One Last Kiss

***

Следующим утром Джон проснулся раньше, чем прозвенел будильник - будто само время решило не давать ему ни секунды отсрочки. Несколько долгих секунд он просто лежал, не двигаясь, глядя в белый потолок, исчерченный тонкими трещинами, похожими на застывшие слёзы. Сон ещё не успел окончательно рассеяться, и в это короткое мгновение всё казалось почти нормальным. Почти. В памяти ещё держался обрывок сна, где Джулия стояла у плиты, напевая что-то себе под нос, а воздух был густ от запаха свежего хлеба. Потом память догнала его. Мать умерла. Эта мысль не возникла – она обрушилась. Так же резко, как вчерашний телефонный звонок, от которого у него похолодели пальцы и будто оборвалось что-то внутри. Так же безжалостно, как звук собственных шагов по больничному коридору – этот бесконечный, гулкий стук, который до сих пор отдавался в висках, словно эхо чужого горя. Джон медленно сел на кровати, чувствуя, как простыни, ещё теплые после сна, вдруг стали чужими и холодными. Он провёл ладонями по лицу, словно надеялся стереть происходящее, стереть эту реальность, вернуться хотя бы на день назад, туда, где всё ещё было хорошо. Не получилось. На спинке стула висел аккуратно выглаженный чёрный пиджак – строгий, чужой, будто принадлежащий кому-то другому, взрослому, готовому принять эту тяжесть. Похороны. Само слово царапало горло, не желая укладываться в голове. Он почти не спал этой ночью. Стоило закрыть глаза, как перед ним снова появлялась Джулия. Её смех – звонкий, лёгкий, способный разогнать любую тьму. Её тёплые ладони, которые всегда знали, где болит, даже если он молчал. Её нежный голос, называющий его «сынок». А потом всё неизменно заканчивалось одним и тем же. Скрип тормозов, врезавшийся в тишину вечера. Телефонный звонок, прозвучавший как приговор. Чужой голос, бесстрастно сообщавший то, во что невозможно было поверить. И пустота – огромная, чёрная, поглотившая весь свет. Церковь была заполнена людьми, и от этого казалось, что воздух стал гуще, тяжелее, словно каждое чужое дыхание давило на грудь. Джон никогда не видел здесь столько лиц одновременно – знакомых и незнакомых, размытых, будто сквозь пелену слёз. Родственники, соседи, знакомые Джулии, друзья семьи… Все они пришли отдать дань уважения той, которая умела сделать мир чуточку светлее. Некоторые подходили к нему, осторожно сжимали плечо, говорили какие-то слова сочувствия, но их голоса звучали глухо, словно доносились сквозь толщу воды. Он автоматически кивал, почти не слыша их. Слова тонули где-то между рёбрами, не находя пути к сердцу. Все говорили о Джулии. Рассказывали, какой доброй она была. Как любила смеяться. Как умела поддержать любого, найти нужные слова даже тогда, когда их, казалось, не существовало. Каждый говорил так, будто знал её лучше собственного сына. Это почему-то причиняло почти физическую боль – острую, колючую, будто кто-то медленно вгонял иголки под кожу. Ему хотелось крикнуть: «Это моя мама! Это я помню, как она морщила нос, когда пила горячий чай! Это я знаю, как она напевала одну и ту же мелодию, когда думала, что её никто не слышит!» Но он молчал, стискивая зубы до хруста. Джон сидел рядом с Мими, не поднимая головы, чувствуя, как её хрупкая рука сжимает его пальцы с какой-то звериной силой. Священник что-то говорил о Боге. О вечной жизни. О встрече после смерти. Слова поднимались к высокому своду церкви и растворялись там, не доходя до него. Он слышал только собственное дыхание – неровное, прерывистое – и бешено колотящееся сердце, которое, казалось, хотело вырваться наружу, чтобы больше не терпеть эту боль. Когда крышку гроба начали медленно опускать, Джон наконец поднял глаза. И увидел Пола. Тот стоял чуть поодаль, у стены, в чёрной рубашке, непривычно прямой, неестественно серьёзный, без своей привычной очаровательной улыбки, которая всегда появлялась даже в самые тяжёлые моменты. Их взгляды встретились. Пол ничего не сказал. Только едва заметно кивнул. Совсем слегка. Но этого оказалось достаточно. Если бы не этот короткий жест, Джон был почти уверен, что сорвался бы прямо там, на глазах у всех, и закричал бы так, что рухнули бы к чертям эти высокие своды. После кладбища люди начали собираться в доме Джулии. Дом, который всегда казался ему самым тёплым местом на свете, теперь был переполнен чужим горем, чужим шумом, чужими голосами. На кухне негромко разговаривали родственники, их шёпот сплетался в неясный гул. В гостиной вспоминали истории из её жизни, и эти воспоминания, словно осколки, ранили его снова и снова. Кто-то смеялся сквозь слёзы, пытаясь удержать в памяти что-то светлое. Кто-то снова плакал, не стесняясь своих слёз. На столах стояли тарелки с едой, которую почти никто не ел. Пироги, салаты, закуски – всё это выглядело нелепо, почти оскорбительно, словно кто-то пытался заполнить пустоту едой. Жизнь продолжалась. И именно это казалось самым ужасным. Как мир вообще смеет продолжать существовать, когда в нём больше нет Джулии? Джон стоял возле окна, бессмысленно вертя между пальцами сигарету. Он даже не закурил. Просто держал её, ощущая шершавую бумагу и фильтр, который казался единственным реальным предметом в этом нереальном мире. Пол находился неподалёку. Не пытался завести разговор. Не лез с советами. Просто был рядом. Как будто чувствовал, что сейчас именно этого достаточно – знать, что ты не один в этой оглушающей тишине. Пока кто-то не поставил пластинку. Из любимого старого проигрывателя Джулии тихо полилась музыка – та самая, любимая песня Джулии. Та самая, под которую она когда-то танцевала с ним на кухне, кружась и смеясь так заразительно, что невозможно было не смеяться вместе с ней. У Джона потемнело в глазах. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Он резко отвернулся, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна, пытаясь удержать внутри рвущийся наружу крик. – Ты в порядке? – осторожно спросил Пол. Джон коротко усмехнулся. Глухо. Безрадостно. Смех вышел похожим на сухой кашель. – А как ты думаешь? – Джон… - обеспокоенно сказал Маккартни. – Не начинай. – Я просто спросил. – Тогда вот тебе ответ. - Он поднял на Пола воспалённые глаза, в которых отражалась вся та боль, которую он пытался спрятать, – Нет. Я не в порядке. Пол сделал шаг ближе. Совсем осторожно, будто боялся спугнуть его, как дикого зверя. – Давай выйдем? – Не командуй мной. – Я не командую. – Тогда оставь меня в покое. Повисла тишина, густая и тяжёлая, словно сама комната затаила дыхание. Пол долго смотрел на него, и в его взгляде было столько невысказанного, что от этого становилось ещё больнее. Потом он тихо произнёс: – Она бы не хотела видеть тебя таким. Джон застыл. Что-то внутри него лопнуло с оглушительным треском, как натянутая струна, не выдержавшая напряжения. – Не смей! Пол сразу понял, что ошибся, но было уже поздно. Слова повисли в воздухе, отравляя его. – Джон… я не это имел в виду… – Не смей говорить так, будто знаешь, чего она хотела! Голоса в комнате постепенно стихали. Люди начали оборачиваться, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. – Я просто хотел помочь… – Тогда перестань! - Голос сорвался почти на крик, разрывая тишину на куски, – Ты ничего не понимаешь! Пол сжал челюсти, и на скуле у него заиграл жёсткий мускул. – Понимаю больше, чем ты думаешь. – Нет! Джон резко толкнул его в грудь. Не сильно. Но достаточно, чтобы выразить всю ту ярость и беспомощность, которые сжигали его изнутри. Пол машинально сделал шаг назад. – Джон… – Не смей делать вид, будто знаешь, что я чувствую! И тогда Пол впервые повысил голос. Его голос, обычно такой спокойный и рассудительный, прозвучал неожиданно резко, как удар хлыста. – Думаешь, не знаю? Джон замер, словно наткнувшись на невидимую стену. – Нет. – Знаю. – Нет! – Джон… – Она была моей матерью! Пол побледнел. Его лицо болезненно дрогнуло. – А моя мать, по-твоему, кем была? Эти слова ударили сильнее любого кулака, проникая сквозь броню гнева и оставляя после себя только пустоту и стыд. Но было уже поздно. Слишком поздно. – Не смей сравнивать! – Я не сравниваю! – Тогда заткнись! Очередной толчок. Пол машинально ответил тем же. И этого оказалось достаточно, чтобы плотина, сдерживавшая их боль, рухнула окончательно. Через секунду они уже сцепились. Кто-то вскрикнул. Стул с оглушительным грохотом перевернулся на пол, ударившись о паркет с таким звуком, будто раскололся сам дом. Они вылетели во двор почти одновременно, не замечая ничего вокруг. Джон ударил первым. Пол ответил. Не потому, что хотел причинить ему боль. Потому что больше не мог терпеть. Потому что тоже был сломан. Потому что тоже каждый день вспоминал лицо своей матери, её улыбку, её последние слова, которые он не мог вспомнить, сколько бы ни старался. Потому что иногда ночами ему всё ещё снился тот самый день, когда мир раскололся надвое. Они повалились на влажную траву, пахнущую дождём. Джон чувствовал, как костяшки пальцев врезаются во что-то твёрдое – чужое плечо, чужую челюсть. В следующую секунду уже сам получил удар. Перед глазами вспыхнули белые искры, а реальность на мгновение рассыпалась на фрагменты. Кожа на скуле лопнула, и по щеке медленно потекла кровь, тёплая и липкая. Но он почти ничего не чувствовал. Внутри было больнее – эта боль была глубже, острее, она разъедала его изнутри, не оставляя ни одного целого места. Когда всё наконец закончилось, они просто сидели друг напротив друга, тяжело дыша, словно только что пробежали марафон. У Пола была разбита губа. Кровь стекала по подбородку, капая на рубашку. Из носа тоже текла кровь, оставляя густые тёмные пятна на белой ткани, которые с каждой секундой становились всё больше. Они молча поднялись с земли. Вокруг уже стояли люди. Кто-то что-то говорил, пытался подойти, но голоса звучали так далеко, словно доносились из другого мира, из другой жизни, где не было ни боли, ни потерь. И вдруг Пол заплакал. Не тихо. Не украдкой. По-настоящему. Его плечи дрожали всё сильнее, содрогаясь от каждого судорожного вдоха. Он пытался вдохнуть, но воздух не хотел попадать в лёгкие. Вместо слов из груди вырывались только надломленные всхлипы, разрывающие тишину. – Думаешь… – прохрипел он, едва справляясь с дыханием. – Думаешь, я не знаю, каково это?.. Думаешь, я хоть на день перестал скучать по ней?.. Джон почувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Перед ним больше не человек, с которым он только что дрался, не друг, не враг, а просто мальчишка. Такой же потерянный. Такой же испуганный. Он сделал шаг вперед. Потом ещё один, сокращая какое либо расстояние между ними. И вдруг крепко обнял его. Настолько крепко, как никогда до этого не обнимал, будто если ослабить хватку хотя бы на секунду, растворится в воздухе, как утренний туман. Пол вздрогнул. А потом вцепился в него обеими руками. Отчаянно. Так, будто держался за последнего человека на земле, за единственную опору в этом рушащемся мире. Пальцы Джона смяли ткань его рубашки на спине. Пол сжал его пиджак так сильно, что побелели костяшки. Джон почувствовал, как что-то горячее медленно пропитывает его одежду. Кровь. Разбитая губа Пола всё ещё кровоточила. Тёмные пятна быстро расползались по белой рубашке Джона, по воротнику, по груди, по рукавам. Почти весь пиджак оказался испачкан чужой кровью. Но он даже не подумал отстраниться. Наоборот. Прижал Пола ещё крепче, будто хотел впитать его боль, разделить её, сделать хоть немного легче. Уткнулся лбом ему в плечо. И наконец заплакал. Не сдерживаясь. Не прячась. Не отворачиваясь. Слёзы катились по щекам, смывая ту корку гнева и боли, которая покрывала его последние дни. Пол плакал ему в плечо так отчаянно, словно все слёзы, которые он не позволял себе пролить после смерти матери, прорвались именно сейчас, освобождая его от тяжести, которую он носил столько времени. – Прости… – выдохнул Джон, задыхаясь от слёз и раскаяния. – Господи… Пол… прости меня… Пол ничего не ответил. Только ещё крепче прижал его к себе, словно боялся отпустить, боялся снова остаться один на один с этой пустотой. И они стояли так посреди двора – два шестнадцатилетних мальчишки, слишком рано столкнувшихся с той стороной жизни, которую взрослые стараются от них скрыть. Горе никуда не исчезло. Джулия не вернулась. Мир не стал справедливее, и боль не стала меньше. Но впервые после её смерти Джон понял одну страшную и одновременно спасительную вещь: боль не стала меньше, просто теперь он больше не нёс её один. И в этом было что-то похожее на надежду.