел он, нарушая тишину. — Допустим, мы найдем эти ваши рисунки и черепки. И что дальше? Как мы их будем изучать? Вы же сами сказали, что письменность не похожа ни на одну известную. Кто их прочтет?       Минхо позволил себе скупую, загадочную улыбку, которая скорее напоминала тень, скользнувшую по его лицу, нежели выражение веселья.       — Я прочту, капитан. Или, вернее, попытаюсь. В конце концов, — он аккуратно опустил сосуд обратно на стол, — для того я здесь и нахожусь. А теперь, если позволите, давайте обсудим практические детали маршрута. Выдвигаемся на рассвете послезавтра. Воды брать с запасом на три недели. И молитесь, чтобы бедуины из племени бишарин, контролирующие восточные караванные пути, не прознали о наших намерениях раньше времени.       Совещание продолжилось, но главное было уже сказано. Карта с очерченным красным карандашом ущельем лежала на столе, подобно обещанию — или, быть может, угрозе. Никто из присутствовавших, включая самого Минхо, еще не догадывался, что в их тщательно выверенных планах, в их кабинетных расчетах на черепки и статуэтки, была допущена одна ошибка. Роковая, непоправимая ошибка. Они исходили из того, что Народ, который они ищут — это прошлое. Но прошлое, как известно, иногда умеет настигать. И ждет оно, затаившись, в самом сердце безмолвной пустыни, чтобы взглянуть в глаза тем, кто осмелился нарушить его покой.       Совещание закончилось далеко за полночь, когда луна, огромная и медная, словно древний амулет, подвешенный к бархатному небосводу, уже клонилась к горизонту. Участники расходились по своим комнатам в разном расположении духа: лорд Грейвз — с сухой, деловитой удовлетворенностью человека, чьи ожидания подтвердились, Пинчбек — с алчным блеском в глазах, мысленно уже подсчитывающий барыши и прикидывающий, как повыгоднее преподнести новости синдикату, капитан Хардинг — с угрюмой покорностью вояки, которому предстоит марш-бросок через местность, обозначенную на картах сплошным белым пятном. Минхо же остался в опустевшем зале один.       Он не чувствовал ни усталости, ни торжества. Странное, тревожное возбуждение, похожее на зуд в кончиках пальцев, гнало сон прочь. Он подошел к столу и склонился над разложенными артефактами, которые в неверном свете догорающих ламп казались порождениями не человеческих рук, а какой-то иной, чуждой природы. Его длинные пальцы, дрогнув, коснулись холодной поверхности глиняной статуэтки.       Он взял ее и поднес к глазам. Это была фигурка женщины — вернее, того, что могло быть женщиной, — выполненная с той нарочитой, пугающей стилизацией, какая встречается лишь в самых ранних образцах человеческого творчества. Бедра ее были непропорционально широки, грудь обнажена и подчеркнута глубокими насечками, но более всего поражала голова. Черты лица были едва намечены — лишь глубокие глазницы и тонкая, словно лезвие ножа, линия рта, — но пропорции черепа были странно удлинены, вытянуты вверх и назад, что придавало фигурке сходство не то со змеей, не то с каким-то хищным зверем, вставшим на задние лапы. Минхо знал этот тип статуэток. В академических каталогах они проходили под сухим обозначением «антропоморфные идолы додинастического периода, тип VII». Но сейчас, в тишине ночного Каира, под аккомпанемент далекого лая бродячих собак и монотонного пения муэдзина, доносившегося с ближайшего минарета, эта статуэтка казалась ему не идолом, а портретом. И не мертвым, а спящим.       — Кем же вы были? — прошептал он, обращаясь к безмолвной глине. — И, страшно подумать… кто вы есть?       Он опустил статуэтку обратно на стол и подошел к карте. Вади-эль-Мактаб. Долина Надписей. Он провел по ней ладонью, словно пытаясь на ощупь, сквозь плотную бумагу, уловить вибрацию того далекого, сокрытого от мира места. Старый бедуин, поведавший ему о каньоне, был напуган. Не так, как пугаются люди перед лицом опасности — дикого зверя или вражеского племени, — но иначе, глубже. Он говорил шепотом, озираясь через плечо, словно сами камни пустыни могли подслушать его речи. «Там обитают те, кто был до нас, — сказал он тогда, и его выцветшие от солнца глаза потемнели от страха. — Они не мертвы. Они спят в камне. Не буди их, о чужеземец, если жизнь тебе дорога».       Ли тогда лишь вежливо улыбнулся и, согласно обычаю, поблагодарил старика за предостережение, списав его на суеверия, свойственные всем кочевым народам. Но теперь, на пороге решающего броска, слова эти всплыли в его памяти и не желали уходить. Что, если его расчеты неверны? Что, если они найдут не пустой, вымерший тысячи лет назад город-призрак, а нечто иное? Он вспомнил слова капитана Хардинга: «У нас пулеметы Максим и полсотни отборных стрелков. Против луков и стрел это весомый аргумент». Но что, если противник не располагает даже луками? Что, если его оружие — это время, камень, мираж, песчаная буря? Против такого врага пулемет бесполезен.       Минхо встряхнул головой, прогоняя морок. Он слишком много читал готических романов в юности, вот и весь диагноз. Он ученый, рационалист, человек девятнадцатого столетия, а не герой сказок «Тысячи и одной ночи». Его задача — систематизировать и каталогизировать, а не поддаваться пустым страхам. Тем не менее, прежде чем покинуть зал и отправиться в свою спальню, он извлек из внутреннего кармана пиджака маленький кожаный мешочек, который всегда носил при себе. В мешочке лежал талисман — крошечный скарабей из лазурита, принадлежавший еще его матери. Она верила, что он отводит беду. Минхо, разумеется, не верил. Но сейчас, вопреки всей своей логике, он сжал его в кулаке и, прежде чем задуть последнюю лампу, прошептал слова, которых не произносил с детства:       — Инпу, хранитель путей незримых, даруй нам зрение, чтобы видеть правду. И прости нам то, что мы идем с закрытыми глазами.       Пламя дрогнуло и погасло, погрузив зал во тьму. За окном, над спящим Каиром, разнесся первый, еще робкий крик муэдзина, возвещающий о начале предрассветного намаза. Где-то далеко, за тысячи миль отсюда, в сердце безжалостной пустыни, под сводами каменного каньона, в такт этому крику едва заметно дрогнули и ожили резные символы на скалах…