Дружелюбный сосед

Моё детство отличалось от большинства, но я не жалуюсь. Мои родители, Крис и Николь Пиастри, основали биотехнологическую компанию в Мельбурне, где я родился. Бизнес рос и выходил на мировой рынок, и я рос вместе с ним, впитывая запахи лабораторий, гул центрифуг и тихий, сосредоточенный голос отца, который объяснял маме очередную сложную теорию за ужином. Однажды очень жарким австралийским днём раздался звонок, который разделил нашу жизнь на «до» и «после». Это звонил старый друг семьи — Зак Браун. Он предложил компании McLaren оборудование, персонал и штаб-квартиру в Нью-Йорке. Отец согласился не раздумывая, хотя мама ждала подвоха. Она всегда чувствовала такие вещи. В мои 8 лет мы переехали в США. Смена континента сильно ударила по мне. С языком особых проблем не было, а вот к культуре и менталитету пришлось привыкать. Местные жители казались мне слишком экстравертными: шумными, беспорядочными, сами себе на уме. А я привык к тишине и простоте людей Мельбурна, к их сдержанным улыбкам и уважению к личному пространству. В новой школе я держался особняком, не лез в компании, и учителя сначала беспокоились, но потом привыкли к тихому австралийскому мальчику с серьёзными глазами. — Оскар, я понимаю, тяжело сразу привыкнуть к такой резкой смене обстановки. — Мама нежно погладила меня по голове, и я почувствовал знакомый запах её духов — лаванда и что-то цитрусовое. — Но мы справимся, милый. Зак подобрал для тебя лучшую школу. Он похвалил твои успехи в естественных науках и спрашивает, хотел бы ты заниматься тем же, чем и мы? Меня тянуло к биологии и химии — видимо, передалось по генам. Родители часто брали меня в компанию, показывали лаборатории, и тогда я всерьёз задумался о генетике. Однажды после школы я остался ждать их в офисе. В дверь постучали, и я впустил гостя. В кабинет вошёл статный мужчина в костюме и белом халате, с бейджем: «Марк Уэббер — отдел генетики и биоинженерии». Сразу бросилось в глаза отсутствие правой руки. Я раньше никогда не видел его здесь, но что-то в нём сразу вызвало доверие. — Оу, привет. Ты, наверно, сын Криса и Николь? Меня зовут Марк Уэббер, но это я погляжу, ты и сам успел прочесть. А как твоё имя? — Мужчина подошёл ближе и протянул мне свою единственную руку. Его ладонь была тёплой, а рукопожатие — крепким. — Я Оскар, здравствуйте. — Я быстро ответил на рукопожатие, стараясь не пялиться на пустой рукав. — Ты, наверно, совсем заскучал здесь. Не хочешь составить мне компанию? Я как раз работаю над исследованием стволовых клеток. Ты знаешь, что это такое? — Марк бодро затараторил и направился к выходу, даже не обернувшись, чтобы проверить, иду ли я. — Да, я бы хотел, но что я буду делать? — Я хвостиком последовал за ним, чувствуя, как внутри разливается предвкушение. — Мне нужно настроить микроскоп. Одной рукой это делать неудобно, но теперь у меня есть помощник. Ты когда-нибудь это делал? — Мы спустились на пару этажей ниже, в исследовательский отдел. Я бывал здесь и раньше, но почему-то с Марком всё показалось новым. Даже воздух казался свежее, хотя в лабораториях всегда пахло озоном и дезинфекцией. — Да, я уже помогал маме с этим. И я умею готовить предметные стёкла. — Теперь сразу после школы я мчал в McLaren прямиком к мистеру Уэбберу. Он гордо назвал себя моим наставником и показал мне всю суть своей работы. Запах реактивов стал для меня родным, а звук работающих центрифуг — колыбельной. Когда я перешёл в среднюю школу, мне исполнилось 11. Мне было не слишком интересно со сверстниками, я стремился к самообразованию. Но неожиданно в наш дом постучалась беда. Моя мама сильно заболела. Усилия самых одарённых умов нашей компании были брошены на то, чтобы выяснить, что заставляло её чахнуть с каждым днём. Диагноз прозвучал раскатом грома — рак, и уже на конечной стадии. Никто не собирался сдаваться: отец стал пропадать в лабораториях целыми неделями, окружив себя коллегами. Он почти не спал, не ел, его глаза ввалились, а руки дрожали, когда он держал пробирки. Но было уже слишком поздно. Даже огромный прогресс в изучении болезни не смог ничего изменить. 17 сентября 2012 года мамы не стало. Мне было одиннадцать, когда я в последний раз слышал её голос. Это разрушило всех, но сильнее всего — отца. Изведённый борьбой за мамину жизнь, он погрузился в глубокую депрессию и сильно похудел. Я видел, как он сидит в её кресле, смотрит в одну точку и не отвечает, когда я зову его. И самое ужасное, что всё это время один человек выжидал удобный момент, чтобы отнять у отца всё. Это был Зак Браун. Подключив лучших юристов, он сумел отсудить долю моей семьи в компании McLaren, оставив нас ни с чем. Я до сих пор помню, как отец сжимал бумаги с решением суда — его пальцы побелели, а по лицу текли слёзы, которых он не замечал. Это окончательно добило отца. Не выдержав череды трагедий, он решил покинуть этот мир. Мне было двенадцать, когда я остался один. Первое, что я испытал, был страх. За ним пришёл гнев, который породил во мне жажду возмездия.

***

Я остался без родителей в 12 лет. В СМИ Зак Браун обставил всё в свою пользу: врал о попытках спасти отца и о том, что тот завещал ему компанию. Он присвоил труды моих родителей. Смена руководства в крупнейшей компании Нью-Йорка вызвала резонанс — некоторые догадывались, что всё было не так, но никто не решился выступить против. Деньги и влияние Зака Брауна оказались сильнее правды. Соцработники определили меня в закрытый пансионат в пригороде. Я не потерял связь с Уэббером: он иногда приезжал на выходных и забирал в город на праздники. Как оказалось, к тому времени он уже преподавал в Колумбийском университете на кафедре биологии и биомедицинских наук. В его глазах я всегда видел сожаление — о том, что не смог помочь, о том, что не заметил, как Браун подбирается к компании. В старших классах мир потрясла новость о прорыве в генетике. Отдел Марка разработал сыворотку, улучшающую геном человека. Новость крутили по всем каналам: «грядёт военный переворот» — заявляли одни, «победа над неизлечимыми болезнями» — твердили другие. Но это были лишь гипотезы: сыворотку ещё не проверили на людях, а тесты на животных показывали только положительную динамику. Мистер Уэббер начал настаивать на моём поступлении на его направление. Путь в McLaren для меня закрыт, а оснащённые прогрессивным оборудованием университетские лаборатории неплохо подошли бы для наших совместных исследований. Так и решили. Уже в выпускном классе я знал, что стал студентом Колумбийского университета. В начале лета, в июне, новости сообщили, что McLaren набирает группу добровольцев для тестирования сыворотки «LO4.81». Не знаю, что мной двигало, но я записался. Не под своим именем: договорился с одноклассником и взял его документы. Мне было важно, чтобы Марк не узнал об этом заранее. Сделаю ставку, что они даже не станут проверять подлинность моей личности. Я уже был совершеннолетним и спокойно мог покидать стены школы-интерната. Исследовательский центр McLaren занимал одно из самых богатых зданий города. Витражное остекление позволяло рассмотреть всё, что происходит внутри. Не будем поднимать тему того, сколько этажей уходят вглубь. Я вошёл и, к своему счастью, не узнал ни одного сотрудника. Уровень стресса рос, но главное — не подавать виду. Я подошёл к стойке администратора. Там сидел молодой мужчина и перебирал бумаги. Бегло взглянув, я понял, что это анкеты добровольцев. — Здравствуйте. Я Кристофер Миллер, доброволец. — Мужчина, не отвлекаясь от бумаг, протянул мне стандартную медицинскую анкету и ручку. — Заполняйте. Сейчас я приглашу доктора Стелла, он проводит вас в лабораторию. Вопросов было немного, я как раз успел вписать все данные, когда подошёл седовласый мужчина среднего роста. Поприветствовав меня и администратора, он забрал анкету и быстро пробежал её глазами. — Пройдёмте со мной, мистер Миллер. — Мы двинулись к лифтам. Мои подозрения в нелегальности процедуры подтвердились, когда он нажал кнопку подземного этажа и приложил именную карту. — Как ваше настроение? Ох, мистер Стелла, кому-кому, но вам точно не стоит знать о моём настроении. Но ответил я, естественно, совсем другое: — Я волнуюсь, но это скорее положительное чувство. — Я натянул дежурную улыбку, чтобы сгладить угловатость фразы. К моему счастью, двери лифта открылись, и нам не пришлось продолжать разговор. Пройдя ещё один пост с подтверждением личности, мы вошли в просторное помещение. Столы стояли на приличном расстоянии друг от друга и выглядели как в неотложной помощи. Доктор проводил меня до ближайшей кушетки и отработанными движениями взял образцы крови. — Подождите пару минут, мне нужно провести анализ. — Мужчина быстро направился к своему рабочему месту. Возилcя он недолго, но, когда сверил результаты, стал украдкой поглядывать на меня из-за листов. Отложив бумаги, доктор Стелла направился к холодильнику. Вынул флакон с полупрозрачной белесой жидкостью и набрал шприц. — Я готов сделать инъекцию. Её нужно ввести внутривенно. Пожалуйста, закатайте рукав. Я молча подчинился. Мужчина быстрым движением вогнал иглу под кожу, и я почувствовал, как жгучая боль начала прожигать всё моё тело. Она расползалась от места укола по венам, как огонь, пожирающий сухую траву. Я сжал зубы, стараясь не закричать, но внутри меня что-то менялось. Ломалось. Перестраивалось.

***

Возвращение в школу далось тяжелее, чем я ожидал. Доктор Стелла сухо просмотрел результаты анализов, потом поднял на меня глаза и без тени эмоций выдал: — Никаких изменений. Попытка не удалась. Я не знал, злиться мне или испытать облегчение. Он отпустил меня почти сразу, даже не попрощавшись. Словно я был пустым местом. В комнату я вернулся за полночь. Сосед уже спал, и я тихо прошмыгнул в свою половину, надеясь, что он не проснётся. Не проснулся. Или сделал вид. А ночью всё началось. Я лежал на спине, глядя в потолок, когда по телу прошла волна жара. Пальцы рук вдруг стали липкими, словно я коснулся свежего клея. Я попытался сесть — и вместо этого с нечеловеческой силой оттолкнулся от матраса, взлетев в воздух и больно впечатавшись в потолок. — Что за... — прошептал я, повисая на одной руке. Моё тело больше не подчинялось старым законам. Я чувствовал каждую трещину в штукатурке, слышал, как за стеной кто-то ворочается, и видел в полной темноте пылинки, танцующие у люстры. Всё вокруг стало ярче, резче, детальнее. Я слышал, как по коридору ходит охранник, чувствовал запах моющего средства, которым вымыли полы в холле этажом ниже. Я сполз на пол, тяжело дыша. Страх смешивался с диким, почти первобытным восторгом. Новое тело пульсировало энергией. Мои пальцы прилипали к стене, когда я касался её, и я мог подтянуться на одной руке, не чувствуя веса собственного тела. Но потом пришли другие мысли. Тёмные, липкие, как та самая паутина. Зак Браун. Человек, который отнял у меня всё. Отца. Маму. Дом. Смотрел, как рушится моя семья. Пальцы сами сжались в кулаки. Я хотел найти его. Заставить заплатить. Внутри поднималась горячая волна, которая требовала мести. Я видел его лицо, его самодовольную улыбку, слышал его голос в интервью, где он рассказывал о «своих» достижениях. Я хотел разорвать его на части. Но потом я закрыл глаза и заставил себя дышать. Вспомнил Марка. Мы тогда настраивали микроскоп в лаборатории. Помню запах озона и гудение центрифуг за стеной. Марк возился с линзами, чертыхался на отсутствующую руку, перекладывая инструменты в левую. Я подавал ему пинцет и салфетки. И вдруг я спросил: — Зачем мы всё это делаем? Марк замер. Отложил линзу и посмотрел на меня. Не как на ребёнка. Как на равного. — Мы помогаем тем, кто не может помочь себе. Это единственная сила, которая чего-то стоит. Он помолчал и добавил, глядя прямо в глаза: — Если используешь силу ради мести — станешь таким же, как те, кого ненавидишь. Запомни это. Я тогда не до конца понял. Но слова упали в память глубже, чем казалось. И только сейчас, ночью, они всплыли на поверхность. Я открыл глаза. Месть — это яд. Он отравит меня быстрее, чем любого врага. Нет. Я выбираю — помогать. Не мстить. На следующую ночь я сбежал из пансионата и вышел на улицы. Сначала просто бродил по крышам, привыкая к новому телу. Ноги сами несли меня вверх по стенам, пальцы цеплялись за кирпичи как магниты. Я был лёгким, быстрым, почти невидимым. Ветер на высоте казался другим — свежим, чистым, свободным. Я перепрыгивал с крыши на крышу, чувствуя, как город внизу пульсирует своей жизнью, и понимал, что теперь я часть этого. Но быстро стало понятно: моя паутина — это не бесконечный ресурс. Она вырабатывалась моим телом, но я не знал, сколько у меня её, когда она кончится и как её восполнять. Первые ночи я тратил нити слишком щедро, и к рассвету чувствовал, как запястья начинает саднить, а паутина становилась жидкой и не держала вес. Нужно было решать эту проблему. Я снова обратился к знаниям, которые дал мне Марк. В лабораториях McLaren я видел, как синтезируют полимеры, как работают с белковыми структурами. В теории я знал, как создать синтетический аналог того, что моё тело производило естественным путём. Оставалось только проверить это на практике. В старом заброшенном складе в Бруклине я оборудовал себе маленькую лабораторию. Нашёл там электричество, притащил простейшее оборудование из магазинов химических реактивов, купил несколько канистр с дистиллированной водой и базовыми реагентами. Это было далеко от совершенства, но мне не нужна была стерильность McLaren — мне нужна была рабочая формула. Я экспериментировал ночами. Смешивал, нагревал, фильтровал, проверял на прочность. Первые десять партий распадались в пыль, не выдерживая нагрузки. Пятнадцатая — держалась, но была слишком хрупкой. Двадцать вторая — идеально тянулась, но застывала быстрее, чем я успевал её использовать. Я вёл записи, как учил меня Марк, и на тридцать четвёртой попытке у меня получилось. Синтетическая паутина, по прочности не уступавшая естественной, но в разы более эластичная и с контролируемым временем застывания. Я разлил её по небольшим картриджам, которые мог крепить на запястья. Каждую ночь я проверял их на практике — прыгал, раскачивался, закреплял грузы. Картриджи держались, паутина не подводила. Я наконец мог не бояться, что в самый ответственный момент останусь без нити. Теперь мне нужен был костюм. Не для защиты — я понимал, что ткань не спасёт от пули. Костюм нужен был для другого: чтобы скрыть лицо, чтобы я стал символом, а не просто парнем в худи. Я хотел, чтобы люди видели меня и знали — я пришёл помочь. Я купил плотную, дышащую ткань в спортивном магазине, выбрал красно-синюю гамму — она лучше всего привлекала внимание, была узнаваемой, и я знал, что этот цвет станет моим. В интернете нашёл выкройки для костюмов и перешивал их ночами в той же лаборатории на складе. Мои пальцы, теперь такие ловкие и точные, справлялись с иглой и ниткой лучше, чем раньше с пробирками. Я вшил в костюм карманы для картриджей, сделал маску с большими белыми линзами — они не давали видеть моих глаз, но я прекрасно видел через них всё вокруг. На груди я вывел чёрного паука на ярко-красном фоне. Просто. Чётко. Узнаваемо. Когда я впервые надел его, я стоял перед маленьким зеркалом, которое нашёл на свалке, и смотрел на своё отражение. Чужое лицо. Чужая фигура. Но в груди билось моё сердце. — Ну что ж, — сказал я своему отражению. — Пора работать. Я патрулировал улицы каждую ночь. Сначала робко, неуверенно, но с каждым разом всё смелее. Я привыкал к новой реальности — учился контролировать паутину, рассчитывать траектории прыжков, слушать город, который теперь звучал для меня иначе. Я находил самые высокие точки, откуда открывался весь Манхэттен, и сидел там часами, глядя на бесконечный поток огней. В те ночи я чувствовал себя почти свободным. Первый настоящий подвиг случился случайно. В переулке какой-то парень достал нож перед пожилой женщиной. Я не думал — просто спрыгнул вниз, выбил оружие и прижал грабителя к стене. Женщина охнула и прошептала «спасибо, сынок», прежде чем исчезнуть в ночи. Я стоял в тени, смотрел на свои руки, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Что-то, что я не чувствовал уже очень давно. На следующий раз я помог ребёнку найти потерявшуюся собаку. Потом снял кота с дерева. Остановил пару уличных грабителей. Помог девушке, которую преследовали. Мелочи. Но каждый раз, когда кто-то говорил спасибо, во мне разгорался маленький тёплый свет. Постепенно я научился различать полицейские частоты, запоминал горячие точки города, знал, где чаще всего случаются ограбления, а где — просто пьяные драки. Мои ночные маршруты стали длиннее, быстрее, увереннее. Я переставал быть просто парнем, который умеет лазать по стенам — я становился тем, кто нужен этому городу. Всё это время я жил двойной жизнью. Днём — обычный выпускник пансионата, сдающий экзамены и готовящийся к поступлению в Колумбийский. Ночью — красно-синяя тень на крышах, защитник тех, кто не может защитить себя сам. Две недели превратились в месяц. Месяц — в два с половиной. К концу августа я уже чувствовал себя увереннее в новой роли, чем в старой. Я не знаю, кто я теперь. Но, может быть, это и не важно.

***

В то же время в лаборатории «McLaren» горел яркий свет. Зак Браун стоял у монитора, на котором петляла запись с камеры наблюдения. Фигура в красно-синем — маска скрывает лицо, костюм облегает тело — ловко орудовала паутиной, обезвреживая грабителей. — Вы это видите, доктор? — тихо спросил Браун. Стелла подошёл ближе, поправил очки и вгляделся в экран. — Наш ускользнувший пациент, — сказал он после паузы. — Тот самый подопытный. Жаль, лица не разглядеть. — Вы уверены, что это он? — Кто же ещё? — Стелла убрал руки за спину. — Такая реакция возможна только после нашей сыворотки. Я отпустил его, когда посчитал эксперимент провальным. Прошло всего два с половиной месяца. Похоже, я ошибся. Браун медленно повернулся к нему. В его глазах зажёгся холодный деловой интерес. — Тогда нам нужно найти его. Вернуть то, что принадлежит компании. Стелла промолчал. Только ещё раз взглянул на экран, на безымянную фигуру в красно-синем, и подумал: «Кто же ты теперь, парень?»

***

К концу августа я уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы не бояться, что мой секрет раскроют. Я знал свои маршруты, знал, где можно спрятаться, а где лучше не появляться. Я научился слушать город и доверять своей интуиции. И когда пришло время заселяться в кампус Колумбийского университета, я был готов к новой жизни. John Jay Hall, комната 1503. Моим соседом оказался парень по имени Ландо Норрис. Он ворвался в мою жизнь так же внезапно, как когда-то в лабораторию ворвался Марк. Слишком громкий, слишком улыбчивый, слишком... живой. Он протянул мне руку для рукопожатия, но я не ответил — просто назвал своё имя. Я не хотел прикасаться к нему. Не хотел чувствовать тепло его ладони. Потому что это могло бы стать привычкой, а привычки — это слабость. — Пиастри? Не твои ли родители были основателями исследовательской корпорации McLaren? Я сжал зубы и отвернулся. Он не знал. Не мог знать. Но от этого имя, произнесённое его губами, звучало как пощёчина. Я не хотел говорить об этом. Никогда. Особенно с человеком, которого вижу впервые. Вечером он попытался снова заговорить, и я ответил — коротко, сухо. Рассказал, что учусь на биологическом. Он улыбнулся — слишком ярко, слишком открыто, — и я почувствовал, как что-то внутри меня начинает таять. Это было опасно. Я не должен был подпускать его близко. Но он был настойчив. Рассказал про чемодан, который отправили в Японию, и я не сдержал смеха. Он был забавным. Искренним. Не таким, как все. — Скажи, если вдруг что-то понадобится, — сказал я, и это было больше, чем я хотел сказать. Потом я ушёл на звонок, а когда вернулся, он уже спал. Это была первая ночь в общежитии. Ландо ещё не знал, что я ухожу по ночам. Поздним вечером, когда Ландо уже спал, я ушёл. Падение, рывок паутины — и я уже лечу между зданий. Ветер свистит в ушах, холодный воздух обжигает щёки через маску. Город внизу мерцает тысячами огней, жёлтые точки такси, красные хвосты машин, неон вывесок. Я люблю этот момент — когда мир остаётся внизу, а ты паришь над ним, почти невидимый. Подключился к частоте полиции. Сигнал не заставил ждать. Вооружённое нападение на премии. Звёзды, сотни гостей, паника. Я рванул к месту, перелетая с крыши на крышу. В переулке меня ждал тайник. Костюм — красно-синие тона, маска с большими линзами, паук на груди. Я надел его за тридцать секунд, а одежду подвесил на паутине под потолком. Место событий гудело. Я приземлился прямо перед входом. Внутри — трое вооружённых, заложники. Но оказалось, что их больше. Первый стоял у входа с автоматом. Второй — возле сцены. Третий шарил по карманам организатора. А четвёртый прятался за колонной у запасного выхода. Я замер на мгновение, просчитывая траекторию. В голове — секундомер. Если ошибусь хоть на секунду, кто-то пострадает. Дальше была только скорость. Паутина выстрелила в потолок, тело рвануло вперёд. Первый даже не понял, что произошло — его руки оказались приклеены к автомату, а сам он — к колонне. Я перекатился, выпустил вторую нить — второй бандит повис вниз головой, беспомощно дрыгая ногами. Третий обернулся на шум и нажал на курок. Пули просвистели мимо — я уже в воздухе, переворот через голову, удар ногой в грудь. Автомат вылетел из рук и упал на пол. Одним движением я опутал его паутиной с ног до плеч. Четвёртый попытался сбежать через служебный выход. Моя сеть накрыла его на полпути — он упал, запутавшись в липких нитях, и больно стукнулся лбом об пол. Всё закончилось меньше чем за минуту. Я освободил заложников и уже собрался уходить, как меня ослепили вспышки. — Паук! Сюда! Кто вы? Откуда? Я промолчал. Маска скрывала моё лицо, но не то, как сильно мне было неловко. Я не привык к такому вниманию. Я вообще ни к какому вниманию не привык. — Без комментариев, — выдавил я. Потом рывок вверх — и я исчез. Ещё час патрулировал улицы. Остановил пару грабителей, помог женщине донести сумки. В голову лезли мысли. Ландо. Я думал о том, как он улыбнулся, о том, как его глаза загораются, когда он рассказывает о своей мечте. О том, как я не хочу, чтобы он узнал правду. Рассвет я встретил на статуе Свободы. Ветер с залива трепал края маски, розовое небо медленно разгоралось над океаном. Сначала алым, потом оранжевым, а потом золотым. Огни города гасли один за другим, просыпался Нью-Йорк. В такие моменты я чувствовал, что не зря надел этот костюм. Что где-то там, высоко на небе, мама и папа видят меня. Вернулся в переулок, забрал одежду, переоделся. Костюм спрятал в тайник. В общежитие проник через окно. Ландо даже не шелохнулся. Всё так же спал, раскинувшись на кровати, одеяло сползло на пол. Я задержал взгляд на его лице на секунду. Просто убедился, что не разбудил. Поправил одеяло, закрыл окно, взял рюкзак. Через час — вводные лекции. В универ нужно к восьми. Я вышел в коридор. День только начинался. Первый день в университете оказался ровно таким, каким я его себе представлял — и одновременно совершенно другим. Кампус гудел, студенты сновали туда-сюда с картами в руках, кто-то громко смеялся, кто-то спорил о расписании. Я чувствовал себя чужаком в этом шумном, ярком мире. После пансионата, после ночных патрулей, после тишины лаборатории — здесь всё было слишком громко. Я нашёл свою первую аудиторию без проблем. Вводная лекция по биомедицинским наукам — профессор с умным лицом и монотонным голосом рассказывал о структуре курса, о том, какие нас ждут открытия и как мы изменим мир. Я делал вид, что слушаю, но на самом деле я уже знал всё, что он говорил. Марк научил меня этому ещё в McLaren. Я смотрел на других студентов — они записывали каждое слово, кивали, задавали вопросы. А я чувствовал себя старше их на целую жизнь. После лекции я направился в лабораторию. Марк Уэббер уже был там — склонился над столом, заваленным пробирками и приборами. На мой вопрос «как дела» ответил коротко, рассеянно. Что-то его беспокоило. Я заметил, что его левая рука дрожит, когда он держит пробирку, и он то и дело смотрит на свой пустой рукав с таким выражением, будто надеется увидеть там руку. — Что это? — спросил я, разглядывая колбы с мутной жидкостью. — Новая сыворотка, — ответил Марк, не поднимая головы. — Это всё изменит. Я задал ещё пару вопросов, но наставник отвечал уклончиво, словно боялся сказать лишнее. Каждый ответ звучал обрывком фразы, взгляд метался от пробирок к окну. Я заметил, как он нервно поправляет пустой рукав, как его пальцы сжимаются и разжимаются, когда он смотрит на террариум в углу. Я перестал расспрашивать. И тут заметил в углу комнаты что-то новое. Террариум. Большой, застеклённый. Внутри медленно ползала огромная ящерица — зелёная с коричневыми пятнами, с мощными лапами и длинным хвостом. Я узнал: амазонский тегу. Крупная, сильная рептилия, способная регенерировать утраченные конечности. — Это для эксперимента? — спросил я, подходя ближе. Ящерица повернула голову и уставилась на меня холодными, немигающими глазами. Марк поднялся из-за стола и встал рядом. Он смотрел на ящерицу с какой-то пугающей одержимостью, словно видел в ней не животное, а ответ на все свои вопросы. — Изучаю. Самый живучий вид среди рептилий. Регенерация тканей, восстановление хрящей. Даже конечности отращивает заново. — Он коснулся стекла дрожащей рукой. — Представь, что было бы, если бы мы могли перенести это на человека. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что-то в голосе наставника было неправильным — слишком напряжённое, слишком одержимое. — Марк... Зачем тебе это? — Всё хорошо, Оскар, — перебил он, возвращаясь к столу. Его голос дрогнул, и я увидел, как он прячет левую руку в карман халата, словно стыдясь её. — Иди отдыхай. Завтра продолжим. Я задержался у выхода. Что-то здесь было не так. Но я кивнул и вышел. Дверь за мной закрылась. Марк постоял несколько секунд, прислушиваясь к шагам в коридоре. Потом медленно повернулся к столу и достал из сейфа маленький пузырёк. — LO4.81, — прошептал он. — ДНК ящера, экстракт тканей тегу. Он поднёс пузырёк к свету. Внутри переливалась густая, янтарная жидкость. — Добавить к сыворотке... и рука вернётся. — Он посмотрел на пустой рукав халата. — Я смогу работать. Смогу держать скальпель. Чего бы это ни стоило. Он подошёл к зеркалу, висящему на стене, и долго смотрел на своё отражение. В его глазах была смесь надежды и отчаяния, и он прошептал в пустоту: — Я больше не хочу быть беспомощным. Никогда.

***

После разговора с Марком, я вернулся в общежитие. Я листал страницы справочников, делал пометки, но мысли разбегались. Перед глазами стоял тот террариум. Ящерица. И взгляд Марка — странный, почти безумный. Я перечитывал одну и ту же строку в пятый раз, когда дверь комнаты открылась и вошёл Ландо. — Привет, Оскар, — сказал он, и в голосе его послышалась тревога. — Я проснулся среди ночи, тебя не было. Всё хорошо? Я поднял на него глаза. Он стоял в дверях, взъерошенный, и смотрел на меня с искренним беспокойством. У меня внутри ёкнуло. Он заметил. Он заметил, что меня не было. — Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё хорошо. Просто выхожу подышать воздухом на улице. В комнате душно. Ландо хмыкнул и прошёл к своей кровати, садясь на край. Он смотрел на меня странно — изучающе, но без подозрения. — А то я уж подумал, что ты тот самый Человек-паук с плакатов, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Ходишь, ловишь преступников, спасаешь мир… У меня внутри всё оборвалось. «Человек-паук». Как же точно он попал в цель. Если Ландо узнает — увидит во мне чудовище. Увидит то, что я пытаюсь скрыть. Мои ночные вылазки, мою паутину, мою маску. Он узнает, что я не просто студент, а тот самый герой с плакатов. И что тогда? Он посмотрит на меня так же, как смотрит на всех остальных? Или испугается? Я молчал. Просто смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Оскар? — голос Ландо стал мягче, осторожнее. — Всё хорошо? Я просто пошутил. Ты чего? Я не мог выдавить из себя ни слова. Я чувствовал, что ещё секунда — и я сорвусь, скажу что-то лишнее. Я резко встал, схватил полотенце, висевшее на спинке стула, и направился к двери ванной. — Я в душ, — сказал я, не оборачиваясь. — Извини. Я закрыл за собой дверь и прислонился к холодной плитке, пытаясь унять дрожь. Вода полилась ледяная, но это не помогало. Я стоял под струями и думал о том, что он почти догадался. Что он видел меня насквозь. И что, если я не буду осторожнее, он узнает всё. И тогда я потеряю его. Я стоял под водой долго, пока не понял, что больше не могу избегать реальности. Я выключил воду, вытерся и вышел. На мне было только полотенце. Капли воды ещё стекали с волос, скатывались по шее, по плечам, оставляя холодные дорожки на разгорячённой коже. Пар тонкой дымкой тянулся следом. И я сразу почувствовал на себе взгляд. Ландо сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел. Не отрываясь. Его глаза прошлись по моим рукам — от пальцев до плеч, задержались на груди, скользнули ниже и резко вернулись к лицу. Он сглотнул. Я заметил, как напряглись его пальцы, вцепившиеся в край одеяла. В его взгляде было что-то странное. Что-то, отчего мне стало одновременно не по себе и... тепло. Как будто я впервые за долгое время был не просто замечен, а по-настоящему увиден. Я быстро натянул футболку, залез под одеяло и отвернулся к стене. — Спокойной ночи, — сказал я, чувствуя, как горят щёки. — Ага, — донеслось с его кровати. Голос звучал сипловато. Я закрыл глаза, но долго не мог уснуть. Чувствовал, что он всё ещё смотрит в мою сторону. Я лежал в темноте, слушая его дыхание, и думал. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. С интересом. С любопытством. С чем-то, что я не умел назвать. И я не знал, что делать с этим ощущением. Я никогда не задумывался о том, чтобы с кем-то быть. После смерти родителей, после всего, что случилось, я похоронил себя в науке, в тренировках, в ночных вылазках. Там не было места для чувств. Для того, чтобы кому-то открыться. Но сейчас, когда я лежал в темноте и знал, что Ландо смотрит на меня, я поймал себя на мысли, что мне это нравится. Странно. Так странно. Этот парень появился в моей жизни всего пару дней назад, а я уже думаю о нём. О том, как он улыбается. О том, как его глаза загораются, когда он рассказывает о своей мечте. О том, как он смотрел на меня только что — смущённо, но заинтересованно. Что, если я позволю себе это? Что, если я попробую? Я всегда считал, что отношения — это слабость. Что меня может отвлечь. Но сейчас, в тишине комнаты, я понял: возможно, это не слабость. Возможно, это то, чего мне всю жизнь не хватало. Кто-то, рядом с кем я могу быть собой. Я закрыл глаза и улыбнулся в темноте. Завтра будет новый день. Может быть, я решусь. Может быть, я подойду к нему. Сделаю первый шаг. Я чувствовал, что что-то начинается. Что-то новое и опасное. И от этого у меня внутри разрасталось тепло. Утро следующего дня. Мы проснулись почти одновременно. — Ты как? — спросил Ландо. — Нормально, — ответил я, не глядя на него. — Предлагаю позавтракать в кофейне у кампуса. Он кивнул. Мы вышли, прошли пару кварталов почти молча. Солнце светило в глаза, ветер трепал волосы. Я украдкой смотрел на Ландо — его профиль, лёгкую улыбку, то, как он щурился от солнца — и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. В кофейне он заказал капучино, я — чёрный кофе. Я смотрел, как он отпивает из чашки, как он рассказывает о книгах, о планах, о Нью-Йорке, и я хотел запомнить это мгновение. Потому что впервые за долгое время я чувствовал, что хочу быть рядом с кем-то. Потом мы разошлись по аудиториям. После полудня, когда я уже привыкал к ритму студенческой жизни, я решил провести дневное патрулирование. Солнце стояло высоко, заливая город жарким светом. Я выбрался на крышу университетского корпуса и на мгновение замер, глядя на раскинувшийся внизу Манхэттен. С этой высоты он казался почти ручным — огни, машины, люди, живущие своей жизнью. Я глубоко вздохнул и привычным движением проверил картриджи на запястьях — паутина на месте, костюм в тайнике через два квартала. Я перепрыгнул на соседнее здание, потом на следующее. Ветер трепал мои обычные волосы — я ещё не надел маску, но уже чувствовал, как внутри просыпается тот самый охотничий инстинкт. Город говорил со мной на своём языке — сирены где-то вдали, гул машин, крики людей. Я прислушивался, выхватывая из этого шума нужные сигналы. И тут я услышал его. Полицейская частота взорвалась тревожными сообщениями. Угон. Крупногабаритный грузовик с медицинским оборудованием вылетел с базы и нёсся в сторону шоссе. Я сорвался с места, перелетая между зданий. В этот раз я не сдерживался — каждый прыжок был точным, каждая нить паутины — идеальной. Мои мышцы работали как отлаженный механизм, город подо мной превратился в размытое пятно. Грузовик я заметил, когда он уже выезжал на мост. Большая фура с логотипом McLaren на борту — ирония судьбы, или, может быть, закономерность. Я рванул вперёд, сокращая расстояние, и приземлился на крышу машины. Металл прогнулся под моим весом, но я уже готовился к манёвру. Водитель заметил меня — я видел, как дёрнулось его зеркало заднего вида. Он выругался что-то неразборчивое и дёрнул руль в сторону. Грузовик заскользил, вылетая на встречную полосу, и я понял, что он целится в автобус, который медленно двигался по соседней полосе. — Да ты с ума сошёл, — прошептал я. Дальше было как в замедленной съёмке. Я выпустил паутину, приклеиваясь к кабине грузовика, пытаясь дотянуться до руля, но было поздно. Машина врезалась в автобус. Скрежет металла, крики, звук разбивающегося стекла. Автобус завалился на бок, заскользил к ограждению и повис над пропастью. Внутри — десятки людей. Я слышал их крики, видел лица, прижатые к стёклам. Мужчина с ребёнком на руках. Пожилая женщина, которая зажмурилась и молилась. Молодой парень, который смотрел на меня с ужасом и надеждой одновременно. Всё остальное произошло за секунды. Я спрыгнул с грузовика, выпустил паутину, обмотал автобус, вцепился в перила моста и начал тянуть. Напряжение было нечеловеческим — я чувствовал, как мышцы горят, как кости скрипят под нагрузкой. Но я не мог остановиться. Не мог позволить им упасть. Паутина натянулась до предела. Я слышал, как скрипят перила, как металл автобуса стонет под тяжестью. Моя маска скрывала моё лицо, но не скрывала усилия — я рычал сквозь зубы, впиваясь пальцами в паутину, и тянул, тянул, пока днище не заскрежетало по асфальту. Автобус встал. Я перевёл дыхание, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Руки дрожали от напряжения, но я не мог позволить себе остановиться. Я подошёл к разбитому окну, заглянул внутрь. Люди смотрели на меня — испуганно, благодарно, с надеждой. — Есть раненые? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Трясущаяся женщина покачала головой. Кто-то сзади выдавил «нет». Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — тот самый огонёк, который зажигался в такие моменты. Я развернулся и исчез, оставив за собой только тишину и удивлённые взгляды. Патрулирование закончилось. Я вернулся в общежитие, переоделся, сел за конспекты. Но перед глазами всё ещё стояла та женщина с молитвой на губах. И мужчина с ребёнком. И молодой парень, который смотрел на меня с надеждой. Я записывал что-то в тетрадь, но мысли мои были далеко. Я думал о том, что этот день был первым днём моей новой жизни. Учёба. Лаборатория. Ландо. И ночные патрули. Всё это было теперь частью меня. Через пару часов вошёл Ландо. Бледный, почти прозрачный, с пустыми глазами. Я вскочил, подошёл, присел перед ним на корточки, накрыл его руку своей. — Ландо? Что случилось? Он выдохнул, долго молчал, потом рассказал об аварии. Я слушал, не перебивая. Внутри меня всё сжималось от осознания — я был там. Я спас его. Я спас его, и он даже не знает об этом. — Ты здесь, — сказал я, когда он замолчал. — Всё закончилось. Он кивнул. Я убрал руку и вздохнул. — Мне нужно в лабораторию. Ландо напрягся, но ничего не сказал. Я вышел. В коридоре сжал кулаки и прошептал: — Я не дам тебе пострадать. Никогда.

***

Лаборатория встретила меня звенящей темнотой сумерек. Дверь была открыта. Внутри ни огонька, только тусклый свет с улицы пробивался сквозь жалюзи. — Марк? — позвал я. Тишина. А потом — голос. Хриплый, чужой: — Оскар... уходи. Я замер. Паучье чутьё взвыло так, что в ушах зазвенело. — Что с тобой? В ответ — треск ткани, звук шагов, разбивающегося стекла. Я шагнул вперёд, но остановился, когда из темноты вылетел стул. Марк метался по комнате. Его одежда трескалась по швам, тело росло, кожа темнела, покрывалась зелёной чешуёй. Пальцы срастались, превращаясь в когтистые лапы. Хвост прорвал рубашку и снёс стопку пробирок. Я смотрел, не веря своим глазам, как человек, которого я знал годами, превращается в монстра. Хруст костей, треск сухожилий, рвущаяся плоть — звуки были такими громкими, что я чувствовал их в зубах. Я отступил к выходу, но не побежал. Человек-ящер поднял голову. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками уставились на меня. Челюсть раскрылась, обнажая ряды острых зубов. — Все люди ничтожны, — прорычал он голосом, в котором почти не осталось Марка. — А ящер неуязвим. Он развернулся, проломил стену и выпрыгнул в окно, разбив раму в щепки. Я бросился следом, но на полпути понял: на мне нет костюма. Обычная одежда, кеды, никакой защиты. Я замер на подоконнике, глядя, как зелёная тень скрывается в ночном городе. — Чёрт, — выдохнул я. Костюм остался в тайнике. А Марк — если это вообще ещё был Марк — исчез. Я вернулся в лабораторию. Разбитые колбы, пустой террариум, осколки стекла на полу. На столе — пузырёк с остатками янтарной жидкости. LO4.81. Я взял его в руку и почувствовал, как внутри закипает злость. На себя. На Марка. На Зака Брауна, с которого всё началось. — Я найду тебя, — сказал я пустой комнате. — И остановлю.

***

Я не стал ждать. Костюм — в тайнике. Я надел его, проверил паутинные картриджи на запястьях — всё работало. Ящер не мог далеко уйти. В своём новом обличье он привлёк бы слишком много внимания на улицах. Канализация — самый очевидный путь для монстра, которого никто не должен видеть. Я спустился под землю. Темнота обступила со всех сторон. Вонь стояла удушающая — смесь гнилой воды, химикатов и сырости. Стены были покрыты склизким налётом, под ногами хлюпала мутная жижа. Я включил ночное зрение и двинулся вперёд, перепрыгивая с платформы на платформу. На одном из путей что-то было. Клочок халата — белый, с оторванным карманом — висел на арматуре. Я узнал ткань: Марк носил такие каждый день. По краям были следы крови и зелёной чешуи. Путь привёл меня к исследовательскому центру McLaren. Вырванные двери, разбитые стёкла, помятые стены — следы ящера читались как открытая книга. Охранные посты пустовали. Сигнализация молчала. Кто-то позаботился о тишине. Я шагнул внутрь. Лаборатория была разгромлена — перевёрнутые столы, разбитые колбы, лужи химикатов на полу. В воздухе пахло озоном и металлом. И тут паучье чутьё взвыло — резко, пронзительно. Я не успел увернуться. Тяжёлое тело обрушилось на меня сбоку, швырнуло через всю лабораторию. Скрежет металла, звон разбитого стекла. Я врезался в стеллаж и рухнул на пол, чувствуя, как рёбра начинают болеть. Ящер вышел из тени. Огромный — почти три метра, покрытый тёмно-зелёной чешуёй, которая мерцала влажным блеском. Пасть раскрыта, хвост бил по полу, оставляя глубокие царапины в бетоне. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели без капли узнавания. — Зря ты пришёл, паук, — прорычал он. Я поднялся. Плечо саднило, костюм порвался в нескольких местах, под тканью проступала свежая кровь. Но я не отступил. — Марк, — сказал я, поднимая руки. — Я знаю, ты там. Борись. — Нет никакого Марка, — прошипел он. — Есть только Ящер. — Ты сам учил меня помогать другим, — не сдавался я. — Ты говорил мне, что сила должна служить тем, кто не может помочь себе. Марк, прошу. Ты не монстр. Ты человек, который хотел вернуть себе руку, потому что боялся быть беспомощным. Я видел это. Я видел тебя. В ответ — рёв и бросок. Но я заметил, как дрогнули его жёлтые глаза на мгновение, прежде чем он ринулся на меня. Я увернулся, выпустил паутину, приклеил его лапу к полу. Но он вырвался, снёс хвостом стойку с пробирками. Схватка была жёсткой. Я уклонялся, бил, приклеивал, но он был слишком быстрым для своего размера. Коготь полоснул по груди — глубокая царапина прорезала костюм, и я взвыл от боли, чувствуя, как горячая кровь растекается по животу. — Люди слабы, — рычал Ящер. — Я создам новый мир. Идеальных существ. Никакой слабости. Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждое утро и видеть, что ты неполноценный. Что ты хуже других. — Я знаю, — выдохнул я, уходя из-под удара. — Я потерял родителей. Я ненавидел себя. Думал, что я недостаточно хорош, чтобы спасти их. Но я нашёл другой путь. И ты можешь. Ящер замер на мгновение. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Этого было достаточно. Я вцепился ему в спину, паутина опутала его плечи, он рухнул на колени. Я ударил ещё раз, целя в голову. Он замер. Глаза закатились. Обмяк, рухнул на разбитый пол лаборатории. Я выдохнул, опускаясь рядом. Костюм превратился в лохмотья, тело горело от боли и усталости. Схватил его за лапу, пытаясь оттащить к выходу, когда в проходе зажёгся свет. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — раздался спокойный, бесстрастный голос. Доктор Стелла стоял, разглядывая разгромленную лабораторию и бесчувственное тело ящера. — Ему нужна помощь, — сказал я, не отпуская Марка. Стелла подошёл ближе, наклонился, заглянул в закатившиеся глаза монстра. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Я не разделяю идей Зака Брауна, — сказал он тихо. — Мне нужна наука. Я могу помочь его понять. Вернуть. — Что нужно делать? — Быстрая диагностика. — Он достал портативный сканер. — Его сознание разделилось: Марк и Ящер борются друг с другом. Стелла убрал прибор и посмотрел на меня. — Я оставлю его здесь. Зак не узнает. — Почему ты помогаешь? — Потому что я учёный, а не убийца и Браун давно перешел все возможные границы. Я посмотрел на Марка, на его чешуйчатое тело, на хвост. Потом кивнул. — Я вернусь, если что-то пойдёт не так. — Я знаю. Я развернулся и шагнул в темноту коридора. Под ногами хрустело битое стекло. Всё тело болело. Костюм висел лохмотьями, под тканью горели свежие раны. Но внутри, где-то глубоко, теплилась надежда. Марка ещё можно спасти.