Ледяная блокада Бакуго

Шото Тодороки обладал талантом смотреть на вещи так, будто они были экспонатами в музее, к которым запрещено прикасаться, но очень хочется поджечь. В данный момент экспонатом номер один был Кацуки Бакуго, который орал на Мидорию с такой интенсивностью, что у кактуса на подоконнике в учительской, должно быть, завяли иголки. Шото стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и методично, с холодным спокойствием эксперта, анализировал ситуацию. В его голове выстроилась логическая цепочка, столь же безупречная, сколь и катастрофически неверная. Бакуго всегда орал на Деку. Но сегодня он орал на него как-то… по-особенному. С оттенком личного оскорбления, граничащего с болезненной привязанностью. Вот он снова ткнул его пальцем в грудь. Деку, разумеется, покраснел, забормотал что-то оправдывающееся и опустил взгляд. «Классика жанра», — подумал Тодороки, ощущая, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, медленно закипает ледяной чай. Аналитический склад ума Шото работал без сбоев. Если Бакуго тратит столько энергии на взаимодействие с конкретным человеком, значит, этот человек ему небезразличен. А если Бакуго при этом не взрывает собеседника к чертовой матери, а лишь угрожает этим — значит, это любовь. Наверняка они уже встречаются. Возможно, даже тайно обмениваются записками с признаниями, написанными взрывоопасными чернилами. Тодороки перевел взгляд на свои руки. Он бы никогда не позволил себе подобного хаоса. Он бы просто купил Бакуго качественный шампунь или спас его из лап злодеев, не дожидаясь благодарности, просто чтобы видеть, как тот раздраженно фыркает. Но Бакуго предпочитал драму, взрывы и нервные срывы Мидории. Ревность — чувство, которое Тодороки считал излишним, почти вульгарным, — внезапно кольнула его под ребрами, как острый осколок льда. Он не подошел. Он даже не шелохнулся. Вместо этого он поправил воротник формы, решив, что если судьбе угодно, чтобы он страдал молча, наблюдая за этим «бакудеку-цирком», он сделает это с грацией человека, которому абсолютно плевать, даже если на самом деле он готов сжечь половину Японии, лишь бы Бакуго перестал смотреть на Деку с такой… страстной яростью. «Пусть они будут счастливы», — подумал Шото, чувствуя, как внутри него рождается новая порция ледяного сарказма. — «В конце концов, кто я такой, чтобы мешать двум идиотам портить друг другу жизнь в комфортных условиях взаимной одержимости?» Он развернулся и пошел прочь по коридору, оставив позади себя эхо криков Кацуки и тихое, примирительное бормотание Изуку. В его мире все было логично, упорядоченно и ужасно больно. И это его вполне устраивало. Пока что. Вернувшись в свою комнату, Шото не стал включать свет. Полумрак подходил его внутреннему состоянию гораздо лучше, чем яркие лампы общежития. Он опустился на край кровати, глядя в одну точку на стене, и позволил маске невозмутимости медленно сползти на пол. В тишине комнаты его мысли, до этого момента выстроенные в стройные логические ряды, превратились в бурлящий котел с не самой приятной консистенцией. Почему? Это был вопрос, который он задавал себе каждый раз, когда Бакуго проходил мимо, даже не удостаивая его взглядом, направленным куда угодно — на стену, на пол, на чертов потолок, — лишь бы не на Шото. Тодороки расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как внутри закипает глухая, почти детская злость. Не та ярость, что плавит сталь, а липкая, раздражающая обида, от которой хотелось пробить стену ледяным шипом. Он ведь был нормальным. Он был спокойным, предсказуемым, черт возьми, он был даже достаточно сильным, чтобы выдержать любой взрыв Бакуго, не моргнув глазом. Но Бакуго не нужны были его спокойствие и предсказуемость. Шото сжал кулаки так, что побелели костяшки. Конечно. Все дело в Деку. Это было так очевидно, что даже тошно. Бакуго — это хаос, запертый в оболочке человека, неуправляемая стихия, которой нужен кто-то, кто будет не просто «понимать», а кто будет готов поглощать его взрывы, не разваливаясь на части. Мидория был именно таким. Этот всепрощающий, бесконечно терпеливый придурок, который смотрел на агрессию Бакуго как на милое недоразумение, как на каприз погоды. Изуку умел перенаправлять этот яростный поток в конструктивное русло, превращая крики в тактические советы, а угрозы — в тренировочные спарринги. Бакуго тянуло к нему, как магнитом к куску железа. А Шото? Шото был для него чем-то вроде мебели. Функциональной, симпатичной, но абсолютно неодушевленной. — Идиот, — прошипел Тодороки в пустоту, адресуя это слово то ли себе, то ли Бакуго, то ли всему мирозданию в целом. Он встал и подошел к окну. В соседнем блоке мелькнул силуэт. Шото замер. Ему показалось, что это Бакуго. Он вгляделся в темноту, чувствуя, как сердце предательски дернулось. Если бы он был таким, как Мидория — суетливым, искренним, до жути правильным — может, тогда Бакуго хоть раз посмотрел бы на него так, как смотрит на своего «заклятого друга»? Нет, это было смешно. Шото представил, как он пытается «переправить агрессию» Бакуго, и непроизвольно фыркнул. Он не умел быть жилеткой для слез или громоотводом для чужих нервных срывов. Он умел быть рядом, но Бакуго, видимо, предпочитал, чтобы рядом был кто-то, кого можно бесконечно дергать за ниточки. Шото отошел от окна, чувствуя себя униженным собственными фантазиями. Он снова поправил воображаемый галстук, выпрямил спину и решил, что если Бакуго нужен психоаналитик с комплексом героя, то он, Шото, не будет этим человеком. Хотя, кого он обманывал? Он бы стал им прямо сейчас, если бы только Кацуки соизволил хотя бы один раз посмотреть на него не как на предмет интерьера, а как на человека, который готов сжечь ради него весь этот проклятый мир. Пересдача на временную лицензию стала для Шото настоящим уроком по выживанию в условиях тотального игнорирования. Он надеялся — самую малость, почти неосознанно — что общая цель, этот вынужденный союз на полигоне, как-то сблизит их. Что Бакуго, будучи Бакуго, хотя бы обматерит его за медлительность или неверный маневр. Но Кацуки будто надел шоры. На пересдаче Бакуго был сгустком чистого, рафинированного концентрированного гнева. Он носился по площадке, раздавая указания всем, кроме Шото. Тодороки буквально стоял рядом, прикрывая его левым флангом, исполняя роль живого щита, но Кацуки словно смотрел сквозь него, как через оконное стекло. Когда они получили лицензии, Бакуго даже не удостоил его кивком. Он просто развернулся и ушел, оставив Шото стоять посреди пыльного полигона с ощущением, что его только что официально признали «невидимым». А потом случилась стажировка. В агентстве Старателя. Втроем. Тодороки ожидал многого: лекций отца, тяжелых патрулей, напряжения. Но он не был готов к тому, что окажется третьим лишним в собственном доме. Старатель, поглощенный идеей «воспитания лучших кадров», гонял их по городу, но динамика была удручающей. Они стояли на крыше, наблюдая за ночным Мусутафу. Шото стоял чуть поодаль, чувствуя себя лишним элементом в уравнении, где переменные были расставлены без его участия. Бакуго и Мидория снова обсуждали тактику. Это было не просто обсуждение — это была слаженная симфония их общей истории. Мидория, с его вечной готовностью анализировать каждое движение, и Бакуго, который, несмотря на все свои вопли, слушал его — действительно слушал, — впитывая информацию, чтобы тут же использовать ее в бою. Шото наблюдал, как Бакуго резко повернулся к Деку, что-то рявкнул, на что тот ответил спокойной, обезоруживающей улыбкой. В этот момент детская обида, та самая, колючая и противная, проросла в груди Шото пышным цветом. Это было даже не ревностью в привычном понимании, а каким-то глупым, почти детским чувством несправедливости. Почему он не может быть так же понят? Почему, чтобы заслужить внимание Бакуго, нужно либо обладать такой же нелепой добротой, как у Мидории, либо быть настолько бесячим, чтобы Кацуки просто не мог тебя игнорировать? — Ты как, Тодороки? — голос отца вырвал его из раздумий. Старатель смотрел на него с каким-то странным подозрением, но Шото лишь сухо кивнул. — В норме. Он перевел взгляд обратно на Бакуго. Тот сейчас поправлял перчатку, и на долю секунды его взгляд скользнул по плечу Шото, даже не зацепившись за лицо. Пустое место. Для Кацуки он был просто еще одной боевой единицей, еще одной ледяной стеной, которую можно использовать, чтобы пробить проход. Шото стиснул зубы. Холод, который он всегда держал под контролем, вдруг неприятно потянулся к пальцам. Ему хотелось не то подойти и дернуть Бакуго за плечо, чтобы тот наконец посмотрел в глаза, не то просто развернуться и уйти, оставив их разбираться с преступниками самостоятельно. «Они работают как один механизм», — с горечью подумал Шото, глядя на то, как Бакуго и Мидория, даже не глядя друг на друга, синхронно среагировали на шум внизу. — «А я здесь только для того, чтобы подсвечивать им путь, пока они не замечают, что я вообще стою рядом». Это было унизительно. Это было невыносимо. И хуже всего было то, что он не мог даже высказать это вслух, потому что в мире, где Бакуго был одержим победой, чувства Тодороки были лишь помехой на радиочастотах. Вечер в агентстве Старателя тянулся, как густой кисель. После смены, когда они, измотанные до предела, сидели в общей гостиной, Шото снова оказался заложником своей наблюдательности. Он сидел в глубоком кресле, притворяясь, что изучает отчет о происшествии, хотя строчки прыгали перед глазами. В паре метров от него Изуку что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а Бакуго, прислонившись к стене, не сводил с него своих хищных, ярко-красных глаз. И снова — этот взгляд. В нем не было нежности в классическом понимании, о нет. Это было нечто гораздо более глубокое и пугающее: узнавание. Безошибочное, вшитое в подкорку знание того, как человек напротив дышит, как он нервничает, как он меняется перед тем, как совершить глупость. И тут Шото настигло озарение, которое ударило его под дых сильнее, чем любой удар отца. Они ведь были вместе всегда. С пеленок. Ободранные коленки, общие секреты, первая кровь, первые амбиции — всё это они делили задолго до того, как Шото вообще появился в их поле зрения. Они были двумя половинами одного безумного, хаотичного целого. Бакуго не просто «любил» Мидорию — он был продолжением его существования, а Мидория был единственным, кто давал этому вулкану под названием Кацуки точку опоры в реальности. От этой мысли к горлу подступил тошнотворный ком. Шото почувствовал себя не просто третьим лишним, а случайным прохожим, который по ошибке забрел на чужую свадьбу и пытается найти там свое место. Какой смысл бороться за внимание того, чье сердце уже давно было прописано по другому адресу с самого момента рождения? «Судьба», — подумал он с горькой усмешкой, почти физически ощущая, как его собственное ледяное спокойствие дает трещину. — «Они — это константа. А я? Я просто проходящий мимо фронт низкого давления, который они даже не заметят, когда он рассеется». Тошнота усилилась. Шото закрыл папку с отчетом с таким звуком, будто переломил кому-то хребет. Бакуго даже не дернулся, продолжая слушать бормотание Деку. Даже сейчас, в момент тишины, они были заняты друг другом, словно невидимая нить натягивалась между ними, не оставляя пространства для кого-то третьего. Шото поднялся, чувствуя, как внутри закипает не столько ревность, сколько холодное, безразличное презрение к самому себе. Он так долго выстраивал логические цепочки, надеясь найти лазейку, шанс, крошечную трещину в их броне, чтобы протиснуться туда. Но никакой трещины не было. Там был монолит. Он прошел мимо них, даже не взглянув в их сторону. Бакуго проводил его спину равнодушным, почти сонным взглядом, в котором не было ни интереса, ни злости — только пустота, отведенная незначительным объектам. Шото ушел в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что по коридору разнеслось эхо. Он осел на пол, прижавшись спиной к холодной поверхности дерева. В голове пульсировала одна единственная мысль: если они были созданы друг для друга с пеленок, то всё это время он просто занимался мазохизмом, пытаясь дотянуться до солнца, которое светило только на одного человека. И от этой осознанной безнадежности становилось так тошно, что хотелось не просто сжечь всё вокруг, а стереть себя из этой реальности, чтобы больше не чувствовать, как медленно и мучительно гниет внутри эта глупая, безответная влюбленность. Шото решил, что с него хватит. Быть невидимым — это одно, но быть невидимым, активно стараясь привлечь внимание, — это уже диагноз, который он себе ставить не собирался. Он официально объявил внутреннюю «эвакуацию»: перестал подсаживаться ближе в столовой, перестал невзначай оказываться рядом на тренировках и окончательно завязал с попытками перехватить взгляд Кацуки в коридорах. Он превратился в идеальную статую, в холодный, отстраненный объект, который существует где-то на периферии, не мешая основному действию. Но предательская природа человеческой натуры имела свои планы на этот счет. Глаза Шото жили своей жизнью, существуя отдельно от его рационального желания вычеркнуть Бакуго из системы координат. Это было похоже на навязчивый тик или неизлечимую болезнь: взгляд всё равно притягивался к Бакуго, как железная опилка к мощному магниту. В столовой, когда Шото жевал свой безвкусный обед, его периферийное зрение работало с точностью радара. Он видел, как Бакуго с грохотом ставит поднос, как ерошит свои колючие волосы, как кривится от остроты соуса. Шото делал глоток чая, глядя прямо перед собой, но каждая клеточка его тела чувствовала присутствие Кацуки в паре метров справа. Это было мучительно — знать, что Бакуго сейчас, вероятно, снова ввязывается в словесную перепалку с Мидорией, и при этом даже не повернуть головы. На уроках истории было еще хуже. Шото смотрел на доску, записывал лекцию, но его сознание постоянно фиксировало положение Бакуго в классе. Вот он потянулся, вот зевнул, вот с раздражением откинул прядь со лба. Тодороки знал каждый вдох Кацуки, каждую смену его настроения по едва уловимым движениям плеч, хотя присягнул бы на чем угодно, что ему плевать. В гостиной общежития это стало почти искусством. Шото сидел в углу с книгой, не читая ни строчки, и слушал. В гуле голосов он безошибочно вычленял хриплый, надрывный бас Бакуго. Он знал, когда Кацуки смеется — коротким, резким, почти злым смешком, — и когда он в ярости. Однажды вечером, когда Бакуго в очередной раз вскочил с дивана, чтобы доказать Мидории, что тот «недостоин быть даже подстилкой для его ботинок», Шото не выдержал и на долю секунды поднял глаза. Он успел поймать момент: Бакуго стоял, выпятив грудь, с этим своим вечно взвинченным выражением лица, и смотрел на Деку так, будто тот — единственный человек в мире, заслуживающий его внимания. Шото снова уткнулся в книгу. Внутри всё сжалось в тугой узел. Он чувствовал себя маньяком, который следит за жертвой, но жертва даже не подозревала о его существовании, потому что была слишком занята другим «охотником». Это было унизительно, постыдно и до безобразия романтично. — Ну и черт с вами, — прошептал Шото себе под нос, переворачивая пустую страницу. Он продолжал наблюдать. Он был свидетелем их бесконечной, шумной и такой очевидно «предначертанной» драмы. И чем больше он смотрел, тем отчетливее понимал: он не просто ревнует. Он коллекционирует эти моменты, как болезненные артефакты, вкладывая в них свои несбывшиеся надежды, чтобы потом, в тишине комнаты, чувствовать себя еще более одиноким. Шото не подходил. Он не вмешивался. Он просто был там — тенью, которая влюбилась в огонь, зная, что если подойдет ближе, то сгорит дотла, а если останется в стороне — замерзнет от собственного безразличия. Интересно, заметил бы Бакуго хоть раз, что этот «ледяной принц» из класса 1-А смотрит на него не с привычным спокойствием, а с тем самым тихим, разъедающим отчаянием, которое бывает только у тех, кто осознал, что их место в чужой жизни — это пустота? Стадия «принятия и дистанцирования» продержалась ровно до тех пор, пока Шото не осознал, что его наблюдение превратилось в форму хронического мазохизма. Чем больше он смотрел, тем меньше смысла видел в собственном прогрессе. Если раньше он пытался быть «нормальным» — шутил с Киришимой, поддерживал беседы в столовой, даже позволял себе скупые улыбки, — то теперь всё это казалось ему чудовищной тратой ресурсов. Зачем быть общительным, если ты всё равно не тот, кто нужен Бакуго? Словно переключатель щелкнули в обратную сторону. Шото начал стремительно «откатываться». Он перестал поддерживать разговоры, его ответы сократились до коротких «ясно», «понятно» или простого кивка, а взгляд вновь стал тем самым — отсутствующим, остекленевшим, как в первые дни после поступления в Юэй, когда он был одержим только отрицанием собственного отца. В классе 1-А это заметили почти сразу. — Тодороки, ты чего опять в раковину залез? — как-то раз спросил Киришима, когда Шото в очередной раз проигнорировал коллективный поход за фастфудом. — Ты же вроде начал оттаивать, а теперь опять смотришь на всех так, будто мы тут все — неприятные помехи в твоем расписании. Шото лишь молча прошел мимо, даже не удосужившись оправдаться. Его левая сторона казалась ему сейчас обузой, а правая — идеальным инструментом, чтобы заморозить любую попытку «дружеского участия». — Да он просто не высыпается, — махнул рукой Каминари, наблюдая за удаляющейся фигурой Тодороки. — Видели же, какие у него круги под глазами? Наверняка снова тренируется по ночам, чтобы догнать Старателя или еще какую дурь придумал. Парень буквально живет в режиме «автопилот». Идея про недосып прижилась мгновенно. Она была удобной, логичной и, что важнее всего, позволяла окружающим не лезть в его голову с неудобными вопросами. Шото это устраивало. Ему было проще быть «уставшим гением», чем признаться, что он тратит все свои силы не на тренировки, а на то, чтобы не сойти с ума, анализируя каждое слово, которое Бакуго бросает Мидории. Он стал призраком в собственном классе. Он снова сидел за партой, уставившись в окно, снова держался особняком, снова выстроил ледяную стену, которую в этот раз было пробить гораздо сложнее, потому что внутри него уже не было того огня, который требовал тепла. Бакуго, разумеется, не заметил перемены. Или сделал вид, что не заметил — что для Шото было еще хуже. Он по-прежнему орал на Деку, по-прежнему жестикулировал так, будто собирался снести пол-Японии, и по-прежнему существовал в своей шумной, яркой вселенной, где для Шото не было даже крошечного уголка. Тодороки сидел в заднем ряду, подпирая голову рукой. Он наблюдал за затылком Бакуго — за тем, как дергается светлая прядь, когда тот резко поворачивает голову, чтобы снова съязвить Мидории. Он чувствовал, как внутри медленно замерзает что-то очень хрупкое. «Недосып», — подумал Шото, когда Айзава спросил его, почему он не участвует в дискуссии. — «Да. Конечно. Я просто очень, очень хочу спать. Настолько, что эта реальность кажется мне сном, в котором я забыл выучить сценарий». Он был в миллиметре от того, чтобы просто перестать чувствовать вовсе. И это пугало его куда больше, чем любая вероятность того, что его раскроют. Тренировочный полигон «Бета» встретил их тишиной, которая для Шото была сродни пытке. Группа рассредоточилась, но, по закону подлости, он снова оказался в «свите» Бакуго и Мидории. Те, как всегда, не обращали на него никакого внимания, обсуждая траектории ударов с какой-то пугающей, почти интимной слаженностью. Шото стоял, скрестив руки на груди, и привычно «выключил» эмоции, превращаясь в ледяное изваяние. Он просто ждал команды к началу, глядя куда-то в сторону горизонта. — Тодороки-кун? Голос Мидории прозвучал как гром среди ясного неба. Шото вздрогнул, хотя ни один мускул на его лице не дрогнул. Он медленно повернул голову. Изуку стоял рядом, скрестив руки, и смотрел на него с тем самым выражением обеспокоенной доброты, от которой у Шото всегда сводило скулы. — Ты в последнее время… ну, сам не свой, — Мидория почесал затылок, неловко улыбаясь. — Все говорят, что ты просто не высыпаешься, но… ты выглядишь так, будто перегорел. Тебе помочь с чем-нибудь? Или, может, хочешь обсудить тренировочный план? Бакуго, который до этого момента был занят тем, что яростно поправлял наручи, замер. Он не обернулся, но его плечи напряглись, а спина стала похожа на взведенную пружину. Он молчал, но это молчание было громче любого крика. Для Шото этот вопрос стал последней каплей. Худшее, что можно сделать человеку, который старательно выстраивает вокруг себя стену из льда, — это постучать в неё с искренним сочувствием. Мидория, в своей слепой, раздражающей святости, не понимал одного: он был последним человеком, от которого Шото хотел слышать вопросы о своем состоянии. Потому что именно Мидория был причиной, по которой Шото вообще требовалось «состояние» получше. Взгляд Шото стал ледяным, прозрачным, как айсберг. Он посмотрел на Изуку сверху вниз, чувствуя, как внутри закипает не ярость, а что-то холодное и острое. — Со мной всё в порядке, Мидория, — голос Шото прозвучал сухо, как треск ломающегося льда. — Займись своими делами. Или своей напарницей, — он бросил короткий, полный презрения взгляд на Бакуго, который всё еще стоял к ним спиной. — У тебя их, кажется, предостаточно. Мидория явно опешил, его лицо вытянулось от удивления. Он явно не ожидал такой резкости. — Я просто… я просто хотел как лучше, — пробормотал Изуку, отступая на шаг. Бакуго наконец развернулся. Его лицо было искажено привычной гримасой ярости, но глаза… глаза на секунду задержались на Шото. В этом взгляде не было сочувствия, лишь привычное раздражение, смешанное с непониманием того, почему «этот половинчатый ублюдок» вдруг решил подать голос. — Чего ты там разнюнился, Деку?! — рявкнул Бакуго, перехватывая инициативу. — Если этот придурок хочет ходить с кислой миной, пусть ходит! Нам тренироваться надо, а не сопли жевать! Для Шото это было хуже, чем полное игнорирование. Его только что «списали». Бакуго защитил Мидорию, выставив Шото занудой, который портит тренировочный процесс. Изуку выглядел как побитый щенок, Бакуго — как его верный защитник, а Шото… Шото почувствовал себя лишним, глупым и, что самое паршивое, невероятно жалким в своем стремлении быть замеченным. Он отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. — Приступаем, — бросил он, выпуская ледяной поток из правой руки просто чтобы хоть чем-то занять пространство между собой и этими двумя. Он не хотел, чтобы его жалели. Он хотел, чтобы Бакуго хотя бы один раз посмотрел на него без этого раздражения, которое было для Кацуки привычной реакцией на всё, что не было Мидорией. Шото полностью ушел в себя. Он превратился в холодную, отстраненную тень, которая передвигалась по академии строго по маршруту «комната — аудитория — полигон». Он заполнил свое расписание до отказа, доводя себя до физического изнеможения, лишь бы к вечеру падать на кровать с единственной мыслью о сне, а не о том, кто сейчас стоит рядом с Бакуго в гостиной. Он добровольно брал на себя самые изматывающие дежурства, дополнительные тренировки у Айзавы и бесконечные перечитывания скучнейших теоретических сводок по лицензированию. Он стал машиной. Эффективной, молчаливой, безупречной — и абсолютно пустой. Но даже в этом ледяном коконе, который он выстроил вокруг своего сердца, мысль о том, что именно его гложет, просачивалась сквозь любую защиту. Ревность. Это чувство казалось ему не просто недостойным — оно казалось чем-то грязным, мелким и до ужаса унизительным. Он мог смириться с осознанием того, что он гей. Принять этот факт было нетрудно: он просто посмотрел на вещи как есть, проанализировал свои симпатии и поставил галочку напротив правды. Это была логика. Это была жизнь. Но ревность к Мидории? Это было нечто иное. Это было отравление. Она разъедала его изнутри, лишая сна и спокойствия, заставляя чувствовать себя обиженным мальчишкой, который стоит у забора и смотрит, как другие играют в игру, в которую его не позвали. Осознание того, что он, Тодороки Шото, человек, привыкший к боли и одиночеству, может так болезненно зависеть от внимания другого парня — это было невыносимо. Это осознание давило тяжелее, чем любые тренировки. Оно было позорным клеймом. Шото смотрел в зеркало, видя свои разные глаза, и ненавидел себя за то, что в глубине радужки одного из них всегда, всегда пряталась надежда увидеть в отражении Бакуго. Однажды ночью, не в силах заснуть, он стоял у окна. Внизу, на общей площадке, Бакуго и Мидория снова что-то обсуждали, освещенные тусклым светом фонарей. Бакуго что-то активно доказывал, вскинув руку, а Мидория, склонив голову, слушал его с той самой полуулыбкой, от которой у Шото внутри всё сводило от тошноты. Шото не ревновал их к их достижениям. Он ревновал к тому, что они видят друг друга. Что Бакуго позволяет Мидории быть рядом, позволяет ему видеть свою ярость, свою слабость, свои амбиции. — Какой же ты идиот, — прошептал Шото, глядя на свое отражение в темном стекле. Он не имел в виду Бакуго. Он говорил себе. Он понял, что если продолжит так жить, то в конце концов просто рассыплется на тысячи ледяных осколков. Он решил, что единственный путь к спасению — это полная ампутация чувств. Если нельзя вырвать любовь, нужно выжечь место, где она живет. Он плотнее задернул шторы, отрезая себя от вида, который причинял ему физическую боль. Он сел за стол и взял учебник, даже не понимая, какая это дисциплина. Лишь бы буквы расплывались перед глазами. Лишь бы не думать. Но в глубине сознания, под слоями ледяного безразличия, змеилась одна простая истина: он не может просто взять и перестать чувствовать, пока Бакуго ходит по этой же земле, дышит тем же воздухом и продолжает оставаться центром его личной, персональной катастрофы. Столовая Юэй гудела, как растревоженный улей. Запах карри, шум голосов и лязг подносов создавали тот самый фон, в котором Шото надеялся окончательно раствориться. Он сидел в самом дальнем углу, уткнувшись в тарелку с таким видом, будто пытался прожевать саму суть мироздания. Его ледяная броня была безупречна: холодный взгляд, каменное лицо и тотальное игнорирование окружающего мира. Именно поэтому он не услышал, как к их столу подошли. Но он почувствовал, как воздух вокруг внезапно стал горячим, пропитанным запахом жженого сахара и нитроглицерина. — Эй, Половинчатый! — резкий, как выстрел, голос Бакуго заставил Шото едва заметно сжать палочки. — Ты чего сидишь тут с такой кислой миной, будто труп Старателя проглотил и теперь пытаешься его переварить? Вокруг стола мгновенно стало тише. Кто-то из одноклассников прыснул, кто-то замер с ложкой у рта. Мидория, стоявший чуть позади Бакуго, обеспокоенно засуетился, пытаясь жестами показать Кацуки, что «не стоит так грубо». Но Бакуго было плевать. Он уперся руками в стол, нависая над Шото, и его глаза, полные привычной агрессии, сверлили Тодороки с каким-то странным, почти болезненным интересом. Шото медленно поднял голову. В его взгляде не было привычной попытки зацепиться за черты лица Кацуки. Там была пустота, такая глубокая и холодная, что на мгновение даже сам Бакуго, казалось, замешкался, столкнувшись с этой ледяной стеной. Шото не моргнул. Он не отвел глаз. Он просто смотрел сквозь Бакуго, будто тот был досадным пятном на обзоре. — Кацуки, — голос Шото звучал ровно, без единой нотки эмоции, — займись своими делами. И не мешай мне есть. Тишина стала абсолютной. Киришима, сидевший за соседним столом, подавился водой. Даже Бакуго на секунду опешил от того, что его, «Короля взрывов», вежливо, но совершенно безразлично послали в глубокий нокаут. — Ты че вякнул, ублюдок?! — Бакуго взорвался, его ладони тихонько хлопнули, выпуская струйки дыма. — Я к тебе, дебилу, с вопросом, а ты мне тут ледяное безразличие строишь?! — Я не строю, — Шото снова опустил взгляд в тарелку, взяв очередной кусочек еды с таким спокойствием, будто вокруг не назревал скандал галактического масштаба. — Я просто констатирую факт. Твои интересы — это ты и Мидория. Мой интерес — доесть обед. Не усложняй схему. Мидория дернулся, краснея до корней волос, и попытался что-то сказать, но Бакуго резко отмахнулся от него, не сводя яростного взгляда с Шото. Кацуки явно не привык к тому, что его «жертва» перестала реагировать на раздражители. В этот момент Шото почувствовал странный, пугающий триумф: он наконец-то сделал то, что нужно. Он вычеркнул Бакуго из своего «списка значимости», и это задело Кацуки сильнее, чем любые крики или драки. — Ты… — Бакуго хотел еще что-то гаркнуть, но вдруг осекся, глядя на абсолютное, мертвенное спокойствие Тодороки. Он явно не понимал, что произошло, и это раздражало его еще больше. — Свободен, — тихо добавил Шото, не поднимая глаз. Бакуго издал короткий, рычащий звук, ударил ладонью по столу, заставив тарелки подпрыгнуть, и развернулся, уходя в сторону выхода. Его спина была напряжена до предела. Шото продолжал есть. Внутри у него было пусто, как в космосе, но впервые за долгое время он не чувствовал того едкого, разъедающего комка ревности. Он чувствовал только холод. И, возможно, именно этого ему сейчас и не хватало. Вечер в общежитии наступил как-то неожиданно тихо. Шото, закончив с дополнительными записями, спустился на кухню за стаканом воды. Полумрак, тишина и гул работающего холодильника — это было именно то, что нужно его опустошенной голове. Он уже собирался налить воду, как из тени у входа, будто демон, возникший из ниоткуда, шагнул Бакуго. Шото даже не успел вздрогнуть. Его рефлексы были заблокированы апатией. Он просто поставил стакан на столешницу, когда Бакуго, не говоря ни слова, резко сократил дистанцию. Грохот стула, который Бакуго отшвырнул ногой, прозвучал в пустой кухне как выстрел. Через секунду Шото оказался в «ловушке». Бакуго уперся ладонями в столешницу по обе стороны от его бедер, перекрывая любой путь к отступлению. От него пахло гарью и чем-то резким, почти горьким. Он был совсем рядом, так близко, что Шото видел каждую пору на его лице и бешено пульсирующую жилку на шее. — Ты, ублюдок, сегодня в столовой охренел? — голос Бакуго был тихим, хриплым и невероятно опасным. Он не орал. В его тишине таилась угроза похуже любого взрыва. — Что за спектакль «я ледяная глыба, мне плевать на всех»? Почему ты ходишь с такой рожей, будто у тебя жизнь закончилась? Шото медленно поднял взгляд. Он смотрел прямо в эти горящие, разъяренные красные глаза, в которых сейчас отражалось только его собственное, изможденное лицо. Сердце внутри него предательски пропустило удар, но он подавил это чувство железной волей. — Тебе-то какое дело, Бакуго? — спокойно отозвался Шото. Его голос был ровным, почти безжизненным. — Я просто устал. Устал от тренировок, от ожиданий, от всего этого шума. — Не ври мне! — Бакуго подался вперед, так что их носы почти соприкоснулись. — Ты ведешь себя как последний идиот уже неделю! Сначала смотришь на меня, как на экспонат, потом вообще не замечаешь, а теперь строишь из себя святошу, которому нет дела до окружающих! Что у тебя в голове, черт возьми? Шото почувствовал, как внутри него, под толстым слоем льда, что-то болезненно дернулось. Его пальцы, лежавшие на столешнице, сжались в кулаки. — Тебе действительно важно? — Шото позволил себе горькую, почти незаметную усмешку. — Мне казалось, у тебя есть дела поважнее. Мидория, например. Вы с ним так слаженно работаете, такая идеальная пара. Вам не нужно мое присутствие, чтобы чувствовать себя полноценными. Он наконец-то сказал это. Слова сорвались с губ, холодные и острые. — Вы с Деку прекрасно смотритесь, — продолжил Шото, глядя Бакуго прямо в глаза, не отводя взгляда. — Так что не трать на меня время. Тебе нет до меня никакого дела, и мне, честно говоря, надоело притворяться, что я жду от тебя чего-то другого. Просто иди к нему. Он ведь всегда тебя ждет, правда? В кухне повисла звенящая тишина. Бакуго замер, его дыхание сбилось, а глаза расширились от чистого, незамутненного удивления. Он явно ожидал чего угодно — отпора, взрыва, оправданий, — но только не этого спокойного признания своего «поражения». Бакуго смотрел на него так, словно Шото только что заговорил на древнем языке, смысл которого до него начал доходить лишь сейчас. Его пальцы, сжимавшие столешницу, побелели. — Ты… — Бакуго запнулся, и в его голосе, впервые за все время, мелькнуло нечто, похожее на растерянность. — Ты что, ревнуешь, половинчатый? Шото почувствовал, как к лицу прилила кровь. Отрицать это сейчас было бы верхом глупости, а подтверждать — окончательным самоубийством. Он просто отвернулся, чувствуя, как внутри него рушится последняя плотина. Шото не стал отвечать. Он просто почувствовал, как этот вопрос ударил его под дых, выбив последние остатки хладнокровия. Внутри всё закипело — стыд, досада, бешеное желание исчезнуть, провалиться сквозь пол прямо в подвал общежития, лишь бы не видеть этого проницательного, почти торжествующего блеска в глазах Кацуки. Он сделал резкий рывок в сторону, пытаясь выскользнуть из-под рук Бакуго, как проворная рыба. — Разговор окончен, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Но он недооценил Бакуго. Кацуки не просто «не пустил» его — он среагировал мгновенно. Еще до того, как Шото успел сделать полноценный шаг, рука Бакуго — жесткая, горячая и тяжелая — легла ему на плечо, с силой вдавливая обратно в столешницу. Второе движение было еще более решительным: Бакуго снова захлопнул ловушку, ударив ладонью о стену рядом с головой Тодороки, полностью перекрывая ему любой путь к отступлению. — Куда собрался, придурок? — прорычал Кацуки прямо ему в лицо. Его дыхание опаляло кожу. — Мы не закончили. Ты сейчас вывалил на меня этот бред, а теперь решил свалить, как ни в чем не бывало? Бакуго прижал его к столу своим телом, не давая даже выпрямиться. Шото почувствовал, как левая сторона его тела непроизвольно нагревается от близости Кацуки, реагируя на него вопреки всему разуму. Он вцепился пальцами в край стола, глядя в сторону, лишь бы не встречаться с этим пронзительным взглядом. — Пусти, — тихо, но с нажимом сказал Шото. В его голосе прорезались нотки того самого льда, который всегда пугал окружающих. — Я не хочу обсуждать свои галлюцинации с тобой. Уходи к Мидории. — Заткнись про Деку! — рявкнул Бакуго так громко, что в пустой кухне, казалось, задребезжали тарелки. — Ты что, реально настолько тупой, что решил сам себе придумать сценарий и теперь страдаешь из-за него в углу, как побитый пес? Ты мне глаза в глаза посмотри, когда я с тобой говорю! Он свободной рукой грубо, но не причиняя боли, подцепил подбородок Шото, заставляя его поднять голову. Шото встретился с ним взглядом. В глазах Бакуго не было насмешки, которой он так боялся. Там была яростная, концентрированная концентрация. — Ты стоишь здесь, — процедил Бакуго, не убирая руки с подбородка, — и не сдвинешься ни на миллиметр, пока я не пойму, с какого хера ты решил, что мне есть дело до этого задрота больше, чем до того, что ты сейчас несешь. Шото замер, зажатый между твердой столешницей и еще более твердым, непреклонным телом Кацуки. Ему было страшно. Страшно от того, как легко Бакуго сломал все его защитные барьеры, и еще страшнее от того, что где-то в глубине души он отчаянно хотел, чтобы этот «допрос» никогда не заканчивался. — Ты не понимаешь, — выдохнул Шото, чувствуя, как его решимость тает под этим напором. — И никогда не поймешь. — Так объясни мне, — голос Бакуго стал пугающе тихим. — Разжуй мне, как для идиота, почему ты ведешь себя как последний мудак, если все твои проблемы — это твои же собственные домыслы. Он не отпускал. Он держал Шото в кольце своих рук, не давая сбежать от истины, которую тот так старательно прятал за ледяным фасадом. И в этот момент Шото понял, что, кажется, его персональная катастрофа только что перешла в стадию полного краха. Шото плотно сжал челюсти. Внутри него бушевал шторм, но снаружи он оставался монолитом. Признаться сейчас? Выплеснуть всё это, когда Бакуго смотрит на него так, словно пытается выжечь правду каленым железом? Нет. Это было бы поражением, которое он не смог бы пережить. Он просто смотрел в сторону, упрямо молча, словно играл в игру «кто первый моргнет», хотя на кону стояло его последнее достоинство. Бакуго издал короткий, язвительный смешок, в котором было больше раздражения, чем веселья. Он сузил глаза, вглядываясь в лицо Шото, которое стало бледным, как свежевыпавший снег. — Понял, — процедил Кацуки. — Стесняешься? Боишься, что кто-то из этих придурков заявится сюда за ночным перекусом и увидит, как ты мне тут исповедуешься? Шото дернулся, пытаясь отстраниться, но Бакуго перехватил его запястье с такой силой, что кости отозвались глухой болью. — Пошли, — отрезал Кацуки, делая шаг назад, чтобы рывком увлечь его за собой. — Бакуго, нет, — прошипел Шото, упираясь пятками в кафельный пол. — Отпусти меня. Я ничего не буду тебе объяснять. — Будешь, — рявкнул Бакуго, но тут же понизил голос до угрожающего шепота, оглянувшись на темный коридор. — Иди, я сказал! Бакуго потащил его за собой, но Шото вцепился свободной рукой в край кухонного острова, максимально сопротивляясь. Его ноги скользили по плитке, оставляя негромкий, неприятный звук. Это была нелепая борьба: двое парней, один из которых тянул другого, как упрямого осла, а второй делал всё, чтобы их «прогулка» не превратилась в событие, о котором завтра будет знать всё общежитие. — Ты с ума сошел? — тихо, сдавленно проговорил Шото, когда их ноги снова поехали по полу в попытке затормозить. — Ты разбудишь всех! Успокойся и просто оставь меня в покое! — Я не оставлю тебя в покое, пока ты не выложишь всё, что у тебя там в котелке варится, — прорычал Кацуки, не сбавляя темпа. Он был упрям, как скала, и тянул Шото вперед с неумолимостью бульдозера. Шото пытался спорить, шипел какие-то невразумительные возражения, стараясь не повышать голос до крика, чтобы не выдать их. Его сердце колотилось в ребра так, что, казалось, его слышно во всем коридоре. Бакуго был горячим, сильным и совершенно не собирался слушать «нет». Кацуки протащил его через общую гостиную, игнорируя попытки Шото вцепиться в дверной косяк. В полумраке коридора, ведущего к лестнице, их фигуры казались двумя тенями, слившимися в странном, болезненном танце. Шото чувствовал, как его ледяная защита рассыпается под напором этого напористого, грубого тепла. Он почти перестал упираться, не столько потому что смирился, сколько от того, что его ноги уже просто не находили опоры на натертом до блеска полу, пока Бакуго неумолимо тащил его к своей комнате. — Если ты думаешь, что это что-то изменит… — выдохнул Шото, когда они оказались перед нужной дверью, — то ты ошибаешься. Бакуго толкнул дверь плечом, заталкивая его внутрь и с грохотом захлопывая её за собой. В комнате было темно, пахло тем же порохом и чем-то неуловимо домашним, что окончательно лишило Шото остатков самообладания. — Изменит или нет, — Бакуго впечатал его в дверь, которую только что закрыл, — но сейчас ты наконец-то перестанешь смотреть на меня как на прокаженного. Говори. Бакуго не стал дожидаться ответа. Одним резким движением он подхватил Шото под бедра — тот от неожиданности лишь охнул и вцепился в плечи Кацуки — и буквально водрузил его на край письменного стола. Тяжелый учебник по тактике, стопка конспектов и ручки полетели на пол с сухим стуком, разлетаясь в разные стороны. Шото попытался соскользнуть, но Бакуго, как хищник, который уже поймал свою добычу, перехватил его запястья и с силой пригвоздил их к столешнице по обе стороны от бедер Тодороки. Он навалился сверху, не давая пространства для маневра, и щелкнул щеколдой на двери — звук металла о металл прозвучал в тишине комнаты как окончательный приговор. Теперь он стоял прямо между ног Шото. Кацуки был ниже, и ему приходилось смотреть снизу вверх, но от этого его взгляд казался только тяжелее и опаснее. В полумраке комнаты его глаза полыхали, как раскаленные угли. — Ну? — прорычал он, и в этом звуке было столько неприкрытого требования, что у Шото перехватило дыхание. — Ты здесь. Дверь заперта. Никто нас не услышит, а если услышит — мне плевать. Шото откинул голову назад, упираясь затылком в стену, и закрыл глаза. Его тело горело там, где к нему прикасался Кацуки. Стол был холодным, но Бакуго был обжигающе горячим, и этот контраст выбивал почву из-под ног эффективнее любого взрыва. — Ты… ты не понимаешь, в какую игру играешь, Бакуго, — выдохнул Шото, его голос дрогнул. Он открыл глаза и посмотрел вниз, прямо в это яростное, пытливое лицо. — Ты спрашиваешь, почему я ревную? Ты правда такой непробиваемый или просто издеваешься? Кацуки не ответил. Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию до критического минимума, и его лицо оказалось всего в паре сантиметров от лица Шото. Он прожигал его взглядом, изучая каждую черточку, каждую тень на лице Тодороки, словно пытался прочесть его мысли, не дожидаясь слов. — Я не издеваюсь, — глухо отозвался Бакуго, и в его голосе проскользнула странная, почти пугающая хрипотца. — Я хочу, чтобы ты перестал нести чушь про Деку и сказал правду. Ты ведь смотрел на меня не потому, что я «экспонат», верно? Шото чувствовал, как внутри него рушатся последние дамбы. Это было хуже, чем пытка. Это было разоблачение. — Я смотрел, — голос Шото сорвался на шепот, — потому что хотел, чтобы ты посмотрел на меня хотя бы раз так, как смотришь на него. Потому что я ненавижу то, как ты принадлежишь ему даже в своих мыслях. И я ненавижу себя за то, что до сих пор хочу оказаться на его месте. Он ждал гнева. Ждал, что Бакуго сейчас отшатнется, ударит его или рассмеется. Но Кацуки лишь крепче сжал его запястья, и в его взгляде, который всё еще прожигал Шото снизу вверх, внезапно сменился фокус. Гнев никуда не делся, но к нему примешалось что-то еще — нечто темное, собственническое и пугающе голодное. Шото дернулся в его хватке, окончательно сбрасывая маску ледяного принца. Его глаза — один холодный, как ледник, второй обжигающий, как расплавленный янтарь — потемнели от ярости. Он больше не собирался играть в вежливого одноклассника. — Ты думаешь, это просто ревность? — выплюнул Шото, и в его голосе зазвучал такой яд, что Бакуго на мгновение замер. — Ты, тупоголовый ублюдок, даже не представляешь, каково это — быть для тебя мебелью. Я смотрел, как ты крутишься вокруг этого чертового Деку, как ты позволяешь ему видеть в тебе человека, а не только этот твой взрывной пиздец. Ты, блять, жрешь всё его внимание, даже не замечая, что рядом есть кто-то еще! Шото рванул запястья, пытаясь вырваться, но лишь сильнее впечатался в стол, что только добавило ему злости. — Я наблюдал за вами, как маньяк, пока ты там упражнялся в своем идиотизме! — продолжал он, уже не заботясь о том, кто может услышать их за дверью. — Я строил из себя идеального, сдержанного, правильного Тодороки, пока внутри меня всё гнило от осознания, что ты никогда не посмотришь на меня так, как смотришь на него. А потом ты подходишь ко мне с этим своим «чего кислый», будто я просто кусок говна, который случайно застрял у тебя на ботинке! Он сжал зубы так, что челюстные мышцы заходили ходуном. — Знаешь, что самое смешное? — Шото издал короткий, уродливый смешок, в котором не было ничего общего с его привычной отстраненностью. — Я ненавижу тебя за то, что ты такой придурок. Я ненавижу его за то, что он такой святой, что ты не можешь от него оторваться. И я, мать вашу, ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда ты меня тут зажал, я готов простить тебе всё, если бы ты просто, сука, перестал смотреть на него и хоть раз увидел меня! Он тяжело дышал, грудь вздымалась от ярости. Весь его многолетний контроль, все тренировки Старателя, вся его выдержка — всё это превратилось в пыль под давлением накопившейся ненависти и отчаяния. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал со мной за эти месяцы? — Шото почти прорычал это, подавшись вперед, насколько позволяли руки Бакуго. — Ты вытравил из меня всё, кроме этого гребаного желания увидеть в твоих глазах хоть что-то, кроме раздражения. Так что да, я ревную! Я ревную так, что мне хочется сжечь всё в этом сраном общежитии, включая тебя и этого гребаного Деку, чтобы вы наконец-то заметили, что я существую! Он выдохся, и в комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Шото тяжело оседал на столе, глядя Бакуго прямо в глаза, не пряча больше ни грамма своей злости, ни грамма своей боли. Бакуго стоял неподвижно, словно в него вкололи парализующий яд. В его красных глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на искреннее изумление — он явно рассчитывал на холодное отрицание или вялые оправдания, но никак не на этот яростный, почти животный выброс правды. Он смотрел на Шото снизу вверх, и в этом ракурсе его лицо казалось хищным, а не просто раздраженным. Секунды растягивались, превращаясь в густую, звенящую тишину. Шото, всё ещё тяжело дыша и сжимая кулаки, чувствовал, как внутри закипает новая волна досады: «Что, черт возьми, ты молчишь? Испугался? Или просто понял, какой ты идиот?» Но вместо ожидаемого взрыва ярости или насмешки уголки губ Кацуки медленно поползли вверх, превращаясь в ту самую хищную, нехорошую ухмылку, от которой у Шото по спине пробежал холодок. — Ну надо же, — хрипло выдохнул Бакуго, не отводя от него цепкого, изучающего взгляда. Его ладони, до этого с силой прижимавшие запястья Тодороки к столешнице, расслабились, но не отпустили. — Оказывается, у ледяной принцессы внутри припрятан целый вулкан, который только и ждал момента, чтобы бабахнуть. Шото дернулся, пытаясь отстраниться, но Бакуго лишь сильнее надавил на его предплечья, приковывая к поверхности стола. — Знаешь, что я скажу? — Бакуго сделал шаг еще ближе, так что теперь его лоб почти упирался в бедро Шото, заставляя того чувствовать себя полностью загнанным в ловушку. — Ты в сто раз интереснее, когда не пытаешься казаться святым и отстраненным. Эта твоя маска «мне на всё плевать» — полная херня, и я рад, что ты её наконец-то содрал. Кацуки чуть наклонил голову, продолжая изучать раскрасневшееся лицо Тодороки с каким-то болезненным, собственническим удовольствием. — Ты так меняешься, когда ревнуешь, — голос Бакуго стал низким, почти интимным, лишенным привычного ора, отчего у Шото внутри всё перевернулось. — Злой, взвинченный, готовый глотку перегрызть… Знаешь что? Мне это, мать твою, даже нравится. Куда больше, чем твой вечный взгляд «я выше этого дерьма». Бакуго чуть подался вперед, сокращая последнюю дистанцию, и его горячее дыхание коснулось живота Шото через тонкую ткань футболки. — Значит, ты так сильно хотел моего внимания, что готов был сжечь всё общежитие? — Бакуго усмехнулся, и в его глазах промелькнул опасный огонек. — Надо было сказать раньше, Половинчатый. Мы бы решили этот вопрос без таких долгих прелюдий. Он всё еще смотрел на него снизу вверх, но теперь в его взгляде читалось не просто любопытство, а что-то гораздо более осязаемое и пугающее. Шото опешил. От того, как спокойно и даже с каким-то извращенным удовольствием Бакуго принял его срыв, у него внутри всё перевернулось. Осознание того, что его выставили напоказ — эмоционально обнаженного и разъяренного — ударило сильнее, чем любой удар. Гордость, которая до этого момента была единственным, что удерживало его на плаву, взбунтовалась. — Мне здесь больше нечего делать, — отрезал он, снова дернув руками. Его голос звучал хрипло и отрывисто, а в глазах снова зажглось ледяное упрямство. — Если тебе нравится смотреть на чужие истерики — иди в зал, там Мидория постоянно извиняется перед всеми подряд. Он попытался рывком вытянуть запястья и спрыгнуть со стола, проигнорировав тот факт, что заперт между горячим телом Кацуки и твердой столешницей. Шото нужно было уйти. Нужно было оказаться в холодной тишине своей комнаты, чтобы выдохнуть и, возможно, просто завыть в подушку от того, как жалко он сейчас выглядел. Но Бакуго, казалось, только этого и ждал. Как только Шото дернулся в сторону, Кацуки среагировал мгновенно — с грацией хищника, который не намерен выпускать добычу, даже если та начала подавать голос. Он перестал давить на запястья, вместо этого его рука молниеносно взметнулась вверх. Пальцы Кацуки, обжигающе горячие и жесткие, сомкнулись на затылке Шото, запутываясь в его двухцветных волосах. Бакуго дернул его на себя, заставляя Шото вскрикнуть и податься вперед. Прежде чем Тодороки успел осознать, что происходит, его прижали к столу — уже не просто пригвоздили, а лишили любой возможности даже моргнуть. А затем Бакуго поцеловал его. Это не было похоже на романтическую сцену из кино. Это был удар. Жесткий, властный, пропитанный отчаянием и той самой яростью, которую Шото только что из себя выплеснул. Бакуго целовал его жадно, почти грубо, перекрывая Шото доступ к кислороду и заставляя его захлебнуться в чужом вкусе — вкусе пороха, кофе и какой-то дикой, неконтролируемой собственности. Шото застыл. Его пальцы, которые секунду назад пытались оттолкнуть Кацуки, непроизвольно сжались, впиваясь в плечи Бакуго. Весь мир — их странная вражда, Деку, ревность, годы молчания — в один миг схлопнулся до размеров этого тесного пространства между ними. Бакуго не просто целовал — он требовал. Он прижимал Шото к столу, доминируя, не оставляя ни малейшего шанса на отступление, и Шото, охваченный тем самым «вулканом», о котором только что кричал, вдруг осознал, что его руки сами тянутся к затылку Кацуки, втягивая того еще ближе, еще глубже. Контроль, который Шото так бережно выстраивал годами, сгорел дотла, оставив после себя лишь чистое, ослепляющее пламя, которое он наконец-то позволил себе не гасить. Бакуго отстранился ровно на секунду — ровно столько, чтобы перехватить дыхание и впиться в Тодороки взглядом, в котором теперь плясали не просто искры, а настоящее пламя. Не проронив ни слова, он подхватил Шото под колени и поясницу, одним резким, уверенным движением стянул его со стола и, развернувшись, опрокинул на свою кровать. Пружины под ними жалобно скрипнули, когда Шото впечатался в простыни. Прежде чем он успел хотя бы вдохнуть, Бакуго уже навис сверху, наваливаясь всем своим весом, тяжелым, горячим и абсолютно непреклонным. Он не давал Шото шанса даже приподняться, прижимая его к матрасу, как будто опасался, что если отпустит хоть на миг, тот снова растворится в своих дурацких «ледяных» мыслях. Поцелуй возобновился с удвоенной силой, став еще более хаотичным и голодным. Бакуго кусался, нещадно проходясь зубами по нижней губе Шото, пробуя на вкус эту податливость, которая была так странна для всегда сдержанного Тодороки. В какой-то момент, воспользовавшись тем, что Шото приоткрыл рот, чтобы судорожно глотнуть воздуха, Бакуго бесцеремонно проник внутрь языком. Это было дерзкое, властное вторжение, от которого по позвоночнику Шото прошила мощная, электрическая дрожь. Он не сдержался. В тишине комнаты, нарушаемой только их тяжелым, рваным дыханием, вырвался тихий, сдавленный стон, который для Бакуго прозвучал как самый желанный сигнал. Кацуки издал в ответ утробный, довольный рык, еще плотнее прижимаясь к нему и переплетая их пальцы. — Ну вот, — пробормотал Бакуго прямо в губы, едва отстранившись, чтобы тут же снова впиться в них поцелуем, — а ты всё боялся, что я только на Деку смотрю. Он снова прикусил его за подбородок, оставляя едва заметный след, и Шото, окончательно потерявший связь с реальностью, потянулся к нему в ответ. Злость, ревность, долгие месяцы томительного наблюдения — всё это сейчас выходило через их прикосновения, через грубую хватку Бакуго и через то, как Шото отчаянно старался удержать его рядом, вцепившись в его футболку, уже порядком измятую в их схватке. Здесь, в полумраке комнаты, не было места логике, «бакудеку-цирку» или аналитике. Было только жадное, почти болезненное доказательство того, что они оба — здесь, и что именно сейчас Шото был единственным центром вселенной для человека, которого он считал недосягаемым. Бакуго не собирался останавливаться, и его пыл переходил все границы разумного. Словно компенсируя месяцы своего игнорирования, он обрушил на Тодороки всю свою ненасытную натуру. Кацуки перенес свое внимание с губ Шото на его шею, и каждый его укус ощущался как клеймо — собственническое, требовательное, болезненно-приятное. Он приник к пульсирующей жилке на шее, с силой втягивая кожу, оставляя там метку, которую невозможно будет скрыть завтра под воротником формы. Шото почувствовал, как этот жар растекается по всему телу, проникая в самые глубокие слои его ледяной брони, плавя её без остатка. Бакуго двинулся ниже, к ключицам, прикладываясь к ним с такой яростью, будто пытался прогрызть путь к самому сердцу Шото. От каждого такого прикосновения по телу Тодороки пробегали судороги, и он непроизвольно выгибался, вжимаясь в простыни. — М-м-м… Кацуки… — выдохнул Шото, но тут же прижал ладонь к собственным губам, приглушая стон. Стены общежития Юэй были чертовски тонкими, и мысль о том, что кто-то из одноклассников — включая вездесущего Деку — может услышать эти звуки, приводила Шото в состояние полуобморочного ужаса, смешанного с диким возбуждением. Он зажал рот ладонью так сильно, что костяшки побелели, а его стоны превращались в сдавленные, вибрирующие в горле звуки, от которых Бакуго лишь сильнее заводился. Кацуки заметил этот жест и, подняв голову, одарил Шото тем самым хищным, властным взглядом, от которого у того подогнулись колени — если бы он мог стоять. — Не сдерживайся, — прорычал Кацуки, в его голосе слышались нотки угрозы, переходящей в чистое желание. — Пусть слышат. Пусть все, черт возьми, знают, что ты теперь мой. Он снова приник к коже чуть ниже ключицы, прикусив её с такой силой, что Шото дернулся и, не выдержав, прикусил собственную ладонь, удерживающую крик. В этой борьбе между желанием закричать во весь голос и необходимостью соблюдать тишину была какая-то своя извращенная, невероятно острая прелесть. Тодороки чувствовал себя как оголенный провод под напряжением. Бакуго не просто оставлял засосы — он буквально переписывал правила игры, в которой Шото до сегодняшнего вечера был лишь зрителем. Теперь он был участником, и правила, судя по всему, диктовал тот, кто сейчас доминировал над ним, с каждой новой меткой закрепляя свою власть. Бакуго не собирался проявлять милосердие, да и Шото уже давно не ждал от него деликатности. Кацуки двигался с методичностью хищника, который точно знает, где находятся самые уязвимые места его жертвы. Когда его горячие ладони, скользнув под ткань, добрались до внутренней стороны бедер, Тодороки почувствовал, как всё внутри него напряглось до предела. Кожа там была до невозможного чувствительной, и каждое прикосновение грубых мозолистых пальцев обжигало сильнее, чем любой взрыв. Бакуго опустился ниже, оставляя влажные, болезненные засосы вдоль чувствительной линии бедра. Шото закусил губу, пытаясь подавить стон, но когда Кацуки приложился губами к самой нежной точке, где кожа была тонкой, как пергамент, контроль окончательно дал трещину. Шото не просто застонал — он издал резкий, гортанный звук, который заставил его руки судорожно вцепиться в простыни. Пальцы впились в ткань, сжимая её так сильно, что костяшки побелели, а само тело выгнулось дугой, не в силах сопротивляться обрушившейся на него лавине ощущений. — Ну же, — прорычал Кацуки, приподнявшись и глядя на него с тем самым торжествующим безумием в глазах. — Не смей молчать. Он не давал передышки. Бакуго продолжал исследовать каждый сантиметр его кожи, двигаясь вверх, к самой сердцевине этого напряжения. Его пальцы, до этого не знавшие нежности, теперь действовали пугающе умело. Когда он добрался до пульсирующей, запретной точки и, не тратя времени на долгие прелюдии, начал уверенно и требовательно растягивать её, Шото окончательно перестал осознавать, где заканчивается комната и начинается хаос. — Кацуки… — выдохнул он, и это имя прозвучало как мольба. Шото больше не пытался сдерживаться. Он не заботился о том, слышат ли их соседи через тонкие стены. Стыд исчез, сгорел в этом пламени, оставив лишь первобытную потребность быть заполненным, быть захваченным до последней капли. Его ноги бессильно дрожали, а голова моталась из стороны в сторону по подушке, пока Бакуго, не отрывая от него пристального, собственнического взгляда, продолжал свою работу, медленно и безжалостно готовя Шото к тому, что должно было произойти дальше. Весь мир сузился до этих ритмичных, влажных движений и горячего дыхания Бакуго у самого бедра. Шото чувствовал, как его сознание мутится, а единственный вопрос, который крутился в голове — сколько еще он сможет выдержать, прежде чем окончательно сойдет с ума от удовольствия. Остатки одежды превратились в досадную помеху, сброшенную на пол в едином, лихорадочном порыве. Бакуго не тратил времени на аккуратность — пуговицы летели в разные стороны, ткань рвалась, подчиняясь нетерпению, которое достигло точки кипения. Когда они наконец оказались обнаженными, кожа к коже, комната словно наполнилась статическим электричеством. Кацуки не стал медлить. Он вошел в него разом, уверенно и требовательно, заставляя Шото сдавленно охнуть и вжаться затылком в матрас. Бакуго тут же перехватил запястья Шото, сцепив их в замок одной рукой и пригвоздив к подушке над головой. Это был жест абсолютного обладания — теперь Шото был полностью в его власти, лишенный возможности оттолкнуть, но получивший полную свободу тонуть в ощущениях. Бакуго начал двигаться быстро, даже жестко, диктуя свой ритм — тот самый, что не оставлял места для сомнений или страха. Каждый толчок отдавался в Шото электрическим разрядом, выбивая из горла сдавленные, рваные стоны. Он пытался кусать губы до крови, чтобы не кричать, но получалось плохо: звуки срывались с губ, полные жара и капитуляции. Кацуки нависал над ним тяжелой, горячей тенью, и в такт своим движениям впивался в губы Тодороки жадным, глубоким поцелуем. Это было невероятно интимно — чувствовать чужой вкус, чувствовать, как Бакуго каждой клеточкой своего тела заявляет права на каждый дюйм его кожи. В этом был какой-то ошеломляющий контраст: грубость их тел и пугающая, почти болезненная близость их лиц. — Смотри на меня, — прорычал Кацуки, на секунду отстраняясь от губ, чтобы обжечь горячим дыханием лицо Шото. Тодороки распахнул глаза. В них плескалось всё: отголоски старой ревности, сменившейся ослепляющим восторгом, и то самое осознание того, что сейчас Бакуго принадлежит только ему. Кацуки снова впился в его губы, заставляя Шото окончательно потеряться в этом хаосе. Рука, удерживающая запястья над головой, сжимала их крепко, как цепи, не позволяя Шото вырваться даже если бы он захотел. Он чувствовал, как Кацуки каждой мышцей, каждым вдохом впечатывается в него, и в ответ Шото обвился ногами вокруг его бедер, притягивая еще ближе, еще теснее. Стены общежития перестали существовать. Тонкие перегородки, соседи, утренние занятия, Мидория — всё это рассыпалось, оставив лишь этот ритм, этот жар и то странное, ошеломляющее чувство, что они наконец-то выжгли всю ту ложь, которую строили месяцами. Бакуго двигался с той же разрушительной яростью, с какой всегда жил, но теперь эта ярость была направлена исключительно на то, чтобы довести Тодороки до предела. Каждое движение было резким, глубоким, выбивающим воздух из легких. Шото был полностью во власти этого напора, пригвожденный к постели собственным желанием и стальной хваткой Кацуки. Обе руки Шото, сцепленные в запястьях, покоились над головой — Бакуго держал их одной рукой, властно и надежно, не позволяя ни на секунду разорвать этот контакт. Это делало позу до боли уязвимой и до безумия интимной: Шото был открыт, беззащитен, лишен возможности даже опереться на что-то, кроме сильного тела, которое нависало над ним, как грозовая туча. Кацуки снова впился в его губы, заглушая очередной стон, который был уже не сдавленным, а почти переходящим в срыв. От каждого толчка голова Тодороки слегка запрокидывалась, а рука, удерживающая его запястья, лишь сильнее вдавливала их в подушку. Это была пытка и освобождение в одном флаконе. Шото чувствовал, как перед глазами начинают прыгать яркие пятна — от нехватки кислорода, от бешеного ритма, от близости этого человека, который всего час назад казался ему недосягаемым небожителем, занятым только Деку. — Смотри на меня, — снова повторил Бакуго, на этот раз выдохнув это в самую гущу поцелуя. Он чуть ослабил хватку, позволяя Шото выгнуть спину в немом восторге, но тут же потянул их запястья на себя, заставляя Шото еще сильнее прогнуться навстречу каждому удару. Его свободная рука — та, что не держала запястья — гуляла по телу Шото: от жарко пульсирующей груди до живота, оставляя после себя огненные дорожки. Шото чувствовал себя раскаленным металлом, который Бакуго перековывал на свой лад, не оставляя камня на камне от его былого хладнокровия. Каждое соприкосновение их тел было наполнено яростным собственничеством. Шото ловил ртом воздух, его пальцы, даже в плену, судорожно сжимали ладонь Кацуки, пытаясь хоть как-то удержаться в этом водовороте. — Ну, что, Половинчатый? — прорычал Кацуки, когда они оба подошли к критической точке, где реальность начала плавиться. — Всё еще думаешь, что я смотрю не на того? В голосе Бакуго звучал вызов, замешанный на диком удовлетворении. Шото не мог ответить словами — вместо этого он лишь сильнее прижался к нему, втягивая вглубь себя, признавая поражение, которое было слаще любой победы. Он не хотел, чтобы это заканчивалось, не хотел отпускать эти руки над головой, не хотел, чтобы этот жар когда-нибудь остыл. Ритм Кацуки стал невыносимым, почти агрессивным, лишая всякого шанса на раздумья. Он больше не спрашивал — он брал, впечатывая Шото в матрас с такой силой, что тот чувствовал каждую пружину своей спиной. Бакуго был везде: в его дыхании, в его бешеном пульсе, в руках, которые продолжали намертво удерживать запястья Тодороки над головой, не давая ему ни единого шанса сбежать даже в этот самый острый момент. Шото чувствовал, как внутри нарастает критическое давление. Мир сузился до одной точки соприкосновения, до электрического напряжения между их телами. Его пальцы, зажатые в ладони Бакуго, дрожали, впиваясь в его кожу, пока он сам судорожно глотал воздух, почти не соображая, что происходит. — Смотри на меня, Шото! — голос Бакуго прозвучал как рык, переходящий в требование. Кацуки ускорился, переходя на предельный темп, от которого у Шото потемнело в глазах. Каждое движение выжигало из него все остатки рациональности, все его страхи и всю ту ядовитую ревность, которая душила его последние месяцы. Он чувствовал, как Бакуго напрягся, как его тело стало монолитным, и в этот же миг Кацуки рывком потянул его запястья еще выше, прижимаясь всем весом. Разрядка накрыла их двоих одновременно, как удар стихии. Шото не выдержал. Когда он почувствовал обжигающее, пульсирующее тепло внутри себя, его горло перерезал крик — громкий, искренний, пронзающий тишину комнаты. Он не пытался его сдержать, он больше не помнил о тонких стенах, о Мидории или о приличиях. Весь накопившийся за долгие месяцы яд вышел вместе с этим стоном, который эхом отозвался в тесном пространстве. Тело Шото выгнулось в последнем, конвульсивном спазме, когда Бакуго, не отпуская его запястий, припал к его плечу, глухо рыча в такт собственному пику. Кацуки удерживал его до самого конца, до последней секунды, не давая Тодороки упасть в пустоту самостоятельно. Когда пульсация начала медленно утихать, в комнате воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь их прерывистым, сбитым дыханием. Бакуго медленно разжал пальцы, выпуская измученные запястья Шото, но не отстранился. Он повалился на него, тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею Тодороки, туда, где на коже расцветали алые следы его же зубов. Шото лежал неподвижно, глядя в потолок расфокусированным взглядом. Он чувствовал внутри себя тепло Бакуго, чувствовал его тяжесть и собственную полную, опустошенную до основания легкость. В этот момент все вопросы, вся ревность и вся боль казались чем-то далеким, не имеющим значения. Он наконец-то был здесь. Он наконец-то был замечен. Бакуго не из тех, кто любит валяться в неге после случившегося, и уж тем более он не из тех, кто оставляет после себя беспорядок. Тяжело вздохнув, он отстранился от Шото, который всё еще лежал с отсутствующим выражением лица, глядя в потолок, и рывком поднялся с кровати. Кацуки действовал споро и деловито, словно выполняя очередную тренировочную задачу. Он достал из ящика тумбочки пачку влажных салфеток. — Подними таз, — скомандовал он коротко. Шото послушно, хотя и с трудом, подчинился, чувствуя, как прохлада салфеток контрастирует с недавним жаром. Бакуго вытирал его бережно, но без лишней сентиментальности. Шото наблюдал за ним, чувствуя себя странно отстраненным, словно наблюдая за происходящим со стороны. Кацуки быстро собрал с пола брошенную в спешке одежду, стряхнул с неё пыль и, вернувшись к кровати, начал одевать Шото — сначала натянул футболку, потом помог справиться с остальным, будто одевал маленького ребенка или раненого товарища. Шото едва шевелил пальцами, позволяя Бакуго проделывать всё за него. Когда «улики» были устранены, а простыни скомканы и сдвинуты в сторону, Бакуго наконец позволил себе выдохнуть. Он забрался обратно под одеяло, плотно прижимая Шото к себе. Теперь, когда в комнате воцарилась тишина, а адреналин начал спадать, воздух стал тяжелым и тягучим, как мед. Кацуки уложил голову Шото на свое плечо, его пальцы привычно запутались в двухцветных волосах, поглаживая их с неожиданной, почти пугающей нежностью. Он долго молчал, слушая, как постепенно выравнивается сердцебиение Тодороки. — Ну что, Половинчатый, — тихо произнес Бакуго, нарушая тишину. Его голос звучал хрипло и низко, вибрируя у самого уха Шото. — Теперь-то ты, наконец, понял, что кроме меня тебе никто больше не нужен? Это был риторический вопрос, пропитанный тем самым собственничеством, которое они только что скрепили на этих простынях. Шото закрыл глаза, вдыхая знакомый запах пороха и своего собственного, теперь уже смешанного с Бакуго аромата. Ответ был не просто очевиден — он стал для него единственной реальностью, которую он признал, сломавшись под напором Кацуки. Шото лишь сильнее прижался к нему, утыкаясь носом в его ключицу, и промолчал. В этом молчании было всё: капитуляция, осознание и тихая, пугающая радость от того, что его личная катастрофа, наконец, обрела смысл.

***

Утро пробивалось сквозь плотные шторы тусклым, серым светом. Шото открыл глаза первым. В комнате пахло порохом, чем-то едва уловимым, напоминающим жженый сахар, и — что самое странное — домом. Он лежал, прижатый к груди Кацуки, чья рука по-хозяйски обвивала его талию, словно Бакуго опасался, что Шото может испариться, как лед на солнце. Шото тихо вздохнул, наблюдая за тем, как мерно вздымается грудная клетка Кацуки. Его мысли, еще вчера отравленные ядом ревности и апатией, теперь были удивительно прозрачными. Он осознал, что вся эта «ледяная стена» была лишь жалким способом спрятаться от того, что он уже давно знал: он влюбился. И признание этого факта — со всей его яростью, грубостью и болезненной страстью — было самым лучшим, самым живым решением в его жизни. Он осторожно пошевелился, и Бакуго, чей сон всегда был чутким, тут же открыл глаза. В них не было утренней мути — только мгновенная, хищная ясность. Кацуки не стал здороваться. Он с каким-то самодовольным, почти благоговейным интересом начал изучать тело Шото, которое до сих пор чувствовало приятную тяжесть после ночи. Его взгляд скользил по коже с таким видом, будто он рассматривал полотно великого мастера — или свою собственную, эксклюзивную коллекцию. — Доброе утро, — прохрипел Бакуго, и в его голосе проскользнула довольная ухмылка. Он потянулся к зеркалу, стоявшему в углу, и, не разжимая объятий, рывком повернул его так, чтобы Шото увидел отражение своего плеча, ключиц и шеи. Там не осталось ни одного «живого» места. Алые следы укусов, глубокие засосы, фиолетовые отметины — Кацуки «разрисовал» его щедро, не оставляя ни малейшего шанса на оправдание перед одноклассниками. Шото взглянул в зеркало, и его лицо мгновенно залила такая краска, что даже его правая, огненная сторона казалась бледной. Масштаб «работы» поражал. Он выглядел так, будто проиграл бой не на жизнь, а на смерть, причем в самом тесном смысле этого слова. — Ты… ты… — Шото задохнулся от возмущения, глядя на свое отражение, а потом — на довольную рожу Кацуки. — Ты просто ненормальный! Он дернулся, пытаясь прикрыть ключицу рукой, но Кацуки лишь расхохотался — коротко, отрывисто, с тем самым властным удовлетворением. — Красиво, да? — хохотнул Бакуго, проводя пальцем по самому яркому пятну на шее Шото. — Теперь все будут знать, чья это территория. — Никуда я сегодня не пойду! — в отчаянии выпалил Шото, натягивая одеяло до самого носа, хотя оно было слишком коротким, чтобы скрыть всё «художество». — Ты хоть понимаешь, что мне скажут в академии? Ты… ты просто псих! Он сердито зыркнул на Бакуго, который лежал рядом с видом человека, провернувшего лучшую сделку в своей жизни. — Слушай, — Шото ткнул его пальцем в грудь, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя его уши пылали от стыда. — Ты сегодня же идешь в аптеку. Купишь самую дорогую мазь от укусов и синяков. И если к вечеру это не начнет проходить… я заморожу всю твою комнату, клянусь! Бакуго лишь довольно осклабился, перехватывая его палец и поднося к губам. — Куплю, — усмехнулся он. — Но не потому, что это пройдет, а чтобы я мог завтра нарисовать новые. И не надейся, что я позволю тебе сидеть в комнате. Мы идем на занятия вместе. Пусть все видят. Шото смотрел на него — на эту наглую, сияющую победой ухмылку — и понимал, что спорить бесполезно. Его ледяная броня окончательно растаяла, оставив его абсолютно незащищенным перед этим невыносимым, яростным и таким «его» человеком.