Кроличья нора

Мицуки откладывает телефон в сторону и стеклянным взглядом сверлит стол. Её руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони с такой силой, что она чувствует кровь. Что за монстра она вырастила? Перед глазами всё ещё появляются кадры из видео — шрамы, шрамы, шрамы. Шрамы, которые она узнаёт слишком хорошо, ведь именно такие Кацуки оставил на её же руках ещё в детстве, когда не умел контролировать свою причуду. По лбу стекает капля холодного пота, а горло сжимается. Весь мир становится таким тихим, немым, оставляя её со всем этим совершенно одну, не способную поверить своим глазам. Что она натворила? Она кусает нижнюю губу до крови, слизывает выступившую каплю и встаёт. — Бакуго Кацуки! — с искренней яростью зовёт она, молясь, чтобы это не было правдой. Кацуки неспешно спускается и не дойдя вниз кричит в ответ: — Чего тебе, старуха?! Она быстрыми шагами подходит к нему, хватает за запястье железной хваткой и тащит со ступеней к столу, на котором видео поставлено на паузу. — Кацуки. — со сдерживаемым раздражением рычит она сквозь зубы. — Да говори уже, блять! Мицуки делает глубокий вдох, пытается убедить себя, что её ребёнок не мог так поступить, но эти тошнотворные звездообразные шрамы на запястьях Изуку говорят совершенно об обратном. — Кацуки, ты использовал свою причуду на Изуку? — со всей серьёзностью спрашивает она. Он выглядит застигнутым врасплох, но только на мгновение, его лицо сразу же принимает скучающее выражение. — Допустим? Чего ты докопалась? — Спрошу ещё раз, и ты, сопляк поганый, ответишь нормально. Ты использовал причуду на Изуку? Кацуки сжимает челюсть, хмурится и всё ещё упрямится, и в груди Мицуки начинает расползаться такое разочарование, что ноги подкашиваются — она не хочет в это верить. — Какая тебе, нахуй, разница? Ну использовал и использовал — я всего лишь показывал ему его ме– Кацуки не успевает договорить. Мицуки даёт ему такую пощёчину, что он отшатывается и пятится назад, к столу. Он выглядит настолько шокированным, что Мицуки хочется рассмеяться над абсурдом ситуации — это ещё и он удивляется? Она подходит ближе и влепляет вторую, с другой стороны, снова заставляя пошатнуться и почти упасть на стол. Она чувствует такую смесь эмоций, что хочется просто разрыдаться от ужаса. Как она могла такое допустить? И он продолжает смотреть так — ошарашенно, почти обиженно, что Мицуки хочет ударить его ещё раз. — Мицуки? Ками, Мицуки, что случилось? — Масару выходит из кабинета и поспешно подходит, пытаясь разнять их, но Мицуки отталкивает его руку и хватает Кацуки за шкирку, не обращая внимание на уговоры мужа. — Ты, адское, блять, отродье, хоть понимаешь, что сделал? Глаза Кацуки, глаза её сына, глаза чудовища, мечутся между ней и Масару, он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но закрывает, не в силах издать ни звука, от чего Мицуки хочется завыть от досады — он даже не пытается оправдаться! — Я так воспитывала тебя? — шипит она, притягивая его ближе, глядя прямо в глаза, в эти мерзкие глаза, которые передались от неё же, и на её глазах наворачиваются слёзы, — Я учила тебя этому? Я учила тебя бить других? Издеваться над ними? Использовать свою причуду на них? Это я что-то не так сделала, что ты стал таким уродом? Скажи мне, Кацуки. — Кацуки. Герои, — она подчёркивает это слово, — не поступают так. Издеваются над людьми только отвратительные злодеи. Ты понимаешь? Ты, скотина, понимаешь это? Потому что твои действия показывают, что похоже ты нихера не понимаешь. Её ладони потеют, она отталкивает его в сторону, сдерживая себя от очередного удара, и смотрит с животной яростью, сердце сжимается от ужаса в глазах Кацуки, потому что почему он вообще смотрит на неё так? Как он может не осознавать мерзости своих поступков? — Собирайся, мы идём к Мидориям. ___ Изуку не хочет открывать дверь. Он сглатывает и снова смотрит в глазок. За дверью стоит тётя Мицуки, а матери дома сейчас нет. Зачем она вообще здесь? Что ей нужно? Он чувствует нервное беспокойство, кружащееся в груди, и подавляет рефлекторное желание бежать куда подальше, резко открывая дверь. Мидория не успевает как-либо отреагировать, когда его внезапно стискивают в крепких объятиях. — Прости, Изуку. Он не понимает о чём речь, обращая внимание лишь на то, что его почему-то обнимает тётя Мицуки, пока не видит застывшего с ледяным выражением лица Кацуки, в дверном проёме, и сам застывает от ужаса — безразличный Кацуки намного страшнее, чем агрессивный. Что происходит? — Тётя… Тётя Мицуки, о чём вы? Женщина поднимает на него взгляд полный слёз, от которого он почти отступает — тётя Мицуки никогда не плачет. Это как если бы плакал Кацуки — невозможное явление. Она вытирает слёзы рукавом и рявкает в сторону Кацуки, не замечая его безмолвной паники. — Извинись, сопляк! Мидория всё ещё не понимает, что происходит, но когда Кацуки реально слушается и подходит без вопросов, он отступает, осознавая всю серьёзность ситуации. — Ч-что случилось? — его голос дрожит, а горло сжимается, но он упрямо пытается не дать себе потерять голос и держать его ровно. — Кацуки должен извиниться. Он мотает головой и размахивает руками, пытаясь отговорить её от этой идеи — если Кацуки заставят извиниться, всё станет ещё хуже, это не будет иметь смысла. — Н-не нужно… — Не нужно? — глаза тёти Мицуки расширяются, и она снова смотрит на Кацуки, который съёживается под её взглядом, отчего Изуку ещё сильнее впадает в панику — Кацуки ни перед кем так себя не ведёт, даже перед матерью. Что такого могло случиться? — Н-нет, — снова качает он головой, отходя ещё дальше, — э-это… это больше не имеет значение, к-кому какая раз– — Изуку! — Мицуки хватает его за плечи, — Почему? Её голос звучит так сломлено, что Мидория хочет отвернуться и закрыть уши, лишь бы не видеть, не слышать этого. — Это ведь… не он извиняется. Это вы заставляете и… — он сглатывает, не продолжая мысль. Тётя Мицуки замирает, и в её взгляде проступает болезненное осознание. Её губы дрожат, и она снова прижимает его к себе. — Прости и меня тоже, Изуку. За то, что всё это время ничего не замечала. Извинения ничего не изменят. Изуку не винил тётю Мицуки — он же сам молчал об этом, боясь ухудшить ситуацию, откуда она могла знать? Хотя всё ещё было больно, он не мог злиться на неё. Она была единственным человеком, который по-настоящему заботился о нём. Он мягко гладит её по спине, легонько отталкивает и улыбается — Всё в порядке. Даже если нихуя не в порядке.