Безголовый Король

Храм остался позади, и вновь вокруг меня знакомые тоннели. На этот раз иду я с четкой целью. Ею был заросший травой тоннель в той самой гигантской шахте. Тот самый, что пришлось проигнорировать, во время подъема со дна, к Грязьмуту. Тогда я не имел ни малейшего понятия, куда идти. Теперь — имею. Или, по крайней мере, надеюсь, что имею. Как там Квиррел сказал? «Путники Халлоунеста, следуйте буйными зарослями и грибными рощами в самое сердце Королевства. Там исполнятся все желания и откроется истина...» Звучит, конечно, как бредни сумасшедшего. Но этот мир сам по себе весьма бредовый. Так что иду: а куда деваться? Пламя на шее горело ровно, черное в основании, алое на кончиках. Проходя по тому «полуразрушенному мосту», я заметил внизу кое-что. Труп. Один из тех авантюристов, что покинули Грязьмут несколькими часами ранее. Остановившись, оперся рукой о каменные плиты — хлипкие, покрытые мхом и трещинами — и всмотрелся вниз. Фиг его знает, то ли сорвался, то ли сбросила его какая-нибудь тварь местная. Мертвец лежал неестественно, скрюченный, с подогнутыми конечностями, как у сломанной куклы. Вокруг — ни следов крови, ни признаков борьбы. Просто… упал. И все. Может быть, поскользнулся. Может быть, его толкнули. Может быть, он сам прыгнул, решив, что там, внизу, сокровища. Пламя над моей шеей слегка качнулось. Ну... Во всяком случае, что и требовалось доказать. Идиоту — смерть идиота. — Надеюсь, у тебя не было гео, — буркнул я в тишину. — А то Слай расстроится. Путь до шахты много времени не занял. Уже через пару десятков минут впереди показался знакомый переход от тоннеля к краю огромного вертикального колодца, где в воздухе висят платформы, цепляясь за цепи, и где ветер дует вниз с вершины, еще свежий и пахнущий свободой. В этот раз я не стал спускаться к самому дну — остановился на одном из уступов, на полпути вниз, и присмотрелся к противоположной стене. И вот, стою я на краю обрыва, и прикидываю маршрут до того самого тоннеля. Отсюда его видно, и весьма неплохо. Он — светлый, заросший зеленью, зиял на противоположной стене шахты, примерно на три четверти высоты от дна. Тоннель выделялся на фоне серого камня — яркое пятно, окруженное пучками травы и мха, которые свисали вниз, словно чьи-то длинные космы, было бы весьма трудно не заметить. Даже с этого расстояния я видел, что зелень там была яркой, сочной, почти кричащей о жизни среди этой мертвой серости. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы мысленно набросать маршрут. Платформы и цепи, которые использовались для подъема в прошлый раз, теперь должны сработать в обратную сторону. Нужно спуститься на пару уровней, потом перейти по металлическому мостику на соседнюю платформу, затем — еще на одну, там пропрыгать по нескольким платформам над пропастью, а дальше уже рукой подать до ближайшей стены рядом с тем самым проходом. Примерно так. — Делов-то, — сказал я себе. — Просто не падай. Пламя на шее чуть колыхнулось, будто соглашаясь. Первый спуск дался легко. Лестниц на платформу ниже, отсутствовала, но это не проблема. Я просто спрыгнул. Приземление вышло... громким. Платформа была каменной, в металлической раме и висела на металлических же цепях, так что моя тушка ударившаяся в нее вызвала неслабый звон и грохот. Платформа, на которую я спустился, была пуста. Ржавая, с облупившейся краской, она висела на цепях, которые, казалось, держались на честном слове. Прошёлся по ней, проверяя устойчивость. Держалась. Пока что. Мостик, ведущий к следующей платформе, был металлическим, широким — примерно метра полтора — и без перил. — Отлично мостик без перил. Кто-то явно тестирует наличие у меня чувства равновесия. Моя нога осторожно опустилась на него — металл прогнулся под ее весом, но не сломался — и я пошёл вперед, стараясь не смотреть вниз и сосредоточившись на том, чтобы шагать ровно, без лишних движений. Меж платформами бесцельно летали мухи переростки, иногда ударяясь о стены. Совершенно безобидные. Навредить могут только столкнув с платформы, но чтобы такую тушу не заметить, надо быть слепым. И вот, мостик кончился. Я ступил на следующую платформу. Дальше было хуже. Платформы, по которым нужно было прыгать, были разбросаны на разной высоте, как камни в ручье. Некоторые держались на цепях, другие — на толстых металлических прутьях. Между ними — пустота, мухи переростки и ветер. Тяжелый вздох. Разбег. Толчок. Прыжок. Мир качнулся, и я почувствовал, как мое тело разрезает воздух. Платформа, на которую я приземлился, качнулась, цепи жалобно скрипнули, но выдержали. Вперед. Нельзя останавливаться и терять ритм. Разбег. Ещё один прыжок. И ещё. Не считал сколько их. Просто двигался, перелетая с одной шаткой платформы на другую, слушая, как гудит пламя над моей шеей, а цепи скрежещут и стонут, будто живые. Последняя платформа была ближе к стене, чем остальные. Спрыгнув на неё, я ощутил, как она проседает под моим весом. Остановился, глядя вверх. Там, на стене, метрах в трёх надо мной, за резным каменным выступом зиял тот самый проход, заросший зеленью. Стена был гладкой, без скоб. Никаких лестниц, никаких выступов. Только несколько трещин и выбоин, за которые можно было бы зацепиться. — Ну, — сказал я, разминая плечи и проверяя, надёжно ли закреплены клинки на поясе. — Не в первый раз. Руны Паука должно хватить... Взяв разбег, сиганул с платформы прямо на стену, стараясь прыгнуть повыше, даже «двойной прыжок» использовал — воздух на мгновение уплотнился под моими ногами, позволяя оттолкнуться и прыгнуть второй раз — и неистово перебирая руками, рванул вверх. Хватило. Несколько мгновений и моя тушка перекатывается на тот самый выступ. Я не прочь бы какое-то время поваляться на этом каменном выступе и покайфовать от ощущения твердой и прочной опоры подо мной, но увы... Пришлось вставать на ноги и осматриваться. Передо мной был такой же в общем-то тоннель, как и прочие. Но у входа в него весьма плотно росли пышные кусты, зеленая трава и лианы. Пройдя вглубь тоннеля, я вскоре вышел к огромному знаку, или указателю, или стенду с информацией. Фиг знает. Но табличка была весьма большой и вычурной. Да и местной письменностью покрыта была весьма плотно, что было отлично видно в свете стоящего рядом фонаря. Хм... Может Квиррел цитировал именно ее? Пещера, где находилась табличка, была весьма обширной и облагороженной. Те же металлические конструкции, те же колонны и заборчики. И на другом ее конце было видно новое, доселе не встречавшееся мне существо. Оно блокировало своей тушей проход дальше и напоминало формой броненосца, только в его жучиной ипостаси. Или мокрицу переростка, с двумя огромными лапами. Существо с лязгом вытянуло длинную, толстую шею и подняло на меня свою на удивление маленькую голову. И в глазах его виднелось что-то странное. Они слегка светились. Тем же угрожающим, огненно-рыжим светом, которым сияли потроха плевунов. Среагировала моя тушка на голых инстинктах, резко распластавшись по земле. Ком желчи пролетел надо мной и шлёпнулся где-то позади. Камень зашипел, оплавляясь и распространяя запах палёного, смеси кислот и чего-то органического. Перекат в сторону, подъем на ноги, и в два прыжка укрыться за ближайшей колонной. Сердце — или то, что от него осталось — колотилось где-то в груди, а пламя на шее взметнулось алым, выдавая моё состояние. А состояние было весьма... Весьма. — Ну привет, — зло прошипел я, выглядывая из-за укрытия. — Тоже мне, местный стражник. Тварь не ответила. Жук просто стоял в центре прохода, перебирая множеством своих маленьких когтистых лап. Его панцирь, толстый, пластинчатый, казался непробиваемым, как стальная броня, которую не возьмет ни один клинок. Нужно проверить, насколько он быстр. Я вновь высунулся из-за колонны, метнул в него заряд молнии — голубоватый, сухой, трещащий так, что закладывает несуществующие уши. Разряд ударил броненосцу в бок, в ту точку, где панцирь казался чуть тоньше. Тварь даже не дрогнула. Она просто медленно повернулась ко мне, и следующий ком желчи вылетел в мою сторону. Едва успел нырнуть обратно за колонну — кислота обожгла край моего укрытия, оставив на камне глубокий чёрный след. — Понял, — сказал я, отряхивая плечо. — Молния — не вариант. Мысленно перебрал варианты. До этой твари, навскидку — метров десять. Если подбежать слишком близко — он сто пудов свернется в шар и тогда рубить его не будет никакого смысла. Ковырять эту броню можно хоть до морковкина заговенья, один хрен ничего не выйдет. Если же остаться на месте — я буду великолепной мишенью для кислотных плевков. Значит, нужна иная тактика. Необходимо держать дистанцию и использовать магию. Молния не катит, значит всполохи, или удар холодом. Или лимонку кинуть. Лимонки еще не подводили. Или искать уязвимость. Решившись, выхватил из подсумка гранату. Она легла в ладонь тяжело, привычно. Одна из десяти. Жаль тратить на эту тушу, но выбора особо нет. Выдернул чеку, выждал пару секунд, чувствуя, как напряжение скручивает пальцы, и метнул лимонку прямо под ноги жука-броненосца. Грохнул взрыв, отдаваясь эхом от стен пещеры. Осколки камня разлетелись в стороны. Я пригнулся, прикрываясь от летящего мусора. Когда дым рассеялся, броненосец стоял на том же месте. Слегка обгоревший, с несколькими трещинами в панцире, но живой. И разъярённый. Его глаза теперь горели  ярче, а из пасти вырывался низкий, вибрирующий рык. — Ах ты, — Выдохнул я. — Мразь живучая... — Почти сразу мне пришлось, скрываясь за колонной, уклоняться от очередной атаки. Ком желчи попал в колонну довольно близко. Потрогав пальцами край укрытия, сразу же ощутил, насколько камень был горячим. Пахло палёной известью и той мерзкой кислятиной, что осталась после плевка. Если я останусь здесь ещё на пару минут — он просто выплавит мне эту колонну, как свечу. Следующий плевок придёт с другой стороны, потом ещё один, и я окажусь в открытом пространстве без всякой защиты. — Так, — из груди моей вырвалось раздраженное рычание. Я стоял прижимаясь спиной к оплавленной колонне. — Молния — не берёт. Граната — почти не взяла. Удар холодом... Может сработать. Наверное. Он точный. Очень точный. С десяти метров я, конечно, не достану броненосца, и сам он тоже не собирается менять позицию, гад такой. Я выглянул «одним глазком». Жук стоял почти на том же месте, но корпус его чуть развернулся в мою сторону. Он ждал. Скалил пасть,  перебирал своими жвалами и ждал, когда я высунусь. В груди колотилось то, что когда-то было сердцем, а пламя на шее полыхало так, что я сам чувствовал его жар. В голове щелкнуло. Их панцирь — идеальная защита в ближнем бою, но на дистанции, когда он сам атакует, он становится уязвим! Нужно его разозлить. Спровоцировать на плевок и заставить открыться. — Дурачье, — прошипел я, вжимаясь обратно. — Думаешь, я буду, как дебил, сидеть и ждать, пока ты меня достанешь? Глубоко вдохнув, чувствуя, как кисловатый воздух пещеры обжигает лёгкие, я рванул из-за колонны не в сторону, а на него, но не по прямой — дугой, широкой, слепой, закладывая крюк вокруг каменных обломков. Тварь мгновенно среагировала — её шея дёрнулась, и комок желчи пролетел в трёх метрах слева, оставляя на полу шипящую дорожку. Ещё один — и я нырнул за следующую колонну, уже ближе, метрах в семи от неё. Сердце стучало, а в висках пульсировало так, что едва удавалось услышать собственное дыхание. — Давай, давай, — выдохнул я, выглядывая. — Ты ведь хочешь меня плюнуть. Так плюнь, я тут. Жук заворчал, его маленькая голова повернулась в мою сторону. Он начал подниматься на задние лапы, готовясь к новому выстрелу. Его брюхо чуть приподнялось — на пару сантиметров, не больше. Пора. Выскочил из-за колонны, я на секунду замер, нарочито медленно поднимая руку, будто собирался метнуть ещё одну гранату. Клюнул. Его шея дёрнулась вверх, открывая его уязвимое брюхо. Плюнуть броненосец не успел. В его открывшееся, беззащитное брюхо дуарил заряд «удара холодом». Лёд покрыл хитин и плоть тонкой коркой — тварь взревела, пытаясь свернуться, но я не дал ей времени. Следом — всполохи, горячие, плазменные, ударили в замороженное брюхо. Перепад температуры сделал своё дело: хитин лопнул, плоть взорвалась изнутри, и броненосец рухнул, разбрызгивая вокруг осколки панциря и замёрзшей желчи. Я стоял, чуть тяжело дыша — руки ощущали остаточное напряжение от применения магии — глядя на то, что осталось от броненосца. Опаленный, обмороженный, истекающий светящейся гемолимфой труп. Вонь стояла соответствующая — смесь паленого хитина, кислоты и чего-то сладковато-гнилостного, от чего пламя на моей шее сжалось, пытаясь спрятаться от запаха. — Ну и мерзость, — сказал я, отряхивая руки. — Справился. Хотя и потратил гранату. Подошёл к останкам, осторожно перешагивая через лужи желчи. Внутри, среди обломков панциря, что-то блеснуло. Присев на корточки и ковырнул внутренности клинком. Оттуда выкатились небольшой, неправильной формы ракушки — такте же, как те, что я собирал с плевунов. Только крупнее. И темнее. С металлическим отливом, который поблёскивал даже в тусклом свете пещеры. — Гео, — оно блестело, пока я вертел его в пальцах. — Или что-то похожее. Хоть не зря убивал. Но самое важное — плоть этой твари и ее гемолимфа тоже светились. Как и у плевунов. Значит этот свет — точнейший индикатор опасности. По крайней мере, всё указывало на это. Что этот броненосец, что плевуны, целенаправленно пытались меня убить. Сунув находку в подсумок, рядом с остальными ракушками, я поднялся на ноги. В пещере снова стало тихо. Только где-то капала вода, и светлячки в фонарях мерцали, наблюдая за мной своими тусклыми, живыми огоньками. Огляделся. Проход, который блокировал броненосец, теперь был открыт. Он был узким, с низким сводом, и стены его были увиты корнями и лианами. Оттуда тянуло свежестью — настоящей, живой свежестью, в которой чувствовалась влажная земля и зелень. Но кроме того, присутствовал какой-то странный, кислый запах.

***

Зеленый путь, или Путь Скитальца, хотя скорее Зеленая Тропа, ибо передвигаться тут можно было только по мостам и протоптанным тропинкам... Кхм. В общем. Это место сильно отличалось от Забытых Перепутий. Если там мир давил голым камнем, сыростью и эхом собственных шагов, то здесь воздух был другим. Живым. Я чувствовал это каждой клеткой того, что было моим телом. Иногда, сам собой возникает вопрос... А как я вообще умудряюсь ощущать какие-то запахи? И, будь у меня голова, я бы, наверное, с удовольствием втянул ноздрями этот запах — смесь прелой листвы, влажного мха и чего-то кисловато-горького, что сочилось из кислотных озер. Но головы нет, так что просто стою и вслушиваюсь в тишину. Она здесь тоже была иной — не давящей, а шелестящей, наполненной возней мелкой живности и далеким шипением пузырящейся жижи. Это место имело следы цивилизации, но поглощенной природой. И не так, как в темных тоннелях под Грязьмутом, где цивилизация просто гнила и рассыпалась в прах. Здесь она была задушена. Аккуратно, методично, с любовью. Лианы обвивали колонны так, будто те всегда были их опорами. Мох полз по кирпичной кладке не как болезнь, а как одеяло, укутывающее старые кости. Кто бы ни строил эти мосты и арки, он явно не рассчитывал, что его творение станет частью джунглей. Или рассчитывал. Кто их разберет, этих древних. Здесь было относительно свежо. После затхлого, спертого воздуха Перепутий, где каждый вздох отдавал пылью, этот ветерок, гуляющий среди коряг, казался почти роскошью. Почти. Потому что кислота, что плескалась в корнях и под каменными мостами, чуть светилась, создавая весьма сюрреалистичные виды. Как понял, что озера тут не из воды? Да очень просто. Во-первых — вода не шипит и не разбрасывает пену, попутно выделяя пар, когда в нее что-то падает. Я проверил. Бросил камешек, какой-то обломок кирпича. Шипение было таким, будто кто-то плюнул на раскаленную сковородку. Во-вторых, вода не светится и не пузырится без причины. А здесь это было нормой. Светло-зеленое, ядовитое свечение отражалось от влажных сводов, превращая обычные корни в причудливых змей, а тени — в затаившихся хищников. Красиво. И смертоносно. Пузыри поднимались со дна, лопались с тихим, почти ласковым «чпок», и в воздух вздымалось облачко едкого тумана. Подойдя к краю одного из озёр, я осторожно присел на корточки. Жидкость была обманчиво спокойной — гладкой, как зеркало, с едва заметными пузырьками, которые поднимались со дна. Сунув в неё кончик клинка увидел, как металл зашипел, покрылся тонкой дымкой, и на лезвии остался матовый, вытравленный след. — Кислота, — констатировал я, вытирая клинок о траву. — Сильная. Если упаду сюда — даже костей не останется. Что ж, запомним: не падать. Опять... Здесь все поросло лианами, пышным мхом, травой и кустарником. Ноги мои привыкли к холоду камня в Перепутьях, но здесь земля была другой. Упругой, пружинистой, местами влажной. Мох оказался неожиданно мягким, он глушил шаги, и двигался я почти бесшумно. Почти. Потому что босиком — это тебе не в сапогах. Каждый корешок, каждый острый камешек под слоем травы ощущался отчетливо. Приходилось смотреть под ноги, чтобы не напороться на что-то острое или не поскользнуться на мокром мху. А еще здесь пахло… жизнью. И это напрягало больше, чем гниль. И живность местная была под стать окружению. Мелкие жучки, размером с кошку, что таскали на себе толстый покров мха, чтобы сливаться с окружением. Я бы сказал, что они похожи на небольшие, едва ползущие кустики. Смешные. Почти безобидные. Почти. А вот крупные твари, похожие на комаров-переростков, смешными не были. Длинные, тощие тела, прозрачные крылья, которые при движении издавали противный стрекот, и этот хоботок — длинный, острый и гладкий, как игла. Одна такая попыталась проткнуть меня им, когда я проходил мимо. Увернулся. Едва. Матерился так, что если бы у меня была голова, она бы покраснела. А так, лишь заменяющее ее пламя обрело алый оттенок. Тварь настырная — она кружила надо мной еще пару минут, пока я не зашел под низкий каменный свод, куда она не рискнула сунуться. Еще тут периодически встречались какие-то жуки, полностью покрытые бледно-зеленым мхом. Честно говоря, он напоминал бороду. Только головы у них были лысыми, с единственной покрытой тем же мхом антенной. Они медленно бродили туда сюда по земле и камням, и, если бы я не видел, как они ходят, я бы принял их за часть ландшафта. Такие же молчаливые, такие же древние. Видя их, проходил мимо, стараясь не тревожить. Не потому, что боялся. Просто не горел сейчас желанием лезть в драку. Остановившись у одного из мостов, я оперся о каменные перила, покрытые мхом, и посмотрел вниз. Кислотное озеро пузырилось, отражая пробивающийся сверху тусклый свет. Где-то вдалеке слышался перезвон кислотного водопада и пение каких-то птиц-жуков. И странное чувство кольнуло в груди. Не страх. Не голод. А что-то похожее на покой. Я почти забыл, что это такое. В Забытых Перепутьях покой — это смерть. Здесь покой был… обманчив, но все равно приятен. — Красиво, да? — слова эти вырвались у меня сами собой. — Только не расслабляйся, идиот. Здесь тоже есть те, кто захочет тебя сожрать. Или растворить. Или проколоть. Мох глушил шаги, а где-то впереди — я чувствовал это — ждали новые твари, новые углы, и, возможно, кто-то, кто скажет мне, куда идти дальше. Или попытается меня убить...

***

Не знаю, как долго я шел, но все же куда-то я пришел. Время в Халлоунесте — штука хитрая. Кажется, уже обращал на это внимание, но без солнца, без смены дня и ночи, без привычных ориентиров оно текло как патока: вязко, неохотно, и его можно было мерить только собственным дыханием да усталостью в ногах. А ноги у меня, надо признать, уже начали гудеть. Мох — он, конечно, мягкий, но когда под ним прячутся острые камни, а тропинки петляют так, будто их чертил пьяный картограф, босиком ходить — то еще удовольствие. Я даже начал завидовать тем жукам в панцирях. У них хотя бы лапы защищены твердым хитином. Путь мой пролегал меж кислотных озер, сквозь пещерные гроты и редкие колоннады. Озера шипели и пузырились, освещая своды призрачным зеленым светом. Гроты встречались разной величины: в одних можно было развернуться только с трудом, в других потолок уходил в темноту, и я не видел, где он кончается. Редкие колоннады же напоминали о былом величии — когда-то здесь, видимо, были залы, где важные жуки в мантиях обсуждали важные жучиные дела. Теперь от залов остались только эти каменные ребра, обвитые лианами, и легкий ветерок, гуляющий среди них с одиноким, тоскливым свистом. Даже через какой-то склад прошел. Там было множество уже знакомых мне телег из панцирей улитки. Я остановился на минуту, пригляделся. Телеги стояли рядами, как солдаты на смотре, только покрытые мхом и пылью. Некоторые были нагружены чем-то, что когда-то было важным, но теперь превратилось в труху. Даже заглянул под одну — на всякий случай. Вдруг там завалялась какая-нибудь безделушка, которую можно выменять на еду или глоток чего-то согревающего? Увы. Только пыль и воспоминания. И пара пустых панцирей, которые хрустнули под пальцами, когда я проверил их на прочность. — Склад, значит, — пробормотал я в тишину, и голос прозвучал глухо, отражаясь от каменных стен. — Любопытно. Склад — это значит, кто-то здесь жил. Или работал. Или воровал. Или все сразу. Сама собой у меня вырвалась усмешка. Ирония судьбы: когда-то я сам отдавал приказы о создании таких складов. Или, по крайней мере, подписывал бумаги. Теперь же, стою в одном из них, без головы, без королевства, и размышляю о том, что «вечное» величие очень быстро превращается в пыль, если о нем перестать заботиться. Со склада я вышел в огромную вертикальную пещеру. Стен как таковых не было — только пустота, и корни обвивающие обломки платформ, колоссальных колонн или иных строений, и узкий каменный карниз, по которому я плелся, стараясь не смотреть под ноги. Внизу что-то блестело. То ли стекло, то ли снова кислота, то ли просто отражение света от чего-то. Не стал выяснять. Заповедь выживальщика номер один: если не знаешь, что там внизу, не лезь. Там, в этой пещере, я выбрал путь наверх. Потому что наверх всегда ведут лестницы, а лестницы — это чей-то труд, значит, там есть цель. Карабкаясь по выступам, цепляясь за корни, пробивающиеся сквозь камень, перепрыгивал через провалы и пару раз чуть не сорвался, когда под ногой осыпался очередной кусок породы. Но я справился. Опыт — великая вещь. Особенно когда он оплачен кровью и сломанными ребрами. А в следующей такой же пещере — огромной, зияющей, пахнущей сыростью и древностью — я решил спуститься. Почему? Сам не знаю, но путь вниз мне показался более привлекательным. Так что спускался я теперь по узкой тропе, где вилась лестница, вырубленная прямо в скале. Она была скользкой, местами разрушенной, и идти по ней приходилось с осторожностью кота, который впервые видит мокрый пол. Вышел я на крупный выступ из весьма неплохо сохранившегося темного кирпича. Он была ровным, без трещин, без мха. Кто-то здесь прибирался. Или хотя бы не давал природе окончательно пожрать камень. Хорошее место. Почти уютное. Освещал выступ единственный фонарь, на столбе которого висел указатель. Я подошел ближе. Стрелка из кованого железа указывала на проход, обрамленный стеклянными окнами, за которыми что-то угадывалось. Стекло было мутным, пыльным, но через него можно было разглядеть очертания комнаты или зала. На круглом указателе была нарисована морда рогатого жука, похожего на носорога. Мой прищуренный "пылающий глаз" уперся в эту картинку. — Носорог, значит, — сказал я фонарю. — Или это бык? Или вообще какой-то древний символ, который должен напоминать мне о том, что я ничего не понимаю в местной геральдике? Я машинально потер воздух там, где раньше был мой подбородок — выглядит, наверное, довольно нелепо: безголовый тип трет пальцами воздух, а пламя шарахается от них. Но... В конце концов, у каждого бывшего короля есть право на странные привычки. — Ладно, носорог, так носорог, — решил я. — Других вариантов все равно нет. Поправил клинки, чтоб висели поудобнее, проверил, на месте ли фляга — на месте, затянул туже пояс с «лимонками» и двинулся в сторону стеклянных дверей. Фонарь провожал меня теплым беловатым светом, а указатель с рогатым жуком, казалось, насмешливо подмигивал. Или это мне опять показалось. — Посмотрим, что ты там прячешь, рогатый, — пробормотал я, толкая дверь, и шагнул в темноту. Позади остался каменный выступ, фонарь и тишина. Впереди — неизвестность. Как обычно. Но, черт возьми, у меня хотя бы был выбор: идти или не идти. А это в этом мире уже почти победа. Дверь поддалась с противным, долгим скрипом — таким, какой бывает у металла, который не трогали много лет. Я толкнул её плечом, и она пошла внутрь, открывая проход. Металл стонал, как живой, будто его разбудили от долгого сна, и он был совсем не рад гостям. Внутри было светло. Я остановился на пороге, привыкая к неожиданному свету после полумрака пещер. Это было не сумеречно-зеленое свечение кислотных озер, это был теплый, почти уютный белый свет светлячкового фонаря. Шагнул внутрь, и за спиной дверь с глухим стуком закрылась, отсекая звуки пещеры. Пламя на шее вспыхнуло чуть ярче, отбрасывая слабый, мерцающий свет на стены. Стены здесь были все из того же камня. Холодного, гладкого, так же как и везде покрытого мхом. Здесь пахло пылью, влагой и временем. Здесь тоже все заросло лианами, кустами и травой. Просторный зал с высоким сводчатым потолком. В центре зала — скамейка, которую освещал одинокий фонарь. Знакомая металлическая скамья, ничем не примечательная. Вокзал. Или станция. Других слов для этого места не находилось. В глубине — явно часть большого тоннеля, так как пол там был утоплен, а с двух сторон его были огромные, решетчатые металлические ворота. Я подошел ближе, разглядывая их. Решетки были коваными, искусными — каждая завитушка, каждый изгиб металла явно были делом мастера. Между прутьями можно было просунуть руку — с трудом, но можно. За ними виднелись темные продолжения этого тоннеля. Тьма там была густой, почти осязаемой. Однако, ее равномерно разрезал свет все тех же светлячковых фонарей, с определенным интервалом висящих на стенах. И я слышал оттуда звук — слабый, похожий на стон ветра в трубе. Или не ветра. Я прислушался. Нет, ветер. Обычный ветер. Находился я, судя по всему, на платформе. На краю ее стоял еще один фонарь, с очередными стрелками указателями, которые я не понимал. Сама же платформа была ровной, выложенной каменными плитами. Потрескавшимися, заросшими травой и мхом. И на ней не было никаких следов — ни лап, ни копыт, ни чьих-то еще конечностей. Только тонкий слой пыли, который говорил о том, что здесь давно не ходили. Рядом с краем платформы был какой-то странный металлический прибор. Я подошел к нему, наклонился, и принялся разглядывать. Приемное гнездо, рычаг, шестерни у основания железного столба, на котором он был установлен. Выглядел он как нечто среднее между почтовым ящиком и счетной машинкой. Рычаг был в нижнем положении. И никаких тебе табличек или пояснений, нахрен оно нужно. Только тот же символ жука-носорога. Потерев отсутствующий подбородок я вновь задумался. Прибор явно что-то делал. Или делал когда-то. Гнездо явно для чего-то круглого — по размеру подходила бы крупная монета, или местные ракушки, или, может быть, какой-то артефакт. Шестерни были сухими, не заржавевшими. Кто-то заботился об этом механизме. Или он был сделан так хорошо, что ржавчина просто не брала его. — Как думаешь, механизм, — обратился я к прибору. — Ты открываешь ворота? Или спускаешь поезд? Или просто превращаешь любопытных в пыль? Прибор, ясен хрен, молчал. Он просто стоял на своём металлическом столбе, покрытый тонким слоем пыли, и смотрел на меня своими шестерёнками, как безмолвный страж. — Ладно. Будем действовать методом научного тыка. Я вытащил из подсумка несколько ракушек — крупных, с металлическим отливом, которые собрал с броненосца. Они были тёплыми на ощупь, будто ещё хранили остаточное тепло битвы. Повертел одну в пальцах, прикидывая размер. — Похоже, подходит, — пробормотал я, аккуратно вставляя ракушку в гнездо. Она вошла с лёгким, почти беззвучным щелчком. Эту процедуру мне пришлось повторить несколько раз. В общей сложности ушло двенадцать крупных ракушек. Двенадцать, Карл! Грабеж средь бела дня! Несколько мгновений ничего не происходило. Потом внутри прибора что-то глухо стукнуло, шестерни дрогнули, и рычаг резко, с лязгом, поднялся вверх. Коробка с приемным гнездом ухнула куда-то вниз, а вместо нее выскочил витиеватый столб, с прикрепленным к нему колокольчиком. Из глубины механизма донёсся низкий, вибрирующий гул, похожий на гул далёкого органа. Он нарастал, заполняя зал, и я почувствовал, как вибрация проходит сквозь каменный пол, через босые ступни, поднимаясь выше, к самому сердцу. Решётчатые ворота дрогнули. Металл застонал — долго, протяжно, как живое существо, которое кто-то разбудил после векового сна. Потом, с лязгом и скрежетом, ворота резко ушли в землю, открывая проход в освященную фонарями темноту. — Угу.. И что дальше? Позвонить предлагаете? Я с сомнением посмотрел на колокольчик. Потом в огромный зев тоннеля. Что-то не прельщает меня перспектива топать в неизвестность. Ноги и так гудят, спина ноет, а впереди — темнота, которая, судя по звукам, вполне может оказаться чьей-то пастью. С тяжелым вздохом потерев несуществующую переносицу, я взвесил варианты. Вариант первый: игнорировать колокольчик, пойти пешком в неизвестность и, скорее всего, заблудиться там, где даже стены не помнят, когда по ним ступала живая нога. Вариант второй: позвонить и посмотреть, что случится. Худший сценарий — из тоннеля вылезет что-то зубастое и попытается меня сожрать. Лучший — вылезет что-то полезное и, возможно, даже дружелюбное. Шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Я, вроде как, уже привык играть в эту лотерею. — Ладно, — сказал я колокольчику и дернул за веревку. — Ты явно здесь не для красоты. Звоню. Колокольчик зазвонил. Оказался он весьма громким. Эхо его звона разлетелось по тоннелю в обе стороны. Звук метался от стен к стенам, множился, искажался, и мне показалось на мгновение, что где-то в глубине ему ответили. Или это просто мое воображение, разыгравшееся от усталости и голода. Я прислушался. Ти-ши-на. Вновь приходилось ждать не пойми чего. Секунды тянулись, как патока, а я уже начал думать, что звон был просто ритуалом, который ничего не меняет, и что придется мне все-таки топать ногами. Но вдруг из глубин тоннеля раздался топот. Тяжелый, размеренный, уверенный. Топот существа, которое знает, куда и зачем идет. Спустя несколько мгновений из тоннеля выбежал огромный жук. Я аж присвистнул. Мысленно, конечно, но свист получился весьма выразительным. Этот парень был крупнее всего, что мне довелось видеть до сих пор. Он размером своим превосходил тягловую лошадь раза в два, наверное. Шесть мощных, длинных лап стучали по каменному полу, и от каждого шага вибрация пробегала по платформе. Массивное тело, покрытое плотным хитином, блестело в свете фонарей, отливая темной синевой. На его центральном сегменте красовался крупный, но короткий рог, направленный вперед и вверх. Голова жука так же была увенчана рогом. Но в этот раз длинным и узким, загнутым слегка назад. И он смотрел вверх, рассекая воздух, когда жук приближался ко мне. Шерстка на его морде напоминала короткую бороду и длинные старческие усы. Я смотрел на эту морду, и мне почему-то вспомнился старый библиотекарь, который жил в замке, когда ваш покорный еще был королем. Тот тоже носил усы и смотрел на всех с таким видом, будто знает все тайны мира, но не говорит их из вежливости. Жук басовито прорычал и повернул свою голову ко мне. Я замер. Рука сама собой дернулась к клинку, но мне удалось вовремя остановить себя. — Приветствую, незнакомец, — сказал жук, и голос его прокатился по тоннелю, как камень по сухому руслу. В голосе этого существа не было угрозы — только усталость, глубокая, как эти самые туннели, и что-то еще. Что-то, что я не мог определить сразу. Преданность? Скука? Одиночество? — Как давно я не слыхал звона вокзального колокола. Его эхо разлетелось по туннелям и призвало сюда к тебе. За годы я стал слаб да туговат на ход и многое забыл, но звон колокола всегда зовёт меня на вокзал. Он слегка фыркнул, и я почувствовал, как вибрация прошла по каменным плитам, до самых моих костей. Рогач обладал хриплым, низким голосом. В нем чувствовалась усталость — та самая, которая бывает у существ, живущих слишком долго, — но за ней угадывалась глубокая преданность своему делу. Как у старого солдата, который уже не может воевать, но все еще помнит присягу. Я медленно убрал руку с оружия и позволил себе чуть расслабиться. — Приветствую, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты говоришь. Не ожидал... Жук фыркнул снова — на этот раз, кажется, с легкой насмешкой. Его усы дернулись, будто он улыбнулся. Голос его стал чуть теплее. — Мы, рогачи, стары, как эти туннели. Мы видели королей и нищих, героев и трусов. Мы перевозили их всех. И мы говорим. Просто не со всеми. Ты позвонил в колокол. Ты хотел ехать. Значит, ты достоин голоса. Логика была... своеобразной. Но в этом мире своеобразная логика часто имела смысл. — Достойный голоса, — повторил я. — Звучит почти как титул. Это прямо таки прогресс. Жук не ответил на эту колкость — только пошевелил усами, осматриваясь. — Сильно же вокзал изменился с моего последнего визита. Зелёная поросль так разрослась — того и гляди совсем поглотит Он слегка покачал своей головой и посмотрел на меня. — Туннели рогачей уходят далеко в глубины Халлоунеста, — сказал жук, и голос его эхом отразился от стен. — Коль хочешь путешествовать по ним, найди платформу, подобную этой, и позови меня. Я отвезу тебя куда надо. Хм... Куда надо. Звучит так просто. Но в Халлоунесте никогда не бывает просто. За каждым «надо» стоит что-то: или опасность, или тайна, или просто очередная головная боль. Буквальная. У меня головы нет, но чувство это я помнил хорошо. Глядя на эту махину, стоящую передо мной, я ощущал... сомнения. Видел, как его усы подрагивают, как тёмные глаза смотрят на меня без той угрозы, что была у броненосца. Но... Этот Рогач был слишком... правильным. Слишком вежливым. Это нервировало сильнее, чем если бы он сразу раскрыл пасть и попытался меня сожрать. Когда кто-то уж очень по доброму говорит «я помогу», это обычно значит «я хочу, чтобы ты был мне что-то должен». — Значит, ты — своеобразный кэб, — сказал я. — И ты возишь всех, кто звонит в колокол. Даже тех, кто выглядит как безголовый скиталец в оборванном тряпье. Рогач фыркнул — на этот раз, кажется, с лёгкой насмешкой. — Я вожу всех, кто звонит в колокол, — сказал он, и в голосе послышалась та самая старомодная вежливость, которая бывает у существ, привыкших к долгу. — Даже тех, у кого нет головы. Это не моя забота — судить, кто достоин пути. Моя забота — везти. Красиво сказано. Слишком красиво. Моя рука вновь, как бы невзначай, легла на клинок. Если этот рогач дёрнется или его глаза засветятся оранжевым — я буду готов. Может, холодное оружие не пробьёт его броню, но у меня есть ещё пара трюков в рукаве. И лимонки. — Хорошая философия. Многие бы взяли с тебя пример. Рогач чуть склонил голову, разглядывая меня. Его глаза были тёмными, мудрыми, без того оранжевого свечения, которое я уже научился опасаться. Он, кажется, был чист. И это почему-то успокаивало. — Я могу отвезти тебя к поверхности, безголовый. — сказал он, и голос его стал чуть тише, будто он готовился слушать. — Помнится, раньше там был шумный городок. Когда-то он полнился путешественниками, теперь же... Там намного тише. Слова его заставили меня задуматься. Речь явно о Грязьмуте. Ну а какой еще городок может быть тихим, и близким к поверхности? Кхм... Теоретически. Я эту самую поверхность еще ни разу не видел. В Грязьмут мне нужно было вернуться — как минимум ради отдыха. И в то же время я понимал: если он не врет, этот Рогач, его туннели, его вокзалы — это ключ к чему-то большему. К тому, как быстро перемещаться по этому проклятому королевству. К тому, чтобы не тратить дни на блуждания по кислотным озёрам, гротам и пещерам. Только вокзалы эти еще найти надо, потому как ставлю башку на отсечение — они тоже все закрыты! — Грязьмут, — сказал я наконец. — Мне нужно в Грязьмут. Рогач качнул головой — медленно, с достоинством. — Грязьмут, значит. Давно я там не был. Надеюсь, старый город ещё помнит звон колоколов... Он замолчал на мгновение. — Садись, — сказал он наконец, кивая на свою широкую, покрытую бронёй спину. — Дорога недолгая, но лучше тебе сидеть, чем стоять. Эти старые суставы не любят резких движений. Меня еще одолевали сомнения. Каждая клетка моего тела, или то, что от них осталось, кричала о том, что я совершаю ошибку.  И все же, ещё раз посмотрев на его глаза, ещё раз проверив, не зажглось ли в них то самое оранжевое свечение, и, не увидев угрозы, я подошёл ближе. Коснулся его брони ладонью. Она была тёплой — такой, как камень под солнцем, но здесь, под землёй, этому теплу неоткуда было взяться. Если только он сам не был живым источником тепла. Сжав пальцами край панциря, я влез к нему на спину и сел, поудобнее устраиваясь в кресле седла. — Держись, — сказал Рогач, и я ощутил, как его тело — мощное, древнее, полное скрытой силы — дрогнуло, готовясь к движению. У меня вырвалась усмешка. Надо же... Обо мне заботятся. — Если я упаду, у меня даже нет головы, чтобы жалеть. Рогач издал низкий, вибрирующий звук — похоже на старый смех. — И все ж я буду везти тебя осторожно.