Fragile Facade

В гостиной особняка Ферстаппенов было тепло, даже немного жарко, но Макс всё равно чувствовал, как легкий холодок пробегает по спине каждый раз, когда из коридора доносился стук каблуков. Этот дом всегда пах по-разному, в зависимости от того, какая женщина была в нем хозяйкой, но одно оставалось неизменным — тяжелый, гнетущий запах его отца, который пропитывал мебель и стены, напоминая каждому, кто здесь настоящий хозяин. Макс сидел за массивным дубовым столом, сгорбившись над учебником математики. Цифры расплывались перед глазами. В тринадцать лет его мысли должны были быть заняты играми или прогулками, но вместо этого он вслушивался в звуки дома, инстинктивно ожидая либо тяжелых шагов отца, либо очередного замечания. Прошло шесть лет с тех пор, как мать ушла, и за это время лица женщин в доме менялись с пугающей регулярностью. Каждая новая жена была словно обновленная версия предыдущей: моложе, ярче, доступнее. Макс давно перестал запоминать их имена, если они не задерживались дольше месяца. Эстер появилась неделю назад. Ей было едва больше двадцати пяти, и ее присутствие в консервативном доме Йоса выглядело почти карикатурно. Пока отец отсутствовал по делам компании, она расхаживала по комнатам в провокационно коротких платьях, едва скрывавших ноги, оставляя за собой шлейф приторно-сладких духов. Раздался мягкий шорох ткани, и диван рядом с Максом просел под весом другого человека. Он не поднял голову, продолжая сжимать ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Все работаешь, Макси? — голос Эстер был с неприятной хрипотцой, которую она явно считала привлекательной. — Твой папа говорит, что ты должен быть лучшим во всем. Но разве не скучно тратить такой прекрасный день на книги? Макс почувствовал, как она пододвинулась ближе. От нее пахло как от омеги, но этот запах не вызывал у него ничего, кроме раздражения. Он привык игнорировать эти ароматы. Отец никогда не скрывал своих измен, и в доме часто пахло другими женщинами, даже когда предыдущая мачеха, Кэрол, еще была его женой. — Мне нужно закончить домашку до возвращения отца, — сухо бросил он, не оборачиваясь. — Ты такой серьезный для своего возраста, — Эстер тихо хихикнула. Этот звук напомнил Максу скрежет мела по доске. Она протянула руку, и краем глаза он заметил, как ее длинные розовые ногти лениво постукивают по краю его тетради. — У тебя очень интересные черты лица. Через пару лет отбоя от поклонниц не будет. Хотя, зачем ждать пару лет? Ты уже выглядишь как настоящий альфа. Макс вздрогнул и замер, когда почувствовал ее ладонь на своем бедре. Пальцы медленно сжались, и ногти слегка вонзились в ткань спортивных штанов. Это было настолько неправильно и отвратительно, что к горлу подступил ком. В его семье не было места нежности или нормальному общению, но такое поведение мачехи переходило все границы, даже те, которые Макс еще не до конца понимал. — Мне тринадцать, — рявкнул он, наконец повернув голову в ее сторону. Его глаза, холодные и угрюмые, встретились с ее полуприкрытым взглядом. — И ты замужем за моим отцом. Тебе не кажется, что это… странно? Эстер ни на секунду не смутилась. Она лишь подалась вперед, так что Макс почувствовал тепло ее дыхания на своей щеке. Вырез платья стал еще более вызывающим, но он смотрел только ей в лицо, стараясь не выдать отвращения, которое охватило его. — Твой отец сложный человек. Он получает то, что хочет, и там, где хочет. И это не мешает мне развлекаться с кем-то еще, если мне становится скучно. Мы ведь одна семья, разве мы не должны поддерживать друг друга? Макс резко вскочил, едва не опрокинув тяжелый стул. Ножки с визгом проехались по паркету. Сердце бешено колотилось, а в ушах звенело от злости и замешательства. — Ты чокнутая, — выплюнул он, отступая от нее. — Вы все здесь просто ненормальные. Эстер снова засмеялась, откинувшись на спинку дивана, ничуть не расстроенная его реакцией. Она смотрела на него так, словно он был забавным щенком, пытающимся укусить. — Куда же ты, Макс? На улице же мороз. Он не ответил. Схватив куртку с кресла, он почти выбежал в коридор. Ему нужно было уйти. Прочь от этого запаха, от этих липких взглядов, от напоминаний о том, как живет его отец и как ожидается, что будет жить сам Макс. Он выскочил на крыльцо, не удосужившись застегнуть куртку. Ледяной зимний воздух ударил в лицо, заставляя легкие гореть, но это было самое честное и приятное ощущение за весь день. Макс шел по узким улочкам, чувствуя, как морозный воздух постепенно пробирается под куртку, которую он так и не застегнул до конца. Уши и кончик носа неприятно покалывало, а пальцы в карманах начали неметь. В спешке он забыл и шарф, и шапку. Город жил своей обычной жизнью. То и дело ему встречались люди, в основном пары. Они шли, держась за руки, смеялись, прижимались друг к другу, чтобы согреться. Глядя на них, Макс невольно кривил губы в гримасе отвращения. Отец всегда говорил, что любовь это сказка для слабаков, удобный инструмент для манипуляции теми, кто глупее тебя. Глядя на пример Йоса и его бесконечную череду жен, Макс усвоил этот урок на отлично. Он видел фальшь в каждом улыбающемся лице. Сколько из этих мужчин думают сейчас о ком-то другом? Сколько из этих женщин завтра будут заменены на кого-то помоложе? Для Макса мир был пропитан ложью, и он давно перестал искать в нем искренность. Когда он дошел до парка, там было относительно немноголюдно. Снег искрился под ногами, похрустывая так громко, что этот звук казался почти оглушительным в тишине аллей. В стороне, на небольшой поляне под раскидистым дубом, Макс заметил движение. Какой-то мальчик, на вид его ровесник, сосредоточенно возился в снегу. Он катал шары для небольшого снеговика, полностью поглощенный своим занятием. На нем была легкая куртка и смешная шапка, из-под которой выбивались каштановые пряди волос. Но спокойствие длилось недолго. К нему подошли двое парней. По их походке, широким плечам и тому, как они занимали пространство вокруг себя, Макс мгновенно распознал в них альф. Они были немного старше, лет четырнадцати-пятнадцати, и их движения источали агрессивную уверенность. — Эй, посмотрите на него, — насмешливый голос одного из них долетел до Макса. — Такой хорошенький омега и совсем один? Где твои защитники? Мальчик со снеговиком даже не поднял голову. Он продолжал поправлять снежный бок своего творения, словно вокруг никого не было. Его игнорирование явно разозлило мальчиков. — Мы с тобой разговариваем, сопляк. Наверное, тяжело строить такую громадину в одиночку, да? Давай поможем. Один из альф сделал шаг вперед и с нарочитой небрежностью пнул нижний шар снеговика. Снег осыпался, разрушая ровную форму. Только тогда омега отреагировал. Он резко вскинул голову, и даже с расстояния нескольких метров Макс заметил, как вспыхнули его глаза. В них не было страха, только чистая ярость. Мальчик не отступил и не позвал на помощь. Молча и быстро он схватил маленькую железную лопатку, которая лежала неподалеку в сугробе. Его руки в перчатках крепко сжали черенок, и он выставил его перед собой так, будто это был не детский садовый инвентарь, а настоящий меч. — Валите отсюда, — голос омеги прозвучал неожиданно твердо, без единой дрожи. Альфы переглянулись и расхохотались, явно не ожидая такого сопротивления. Они начали заходить с двух сторон, сужая кольцо. Макс стоял неподвижно, наблюдая за сценой. Обычно он не вмешивался в чужие драки, если они не касались его напрямую. В его мире каждый был сам за себя, а слабость считалась пороком. Но сейчас что-то внутри болезненно дернулось. Ему было противно видеть, как эти двое, пользуясь численным и биологическим преимуществом, пытаются раздавить того, кто просто хотел, чтобы его оставили в покое. Это слишком напоминало ему домашнюю обстановку: давление, желание подчинить, демонстрация силы там, где она не нужна. Он почувствовал, как внутри закипает привычное раздражение, которое всегда сопровождало его в драках. Макс не считал себя героем, он просто не терпел такой несправедливости, когда двое нападают на одного, да еще и на того, кто физически слабее. Макс медленно вытащил руки из карманов и сжал кулаки, чувствуя, как знакомое напряжение разливается по телу. Он не знал этого мальчика с лопаткой, но прямо сейчас он был на его стороне. Сделав глубокий вдох, Макс сошел с аллеи в глубокий снег и направился прямо к ним. Шарль не собирался ждать, пока кольцо альф замкнется. Как только один из задир потянулся к его плечу, он резко развернулся и со всей силы махнул железной лопаткой, приложившись прямо по бедру. Раздался глухой, болезненный звук удара о плотную ткань и плоть. Альфа взвизгнул от неожиданности и боли, хватаясь за ногу. Он явно не ожидал, что хрупкий омега первым перейдет в наступление. В этот момент подоспел Макс. Схватив второго нападавшего за шиворот, он с силой дернул его на себя и точным, отработанным движением сделал подсечку. Парень рухнул в сугроб, отплевываясь от снега и выкрикивая проклятия. Макс навис над ним, и в его взгляде было столько холодной, привычной агрессии, что желание продолжать драку у задир исчезло моментально. Униженные и дезориентированные, альфы поспешили ретироваться. Один прихрамывал, другой постоянно оглядывался, опасаясь погони. Они скрылись за деревьями так быстро, как только могли. Макс выдохнул, чувствуя, как адреналин постепенно отпускает, и уже собирался повернуться к мальчику, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Но не успел он издать и звука, как перед глазами на мгновение вспыхнули искры. Тяжелый край лопатки врезался прямо в переносицу. Удар был резким и громким. Макс покачнулся, хватаясь за лицо, и почувствовал, как что-то горячее потекло по губам и подбородку. Первые яркие капли крови упали на идеально чистый, нетронутый снег, мгновенно проплавляя в нем крошечные красные дырочки. — Еще не убежал? — голос омеги дрожал от ярости. Он стоял в паре шагов, крепко сжимая свое оружие обеими руками. Грудь его вздымалась, а щеки горели румянцем то ли от мороза, то ли от перенесенного стресса. Он смотрел на Макса так, словно тот был главарем сбежавшей банды, готовый в любой момент нанести второй удар. — Эй, я вообще-то тебя спасать прибежал, — прохрипел Макс сквозь пальцы, чувствуя, как нос начинает опухать и пульсировать в такт сердцебиению. — Но, кажется, спасение требовалось тем альфам. Шарль прищурился, но лопатку не опустил. Его взгляд скользил по окровавленному лицу Макса, его расстегнутой куртке и отсутствию шапки. В глазах мальчика не было ни капли раскаяния или благодарности. Напротив, лицо перекосилось в гримасе глубочайшего презрения. — Мне не нужно, чтобы ты меня защищал, тупой альфа, — огрызнулся он, выделяя последнее слово так, будто это было самое грязное ругательство на свете. Макс почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он рискнул собой, ввязался в чужую разборку, получил по лицу, и все ради того, чтобы его назвали тупым? Это было несправедливо даже по его меркам. Он не был похож на тех парней, он не собирался задираться или командовать, он просто… помог. — Тебе повезло, что я не бью омег, — пробормотал Макс, стараясь говорить твердо, хотя голос звучал гнусаво из-за заложенного носа. Шарль издал короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. Он насмешливо отвел одну ногу назад и сделал Максу глубокий, театральный поклон, едва не коснувшись лопаткой снега. — О, какая честь, — саркастично протянул он, выпрямляясь и глядя Максу в глаза. — Может, мне еще и поблагодарить тебя? Должен ли я упасть на колени перед своим великим спасителем? Макс вытер кровь рукавом куртки, оставляя длинный грязный мазок на темной ткани. Он смотрел на этого мальчика и не понимал, откуда в нем столько яда. Все омеги, которых он видел в доме отца, были либо тихими и запуганными, либо приторно-сладкими, как Эстер. Этот омега был колючим, как оголенный провод. — Ты обязательно должен быть таким невыносимым? — Макс сделал шаг вперед, игнорируя то, что мальчик снова поднял лопатку. — Я в жизни не видел таких грубых омег. Ты хоть понимаешь, что они бы с тобой сделали, если бы не я? Шарль лишь крепче сжал черенок лопатки. В его взгляде была такая недетская решимость, что Макс невольно замер. — Они бы сделали ровно то же самое, что делают такие, как ты, — отрезал Шарль. — И ты ничем не лучше их. Ты просто пришел пометить свою территорию. Уходи, пока я не ударил тебя снова. Макс замолчал, пораженный этой иррациональной, всепоглощающей ненавистью. Он хотел сказать что-то еще, оправдаться словами, но вдруг понял, что это бесполезно. Этот парень видел в нем только альфу — ярлык, который в его мире означал врага. — Псих, — коротко бросил Макс и, не оглядываясь, пошел прочь по тропинке, оставляя на снегу следы крови. Шарль провожал угрюмую фигуру взглядом до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом аллеи. Снег под ногами все еще хранил следы недавней потасовки: перепаханные сугробы, тяжелые отпечатки ботинок и яркие капли крови. Он крепко сжал лопатку, чувствуя, как холод металла пробирается к коже через ткань перчаток. Его пальцы слегка дрожали, но вовсе не от страха, а от остатков адреналина, который все еще гудел в ушах. Ему не было жаль. Ни капли. В мире Шарля альфы никогда не приходили просто так. Они всегда чего-то хотели: подчинения, признания своей власти или просто возможности поиздеваться над тем, кто казался слабее. Тот парень со сломанным носом и холодным взглядом мог сколько угодно говорить о спасении, но Шарль знал цену таким словам. Сегодня он спаситель, а завтра решит, что имеет право на награду за этот долг. Шарль обернулся к своему снеговику. Нижний шар был безнадежно испорчен ударом чужого ботинка, бок раскрошился, обнажив рыхлую середину. Парень опустился на колени прямо в сугроб, не обращая внимания на то, как влага моментально пропитывает джинсы. Он начал методично, почти исступленно сгребать чистый снег, пытаясь залатать дыру. Это было глупо и по-детски, но этот снеговик был единственным, что Шарль создал сегодня для себя, без чьих-либо указаний или одобрительных кивков людей, видевших в нем только «золотого мальчика». — Мне не нужны защитники, — прошептал он самому себе, и голос его сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Я справлюсь сам. Всегда справлялся. Шарль встал, отряхивая колени. Снеговик теперь выглядел кособоким и нелепым, как напоминание о том, что все, к чему прикасаются альфы, неизбежно ломается. Ветер усилился, забираясь под куртку и заставляя Шарля дрожать. Он посмотрел на свои руки. Перчатки были в снегу, и одна из них была запачкана чем-то темным. Кровью того парня. Шарль с отвращением вытер руку о чистый сугроб, пытаясь стереть пятно. Он не хотел забирать с собой никакую часть этой встречи. Он хотел просто забыть этот взгляд, это неловкое «вообще-то я тебя прибежал спасать» и то, как его собственное сердце предательски пропустило удар, когда он остался один на один с тишиной парка. Подхватив железную лопатку, Шарль поправил шапку, натягивая ее глубже на уши. Нужно было идти. Время его прогулки заканчивалось, и если он опоздает, это станет лишь еще одним поводом для насмешек и придирок. Он бросил последний взгляд на пятна крови на снегу, и быстрым шагом направился к выходу из парка, стараясь держаться нетронутого снега. Путь до дома дяди Жана всегда казался Шарлю бесконечным подъемом в гору, хотя улица была почти ровной. Чем ближе он подходил к массивным дверям, тем сильнее сжималось кольцо в груди. Этот дом не был для него убежищем. Это было место, где он должен был постоянно держать спину прямой и лицо непроницаемым, чтобы не дать лишнего повода для толчка или насмешки. Шарль тихо закрыл за собой дверь, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченным, но удача сегодня явно была не на его стороне. Из гостиной доносился приглушенный смех и звук телевизора. В воздухе висел запах тяжелого парфюма его дяди и чего-то жареного. Тетя Элоди, как всегда, требовала идеального обеда к приходу мужа. — О, смотрите, наш золотой мальчик соизволил вернуться, — раздался резкий, ломающийся голос Марселя. Средний ребёнок дяди вывалился в коридор, намеренно преграждая Шарлю путь к лестнице. Марсель был одного возраста с Шарлем, но он уже начал стремительно расти в плечах, упиваясь своим статусом пробуждающегося альфы. Он прислонился к дверному косяку, смеряя Шарля презрительным взглядом с ног до головы. — Где ты шлялся? — Марсель сузил глаза. — Опять копался в грязи со своими жалкими дружками? Шарль молча прошел мимо него к вешалке, стараясь не задеть плечом. Он чувствовал внутри ту же ярость, что и в парке, но здесь он не мог позволить себе поднять лопатку. Здесь за любое сопротивление его ждала долгая лекция о неблагодарности и милосердии дяди, приютившего сироту. — Просто гулял. Отойди, мне нужно переодеться к занятиям, — спокойно ответил Шарль, хотя голос звучал суше, чем обычно. — Просто гулял? — Марсель сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. — От тебя воняет какими-то дешевыми альфами и снегом. Ты в драку ввязался? Наш маленький пианист решил испортить свои драгоценные пальцы? Из глубины дома раздался голос Хлои: — Марсель, оставь его в покое. Папа сказал, что у Шарля сегодня важное выступление в школе, и если он облажается, это будет позором для всей семьи. Его лицо должно быть чистым. Старшая сестра даже не удосужилась выйти. Ее голос был полон того самого высокомерия, которое Шарль ненавидел больше всего на свете. Для нее он был не братом, даже не родственником, а досадным дополнением к интерьеру, которое иногда работало на репутацию их семьи. Шарль наконец прорвался к лестнице и быстро взбежал на второй этаж. Комната, которую он делил с Марселем, встретила его привычным беспорядком на половине кузена и стерильной чистотой на его собственной. Он сел на кровать, чувствуя, как ноют ноги. Его взгляд упал на старую, потрепанную тетрадь, спрятанную под матрасом. Там он вел расчеты, подсчитывая каждый цент, заработанный на выступлениях и отложенный с карманных денег, чтобы обеспечить себе достойное будущее. Его мечты об архитектурном университете казались чем-то недосягаемым в такие моменты, но только они давали ему силы дышать. Дверь распахнулась с грохотом, и в комнату влетел шестилетний Дэмиен. Мальчик, уже копирующий повадки старшего брата, подбежал к столу Шарля и схватил один из его чертежных карандашей. — Отдай! Я хочу рисовать! — закричал ребенок, нагло глядя на Шарля. — Положи на место, Дэмиен. Это профессиональный инструмент, а не игрушка, — Шарль встал, стараясь сохранять терпение. — Папа! Шарль меня обижает! — тут же взвизгнул малыш, хотя Шарль даже не притронулся к нему. Снизу раздался тяжелый, властный голос дяди Жана: — Шарль! Спускайся немедленно и отдай брату то, что он просит. Только посмей расстроить ребенка перед обедом. Шарль на секунду закрыл глаза, проглатывая горький ком. В этом доме справедливости не существовало. Были только роли: альфы, которые всегда правы, и он — омега, который должен быть удобным, тихим и приносить доход. — Бери, — тихо сказал он, наблюдая, как Дэмиен с торжествующим видом ломает грифель дорогого карандаша. Нужно было просто терпеть. Еще несколько лет. Музыка станет его спасением, а архитектура — его крепостью.

***

Кровь на лице засохла неприятной, стягивающей коркой, и каждый вдох отдавался резкой болью в переносице. Макс шел по тротуару, не оглядываясь, чувствуя, как пульсация в носу отдается в висках. Морозный воздух больше не казался освежающим, теперь он обжигал поврежденную кожу, заставляя глаза слезиться. Макс приложил палец к датчику ворот, и тяжелый металл отозвался коротким, бездушным писком. Он надеялся проскользнуть в свою комнату, минуя гостиную, но, как только открыл входную дверь, в нос снова ударил запах дорогих духов Эстер. Она все еще была там, словно и не двигалась с места с тех пор, как он ушел. — О боже, Макс! — ее голос, чересчур громкий и насмешливо-озабоченный, разрезал тишину зала. — Посмотри на себя. Что скажет твой отец? Макс даже не повернул голову в ее сторону, снимая куртку. Он увидел свое отражение в зеркале прихожей: бледное лицо, темные круги под глазами и распухший, синячный нос, измазанный темными пятнами. Он выглядел жалко, и это злило его больше всего. Он не проиграл в драке, он проиграл собственной неосторожности, позволив какому-то бешеному омеге застать себя врасплох. — Тебе лучше умыться, пока Йос не вышел из кабинета, — Эстер подошла ближе, и в ее глазах Макс увидел не сочувствие, а странное возбуждение. Ей нравился хаос, нравилось видеть, как трещит идеальный фасад их семьи. — Оставь меня в покое, — отрезал Макс, направляясь к лестнице. Но он не успел сделать и три шага. Дверь кабинета на втором этаже открылась с характерным тяжелым звуком, и вышел Йос. Он медленно перевел взгляд с жены на сына, и его глаза сузились. — Подойди сюда, Макс Эмилиан, — голос отца был тихим, и это было гораздо хуже, чем крик. Макс сглотнул, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. Он медленно поднялся по лестнице, стараясь держать спину прямо, хотя все его существо кричало от желания съежиться. Когда он остановился перед отцом, Йос протянул руку и грубо, без тени жалости, схватил его за подбородок, поворачивая лицо к свету. Макс зашипел от боли, но не отстранился. Он знал, что будет только хуже. — Кто это сделал? — спросил Йос, рассматривая травмы с таким выражением, будто инспектировал помятое крыло дорогого автомобиля. — Просто драка в парке, — ответил Макс. Йос отпустил его подбородок и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли гордости. — Ты выглядишь как неудачник, Макс. Ферстаппены не приходят домой с разбитыми лицами после стычки с каким-то уличным мусором. Ты позволил им себя ударить? Ты был медленным? — Их было двое… — начал было Макс, но тут же замолчал. Он не хотел рассказывать про лопату, не хотел говорить, что его ударил тот, кого он пытался защитить. — Мне плевать, сколько их было, — отрезал Йос, делая шаг вперед. — В этом мире либо ты ломаешь, либо они ломают тебя. Если ты не можешь справиться с парой подростков в тринадцать лет, как ты собираешься управлять семейным бизнесом? Как ты собираешься заставить людей подчиняться? Йос внезапно замахнулся и нанес короткий, резкий удар по щеке Макса. Это была пощечина, но в жесте было достаточно силы, чтобы Макс отлетел к стене, ударившись плечом. — Это за то, что позволил себе быть слабым, — Йос поправил манжеты рубашки. — Иди в ванную и приведи себя в порядок. Жду тебя в столовой через десять минут. И не смей ныть. Твоя мать воспитала в тебе слишком много мягкости, но я выжгу ее, чего бы мне это ни стоило. Макс стоял у стены, чувствуя, как горит щека, дополняя симфонию боли от сломанного носа. Он не поднял глаз на отца, лишь молча кивнул и пошел в свою комнату. Запершись в ванной, он включил ледяную воду и начал смывать кровь. Глядя на себя в зеркало, он видел не будущего доминантного альфу, которого так старательно лепил из него отец. Он видел тринадцатилетнего подростка, который смертельно устал от этой бесконечной борьбы за право просто дышать. В голове всплыл образ мальчика из парка. Тот омега был невысоким, колючим и злым, но в его ярости было что-то… настоящее. Он не боялся и не ждал защиты. Макс дотронулся до носа и поморщился. Ему было больно, его унизил отец, над ним насмехалась мачеха, но почему-то именно злой взгляд зеленых глаз из-под каштановой челки не выходил у него из головы. — Ненавижу, — прошептал Макс, вытирая лицо жестким полотенцем. — Каждого из них.

***

Клавиши пианино казались ледяными, но Шарль привычно положил на них пальцы, позволяя мышечной памяти взять верх над хаотичными мыслями. Школьный театральный зал был пуст, и до выступления оставалось чуть меньше двух часов. Шарль должен был репетировать сложный пассаж Шопена, но вместо этого его руки с силой обрушивались на аккорды, превращая элегантную мелодию во что-то резкое, почти агрессивное. Сзади скрипнула дверь, и в проеме показалась голова Пьера. Бета огляделся, щурясь в полумраке зала, и, заметив Шарля за инструментом, медленно пошел между рядами пустых кресел. Шарль не прервал игру, но сбавил темп, позволяя музыке стать немного тише и ровнее. — Ты играешь так, будто хочешь проломить это пианино, — сказал Пьер, останавливаясь у края сцены и засовывая руки в карманы своих мешковатых брюк. — Ты в порядке? Шарль взял последний аккорд и убрал руки с клавиш. Он сцепил пальцы в замок, разминая суставы, и глубоко выдохнул, глядя на свое отражение в полированной черной крышке инструмента. Пьер был, пожалуй, единственным человеком в этой школе, с которым Шарль мог перекинуться парой слов, не выстраивая толстую стену защиты, но даже ему он не собирался рассказывать о драке в парке. — Просто нервничаю перед концертом, — ответил Шарль ровным голосом, хотя внутри все еще шевелилась колючая злость на весь мир. — Дядя приедет со всей семьей. Они пригласили каких-то своих новых деловых партнеров, чтобы похвастаться мной. Как обычно, им нужно шоу. — Золотой мальчик Монако должен ярко сиять, — фыркнул Пьер, забираясь на сцену. Он сел на край деревянного пола, болтая ногами. — Иногда мне кажется, что они держат тебя в доме только ради бесплатных VIP-билетов и хвалебных статей в местных газетах, где упоминается их фамилия. Шарль горько улыбнулся, глядя на свои руки. Пьер даже не подозревал, насколько он близок к истине. Для семьи Жана он был не племянником, потерявшим родителей в страшной аварии, а успешной, долгосрочной инвестицией. Элоди обожала ловить восхищенные взгляды своих богатых подруг, когда Шарль выходил на сцену в идеально выглаженном костюме. Жан использовал его успехи, чтобы подчеркнуть свое благородство перед партнерами, мол, посмотрите, какого талантливого омегу он вырастил, несмотря на трагедию. А Марсель просто ненавидел его из-за того, что какой-то омега получал больше общественного восхищения, чем он, растущий альфа. — Пусть хвастаются, — Шарль медленно провел ладонью по гладкому дереву пианино, чувствуя его текстуру. — Мне все равно. За каждое крупное выступление, подобное этому, школа платит стипендию, а на городских концертах мне выдают часть гонорара. Я откладываю почти каждый цент. Как только закончу школу, я уйду от них. Поступлю на архитектурный и больше никогда не увижу ни дядю, ни его детей. Пьер понимающе покачал головой. — Тебе нужно переодеться, — заметил Пьер, внимательно разглядывая Шарля. — Элоди устроит грандиозный скандал, если увидит тебя таким. — Да, ты прав, — Шарль резко встал со скамьи, закрыв крышку пианино с громким стуком. — Я пойду в гримерку. Меньше всего мне хочется слушать лекции о том, как я позорю их идеальную семью. Оставшись один в тесной гримерке, пахнущей пылью и лаком для волос, Шарль долго стоял перед высоким зеркалом. Он переоделся в официальный концертный костюм, который делал его фигуру тоньше, но придавал ему вид серьезности. Он попытался улыбнуться своему отражению мягкой, кроткой улыбкой, которую всегда ждали от него публика и покровители. Но губы лишь дернулись в какой-то болезненной и вынужденной гримасе. Внутри он чувствовал себя струной, натянутой до предела и готовой лопнуть в любую секунду. Он застегнул манжеты и решительно шагнул к двери. Пришло время начинать притворство. Школьный театральный зал постепенно наполнялся гулом голосов, шорохом дорогих тканей и удушливой смесью парфюмов, под которыми прятались резкие запахи чужих феромонов. Для Шарля этот аромат всегда был сродни яду и напоминанием о мире, которому он был вынужден подчиняться. Он стоял за тяжелой бордовой кулисой, слушая, как рассаживаются зрители. В первых рядах, на креслах с бархатной обивкой, традиционно разместилась местная элита — спонсоры, попечители школы и, конечно, дядя Жан со своими новыми деловыми партнерами. Когда объявили его имя, Шарль глубоко вздохнул и нацепил свою самую идеальную, отрепетированную полуулыбку. Он шагнул из темноты в слепящий свет софитов. Аплодисменты ударили по ушам, но он привычно абстрагировался от них, двигаясь к черному лакированному пианино с той грацией, которой от него ждали. Золотой мальчик. Послушный, талантливый, красивый омега, идеальный образ для поддержания статуса семьи. Он поклонился, намеренно не глядя на лица зрителей, сел на скамью и положил руки на прохладные клавиши. В зале стихло. Шарль закрыл глаза и ударил по первым аккордам. Музыка захватила его мгновенно, смывая остатки дневной злости, страха перед будущим и липкое чувство вины за то, кем он вынужден притворяться. Под его пальцами мелодия оживала, становясь то нежной, то пугающе глубокой. В эти минуты он был абсолютно свободен, здесь не было альф или омег, только чистый звук. Ближе к середине сложного пассажа Шарль позволил себе открыть глаза и бросить короткий взгляд в зал. Это была ошибка. Прямо в центре первого ряда, небрежно раскинув руки на подлокотниках, сидел дядя Жан. На его лице застыла маска самодовольной гордости, а Элоди рядом с ним слегка кивала в такт музыке. Но не они привлекли внимание Шарля. Справа от Жана сидел крупный, широкоплечий мужчина с тяжелым, почти каменным лицом. Даже на расстоянии он излучал такую подавляющую, агрессивную ауру доминантного альфы, что на секунду Шарлю стало физически трудно дышать. Этот человек сидел так, словно весь зал, да и весь мир принадлежал исключительно ему. Рядом с этим пугающим человеком сидел подросток. Пальцы Шарля едва не сорвались с клавиш, чудом не уйдя в фальшивую ноту. Он моргнул, думая, что софиты играют с ним злую шутку. Но нет. Это был тот самый мальчик из парка. Он был одет в официальный, дорогой костюм, который сидел на нем как броня, но вся его поза кричала о протесте и дискомфорте. Его светлые волосы были аккуратно причесаны, но лицо… Лицо мальчика украшал чудовищного вида синяк, а переносица заметно распухла и приобрела сине-фиолетовый оттенок. Тот самый нос, по которому Шарль со всей силы ударил железной лопаткой всего несколько часов назад. В этот момент подросток, до этого отстраненно пялившийся в спинку впереди стоящего кресла, лениво поднял глаза на сцену. Шарль почувствовал, как все внутри него превращается в лед. Он продолжал играть, мышечная память вела его по сложным узорам нот, но его взгляд намертво сцепился со взглядом светлого альфы. На лице парня отразилась целая буря эмоций. Сначала обычное угрюмое безразличие сменилось легким замешательством. Затем его глаза расширились, когда он узнал в грациозном, утонченном пианисте на сцене того самого бешеного омегу в перепачканной снегом куртке. Губы Макса слегка приоткрылись, а спина рефлекторно выпрямилась, словно он готовился к новому удару. Шарль не отвел взгляд. Напротив, он слегка приподнял подбородок, вкладывая в следующий удар по клавишам чуть больше силы, чем требовалось. В его глазах читался вызов. Он словно говорил: «Да, это я. Тот самый омега, который разбил тебе лицо. И что ты мне сделаешь сейчас, когда на нас смотрят сотни людей?» Макс медленно сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки. Он не мигая смотрел на сцену. Вся его утренняя уверенность в том, что он встретил невоспитанного уличного дикаря, рассыпалась в прах. Этот парень, извлекающий из инструмента звуки невероятной красоты, выглядел как покорный ангел. И этот же ангел сейчас смотрел на него с такой холодной ненавистью, что Максу внезапно стало не по себе. Контраст между грациозными пальцами, порхающими над клавишами, и теми же руками, сжимающими лопату, не укладывался в голове. — Прекрасная техника, — тихо сказал Йос, не отрывая тяжелого взгляда от сцены. — Ваш племянник действительно так же хорош, как и говорят. — Спасибо, мистер Ферстаппен, — подобострастно прошептал Жан, подаваясь ближе к влиятельному гостю. — Шарль наша гордость. Мы вложили все силы в его воспитание, он очень послушный мальчик. Услышав это, Макс перевел взгляд на отца, затем обратно на Шарля, и в его глазах вспыхнуло понимание. Они здесь не просто так. Это очередная деловая встреча, где людей продавали и покупали за связи. А этот колючий омега, по всей видимости, был основным доходом семьи, сидящей рядом с его отцом. «Послушный мальчик», — мысленно усмехнулся Макс, вспоминая жгучую боль от удара по лицу. Шарль закончил композицию мощным, резонирующим аккордом, который еще долго висел в тишине зала, прежде чем взорваться оглушительными аплодисментами. Он встал, тяжело дыша, и снова вежливо поклонился публике. Когда он выпрямился, Макс был единственным в первом ряду, кто не хлопал. Он сидел совершенно неподвижно, продолжая сверлить Шарля тяжелым, нечитаемым взглядом, словно бросая вызов в ответ. Шарль развернулся и ушел за кулисы, чувствуя, как слегка дрожат колени. В мире, который он так тщательно выстраивал, чтобы защитить себя, только что образовалась огромная трещина. Тот альфа оказался не случайным уличным хулиганом. Он был частью того самого удушливого высшего общества, из которого Шарль пытался сбежать, и теперь этот парень знал его секрет. Шарль почти бежал по узкому техническому коридору, подальше от ярких огней и натянутых улыбок. Ему нужно было смыть грим с лица и как можно скорее покинуть здание, пока дядя не заставил его тренировать светские поклоны перед партнерами. Сердце все еще билось часто, отдаваясь в ушах тяжелым ритмом, но это было не возбуждение от выступления, а страх. Он повернул за угол, нацелившись на выход через служебный вход, но резко затормозил. Чья-то фигура преградила ему путь. Макс стоял, прислонившись плечом к холодной каменной стене в коридоре. Он успел снять пиджак, оставив только белую рубашку с небрежно закатанными рукавами. Его лицо выглядело еще более пугающим, чем со сцены. Багровая припухлость на переносице стала четче, а под глазом начал расползаться желтоватый синяк. Шарль инстинктивно сжал кулаки, делая шаг назад. — Решил проверить, осталась ли у меня хоть одна целая кость на лице? — первым заговорил Макс. Его голос звучал хрипло и устало. — Что ты здесь делаешь? — Шарль попытался сдержать дрожь в голосе, но тот вышел слишком резким. — Пришел жаловаться моему дяде? Давай, иди. Он будет в восторге от того, что его послушный мальчик калечит сыновей важных гостей. Макс медленно оттолкнулся от стены и сделал шаг вперед. Шарль не двинулся с места, хотя все его тело кричало о том, чтобы бежать. Он был готов к ответному удару, к крикам, к тому, что его схватят за шиворот. — Послушный мальчик, значит, — усмехнулся Макс, и усмешка вышла горькой. Он остановился в паре метров, внимательно глядя на Шарля. — На сцене ты выглядел как кукла из дорогого магазина. Безупречный, правильный. А несколько часов назад ты был готов перегрызть мне горло посреди снега. Кто из них настоящий? — Какое тебе дело? — огрызнулся Шарль, задирая подбородок. — Я ненавижу таких, как вы. Вы думаете, что если у вас есть статус альфы и куча денег в кармане, то мир — ваша песочница, а мы просто реквизит в ней. Макс замолчал, продолжая буравить его взглядом. Он смотрел на идеально уложенные волосы Шарля, на его концертный костюм, а затем его взгляд снова переместился на лицо омеги. В глубине зеленых глаз Шарля он увидел то же чувство загнанности, которое испытывал сам каждое утро, глядя в зеркало. — Я никому ничего не скажу, — тихо пообещал Макс. — Если отец узнает, что меня избил омега, мне же будет хуже. Он не терпит слабости. — Твой отец… — начал было Шарль, но тут же осекся, возвращая на лицо маску безразличия. — Мне нет дела до твоего отца. И до тебя мне тоже дела нет. Просто уйди с дороги. — Ты играл… красиво, — Макс словно не слышал его грубости. — Я не особо разбираюсь в музыке, отец считает ее тратой времени. Но когда ты играл, мне на секунду показалось, что ты тоже хочешь здесь все разнести. Шарль замер. Эти слова ударили слишком точно, пробив его защиту эффективнее любого оскорбления. Он почувствовал, как к горлу подкатил ком. Как этот угрюмый, побитый мальчик мог знать, о чем он думал, нажимая на клавиши? — Мой дядя ждет меня, — Шарль попытался обойти Макса, но Макс внезапно протянул руку, преграждая путь. Он не коснулся его, просто перекрыл пространство ладонью. — Как тебя зовут? — спросил Макс. — Я пропустил мимо ушей, когда тебя объявляли перед началом концерта. — Шарль, — выдохнул он, чувствуя, как дистанция между ними сокращается. В коридоре пахло пылью и запахом Макса, который теперь, без примеси ярости, казался странно привлекательным, вопреки всему нежеланию Шарля это признавать. — Макс, — ответил альфа, опуская руку. — Тебе стоит научиться бить так, чтобы не оставлять следов. Или хотя бы не попадаться тем, кто может тебя сдать. — Ты еще учить меня будешь? — снова ощетинился Шарль, но уже без прежнего огня. — Нет, я просто говорю, что мы в одной лодке. Мой отец хочет, чтобы я был машиной. Твой дядя хочет, чтобы ты был украшением. Ни одному из них не нужен живой человек. Макс отошел в сторону, освобождая проход. Он больше не смотрел на Шарля, глядя куда-то в темноту коридора. Шарль постоял секунду, борясь с желанием что-то сказать, что-то изменить в этом странном, наэлектризованном моменте. Но страх и привычка быть настороже взяли верх. Он прошел мимо Макса, едва задев его плечо. Когда он был уже у самой двери, его догнал голос Макса. — В следующий раз, если решишь махать лопатой, целься в висок. Так надежнее. Шарль не обернулся, но на мгновение на его губах промелькнула тень настоящей, искренней улыбки.

***

Серый бетон тротуаров сливался с таким же безликим небом, и Максу казалось, что весь мир сегодня решил одеться в траурные цвета. Переносица ныла при каждом резком вздохе, лицо стягивало от нанесенной мази, а под глазом расцветал отчетливый желтоватый синяк, который он даже не пытался скрыть. Пусть Йос посмотрит на плоды своего воспитания. Макс плотнее прижал к боку кожаную папку с документами. Его отправили в юридический отдел фирмы. Это было старое здание в центре, которое Йос считал важным символом своего влияния. Для Макса это было очередным поручением, призванным показать ему его место в семейной иерархии. В тот момент он был не наследником, а просто мальчиком на побегушках, вынужденным проводить субботнее утро за доставкой скучных бумаг, вместо того чтобы получить право остаться в своей комнате. В лобби здания пахло полированным деревом, дорогим кофе и чем-то стерильным. Макс прошел мимо поста охраны, едва кивнув дежурному. Здесь его знали, но комфорта это не добавляло. Он чувствовал на себе любопытные, оценивающие, иногда жалостливые взгляды сотрудников. А жалость Макс ненавидел больше всего на свете. Он поднялся на четвертый этаж, где глава юридического отдела сидел за массивным столом. Это был подтянутый альфа, который посмотрел на Макса так, словно тот был досадной помехой в его графике. — Положи сюда, — сухо сказал мужчина, не отрываясь от монитора. — Свободен. Твоему отцу передадут, что все доставлено вовремя. Макс не ответил. Он развернулся и вышел в коридор, чувствуя, как внутри закипает ярость. «Свободен» Словно он цепная собака, которой разрешили отойти на пару метров от конуры. Возвращаться домой прямо сейчас он не хотел. Там его ждала Эстер с ее фальшивыми вопросами о здоровье, а Йос найдет новый повод для придирок. Макс решил пойти длинным путем через старое крыло здания, где когда-то располагались архивы. Там было тише, и он мог немного потянуть время. Старое крыло встретило его полумраком и тишиной. Здесь высокие потолки были украшены лепниной, а вдоль стен стояли пустые шкафы из темного дуба. Макс шел медленно, глядя под ноги, пока его слух не уловил странный звук. Шорох, металлический лязг, а затем слабый скрежет карандаша по бумаге. Макс замер. В субботу в этой части здания никого не должно было быть. Он бесшумно двинулся на звук, чувствуя, как в груди просыпается охотничий азарт. Это был способ выплеснуть накопившуюся злость, поймать кого-то за нарушением правил его отца. Он резко свернул за угол в нишу за широкой колонной и буквально наткнулся на кого-то. Незнакомец испуганно вскрикнул, роняя что-то на пол. Макс, не задумываясь, схватил нарушителя за плечо и с силой прижал к стене, нависая сверху. — Попался, — прошипел он сквозь зубы, уже занося кулак для удара. Но слова застряли в горле, а кулак завис в воздухе. В свете из высокого окна он увидел знакомые зеленые глаза, в которых сейчас плескался коктейль из страха и ярости. Шарль. Он был в простой темной толстовке, а в руках судорожно сжимал большой скетчбук. — Ты? — выдохнул Макс, не ослабляя хватки. — Что ты здесь делаешь, ненормальный? Ты хоть понимаешь, что это частная собственность? Шарль дернулся, пытаясь вырваться, и его локоть болезненно ткнул Макса в ребра. — Отпусти меня, идиот! — прошипел Шарль, сверкая глазами. — Я ничего не крал! Я просто… мне нужно было зарисовать пролеты этой чертовой лестницы. Это единственное здание в городе с такой конструкцией. Макс посмотрел на пол. Там валялись складная металлическая линейка и несколько профессиональных карандашей. Скетчбук, который Шарль прижимал к груди, был заполнен сложными схемами, цифрами и набросками. — Ты пробрался сюда, чтобы нарисовать лестницу? — Макс нахмурился, чувствуя, как злость сменяется полным недоумением. — Ты понимаешь, что если тебя поймает охрана, они вызовут полицию? Мой отец не шутит с такими вещами. — Твой отец… — Шарль запнулся, и на его лице промелькнула тень отчаяния. — Черт, если мой дядя узнает, что я здесь, он запрет меня в комнате до конца года. Но мне нужен этот набросок. Шарль замолчал, тяжело дыша. Он казался таким маленьким и беззащитным на фоне этих огромных шкафов, но в его взгляде все еще было столько вызова, что Макс невольно залюбовался. Этот парень рисковал всем ради каких-то рисунков. В конце коридора послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса. Охрана начала обход. Макс почувствовал, как что-то щелкнуло внутри. Если он сейчас крикнет или просто сдаст Шарля, все закончится быстро. Шарля заберут, будет скандал, и Йос останется доволен бдительностью сына. Но тут Макс представил лицо Шарля за решеткой или под гнётом дяди. — Заткнись, — прошептал Макс, закрывая Шарлю рот ладонью. Тот попытался укусить палец Макса, но альфа лишь сильнее прижал его к стене, затаскивая в узкую нишу между шкафом и колонной. — Тихо, — выдохнул он прямо в ухо омеге, чувствуя, как тот напрягся, словно натянутая струна. — Идет охрана. Если хочешь выбраться отсюда со своим скетчбуком, делай, как я скажу. Макс понимал, что идет против воли отца, против всех инструкций и здравого смысла. Но мысль о спасении этого невыносимого, высокомерного парня доставляла ему странное, почти запретное удовольствие. Это был его собственный маленький бунт. Тяжелые шаги охранников гулко отдавались по плиточному полу коридора, становясь все громче. Макс чувствовал, как каждый удар их сапог резонирует в его собственном теле. Пространство ниши было катастрофически малым. Узкий зазор между массивным дубовым шкафом и холодной мраморной колонной вряд ли был предназначен для двух подростков. Чтобы не выдать себя, Максу пришлось прижаться к Шарлю почти вплотную, буквально впечатывая его в стену своим телом. Он чувствовал, как губы Шарля судорожно подергивались под его ладонью, все еще закрывавшей рот омеги. Тот замер, перестав сопротивляться, и только широко открытые глаза выдавали легкий ужас. Это было странно и пугающе ново для обоих. В их жизнях физическая близость всегда означала либо удар, либо захват, либо холодное, формальное прикосновение. Для Макса близость была синонимом боли, которую он причинял или получал, а для Шарля — инструментом контроля, когда взрослые поправляли его осанку или Марсель толкал в плечо. Теперь все было иначе. Макс чувствовал тепло, исходящее от тела Шарля, и то, как бешено бьется сердце омеги под тонкой тканью толстовки. Их груди соприкасались, и с каждым вдохом Макс чувствовал рваное сердцебиение, частое, почти синхронное с его собственным. Ему казалось, что он слышит не только дыхание Шарля, но и гул крови в его венах. В нос ударил запах пыли, старой бумаги и чего-то тонкого, чистого, напоминающего аромат свежих цветов. Это был не приторный запах омег, который он привык чувствовать на приемах, это было что-то живое и настоящее. — Говорю тебе, это опять сквозняк, — раздался за углом ленивый голос одного из охранников. — Окна в этом крыле вечно расшатаны. Проверь архив, и пойдем пить кофе. Луч фонарика скользнул по стене напротив их укрытия, на мгновение осветив танцующие в воздухе пылинки. Макс невольно задержал дыхание. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Шарля. Он видел каждое волокно на ткани его толстовки, видел, как дрожат его длинные ресницы. В этой близости и вынужденном единении было что-то интимное, отчего у Макса по спине пробежал холодок. Он никогда никого не защищал так буквально, прикрывая собой от опасности. Шарль зажмурился, когда луч фонаря прошел совсем рядом. Его пальцы, все еще сжимавшие скетчбук, побелели, а сам он невольно подался вперед, словно пытаясь слиться с Максом, спрятаться за его более широкими плечами. Это движение, полное бессознательного доверия, заставило Макса напрячься еще сильнее. Ему стало не по себе от того, каким хрупким и маленьким казался этот колючий парень в его руках. Когда шаги охранников начали стихать, а свет фонаря окончательно исчез, Макс не спешил убирать руку. Тишина в коридоре казалась еще более оглушительной, чем шум. Он чувствовал теплое и частое дыхание Шарля на своей ладони. — Они ушли, — сказал Макс едва слышным шепотом, медленно убирая руку от его лица. Шарль не сразу открыл глаза. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, и его плечи слегка опустились. — Ты… почему ты не позвал их? — голос Шарля был едва различим, звучал надтреснуто и совсем не так дерзко, как раньше. Макс осторожно отступил назад, давая им обоим немного пространства, хотя развернуться здесь все еще было невозможно. Он смотрел на Шарля, пытаясь понять, что им движет. Логика отца диктовала сдать нарушителя, а собственное спокойствие требовало просто уйти. Но это ощущение чужого тепла, которое все еще покалывало на коже, не давало поступить, как ожидалось. — Потому что тогда отец узнает, что я шатался здесь, вместо того чтобы сразу вернуться домой, — соврал Макс, отводя взгляд. — И потому что меня тошнит от того, как они ходят здесь, словно хозяева. Он посмотрел на скетчбук в руках Шарля, края которого помялись от их тесной близости. — Твои рисунки… они правда так важны? Шарль прижал тетрадь к себе, словно это было величайшее сокровище на свете. Его взгляд снова стал колючим, но прежнего яда в нем уже не было. — Это проект для дизайнерской школы в Лионе. Если я пройду конкурс, мне дадут полную стипендию. Мне нужны эти деньги, чтобы поступить в университет и покинуть это место. Макс замер на мгновение. Желание сбежать и вырваться из-под семейного гнёта было тем, что он понимал без лишних объяснений. У них были разные клетки, но прутья были одинаково холодными. — Ладно, пианист, — Макс кивнул в сторону коридора. — Я помогу тебе. Охрана вернется сюда через пятнадцать минут, у них круговой маршрут. Если хочешь закончить рисовать свою лестницу, у тебя есть десять минут. А потом я выведу тебя через черный выход юридического отдела. У меня есть ключ-карта. Шарль недоверчиво прищурился, переводя взгляд с Макса на коридор. — И ты ничего не попросишь взамен? Альфы всегда просят что-то взамен. Макс почувствовал, как кровь прилила к лицу, то ли от остатков близости, то ли от злости на это несправедливое обобщение. — Считай, что я не такой, как другие альфы. Шевелись, пока я не передумал. Шарль быстро кивнул и, стараясь не шуметь, вылез из ниши, тут же опускаясь на колени у лестничного перил. Макс остался стоять в стороне, прислонившись к колонне. Его сердце все еще билось слишком быстро, а странное ощущение чужого тепла жгло на ладони, которой он закрывал рот Шарлю. Он смотрел, как омега сосредоточенно водит карандашом по бумаге, и впервые за долгое время почувствовал, что делает что-то правильное, пусть даже это было абсолютно безумно по стандартам Ферстаппенов. Шарль быстро захлопнул скетчбук, когда на бумагу легли последние линии. Его пальцы были испачканы графитом, а дыхание все еще оставалось неровным. Он поднял глаза на Макса, который продолжал стоять неподвижно, прислушиваясь к звукам пустого здания. Сейчас Макс словно выглядел старше своих лет. В его осанке была нехарактерная для подростка сосредоточенность и готовность к действию, которую он, видимо, впитал вместе с наставлениями отца. — Все, — прошептал Шарль, убирая карандаши в карман толстовки. — Можем идти. Макс коротко кивнул и жестом пригласил следовать за собой. Они двинулись по коридору, стараясь держаться теней. Здание, которое днем казалось обычным офисным центром, теперь превратилось в лабиринт, полный опасностей. Каждый шорох вентиляции или скрип старых перекрытий заставлял их вздрагивать. Когда они подошли к развилке перед юридическим отделом, Макс внезапно остановился. Впереди, за поворотом, послышался приглушенный треск рации. Охрана была совсем близко, намного ближе, чем они предполагали. Макс резко обернулся к Шарлю, и в его глазах появилось беспокойство. Если они побегут сейчас, их заметят. — Сюда, — сказал Макс одними губами. Он потянулся назад и, не глядя, нашел руку Шарля. Его пальцы крепко сжали ладонь омеги, и он потянул его за собой в узкий технический проход, спрятанный за тяжелой портьерой. Для Шарля это прикосновение было сродни удару током. Всю жизнь он подсознательно ожидал лишь боли или попытки подавления от прикосновений альф. В школе его часто толкали, а в доме дяди руки Марселя всегда были тяжелыми и грубыми. Обычно, когда кто-то из альф оказывался слишком близко, у Шарля возникало непреодолимое, почти тошнотворное желание содрать кожу на том месте, где его коснулись. Он привык считать это своей естественной реакцией на их агрессивную природу. Но сейчас все было иначе. Ладонь Макса была широкой и горячей. Его хватка была крепкой, но в ней не было желания причинить боль или показать превосходство. Это была рука того, кто ведет, защищая. Шарль замер, глядя на их сцепленные руки. Он чувствовал каждую мозоль на руке Макса, чувствовал его пульс, который бился так же быстро, как и его собственный. К его удивлению, тошнота, как обычно, не подступила к горлу. Вместо этого появилось странное, пугающее чувство безопасности, отчего все внутри него сжалось. Макс тоже чувствовал себя неловко. Он никогда раньше так долго не держал руку омеги. Дома его окружали либо холодные мачехи, либо суровый Йос, и любые проявления нежности или даже простого физического контакта считались признаком слабости. Омеги на светских приемах были для него лишь фоном, пахнущим тяжелыми духами и пудрой. Рука Шарля ощущалась иначе. Она была меньше его собственной, пальцы казались тонкими и хрупкими, но в них чувствовалась скрытая сила. Они стояли за портьерой, прижавшись друг к другу в тесном пространстве, и Макс не отпускал руку Шарля. Он чувствовал, как ладонь омеги сначала была напряжена до предела, а потом постепенно, почти незаметно, начала расслабляться. Это была странная, молчаливая уступка, которая значила больше, чем любые слова. Голоса охранников медленно удалялись. Когда шаги затихли, Макс осторожно выглянул из укрытия и убедился, что путь свободен. Он все еще держал Шарля за руку, пока они пересекали последний открытый участок коридора перед дверью служебного выхода. Только когда они оказались перед массивной металлической дверью, ведущей во внутренний двор, Макс осознал, что все еще сжимает руку Шарля. Он резко отпустил пальцы, словно обжегшись. Неловкость накрыла их обоих, словно густое облако. — Ключ-карта, — пробормотал Макс, лихорадочно роясь в кармане брюк, чтобы скрыть смущение. Он прижал пластиковый прямоугольник к считывателю. Послышался тихий щелчок, и дверь слегка приоткрылась, впуская поток холодного уличного воздуха. Шарль стоял чуть позади, обнимая себя за плечи и потирая ладонь, которую Макс только что держал. Он чувствовал, что кожа там все еще горит, и это ощущение было непривычно приятным, что злило его еще больше. — Уходи быстрее, — Макс придерживал дверь плечом, не глядя на Шарля. — Камеры с этой стороны выключены на обслуживание еще на пять минут. Беги к забору, там есть секция с погнутой сеткой за мусорными баками. Шарль замер в дверях, на мгновение обернувшись. Макс выглядел бледным и взлохмаченным, его синяки казались еще темнее. — Почему ты сделал это? — тихо спросил Шарль. — Ты мог просто вышвырнуть меня. Тебе бы за это ничего не было. Макс наконец поднял глаза. Он выглядел злым на самого себя, на ситуацию и на то, что сердце до сих пор не успокоилось после того, как он держал Шарля за руку. — Я просто устал от того, что все вечно идет по плану моего отца, — запнулся Макс, упрямо дергая челюстью. — Уходи. Шарль кивнул, натянул капюшон ниже и выскользнул в холодную сырость двора. Он бежал к забору, чувствуя, как скетчбук бьет по боку, пока голос Макса все еще отдавался в голове. Макс наблюдал за ним через узкую щель в двери, пока темная фигура не скрылась за мусорными контейнерами. Он почувствовал, как пальцы на правой руке непроизвольно сжались в кулак, пытаясь удержать остатки чужого тепла. — Идиот, — прошептал он сам себе, закрывая дверь. Он знал, что если Йос когда-нибудь узнает об этом утре, последствия будут катастрофическими. Но сейчас Макс впервые за долгое время почувствовал, что совершил что-то, что принадлежало только ему. И это пугающее чувство близости с омегой, которого он должен был презирать, теперь будет преследовать его очень долго.

***

Макс стоял за кованым забором школы, наблюдая, как последние группы учеников в одинаковой форме разбредаются по домам. Для него вся эта шумная, хаотичная суета была чужим миром. Его собственная школа была холодным офисом в особняке Ферстаппенов, где череда репетиторов монотонно бубнила формулы и исторические даты под строгим контролем Йоса. У Макса не было одноклассников, не было перемен и не было дурацких драк на заднем дворе. У него были только обязанности и расписанный до минуты график. И именно поэтому он понятия не имел, какого черта сегодня здесь делал. Утренние занятия закончились, отец уехал на очередную встречу, и Макс, воспользовавшись редким окном свободы, просто пошел через город. Его ноги привели его к зданию, где три месяца назад он сидел в первом ряду и наблюдал за утонченным омегой за пианино. Макс злился на себя. Он не понимал этой странной, тянущей потребности увидеть Шарля снова. В голове все еще слишком живо жило воспоминание о том, как горячо и испуганно бился пульс на том тонком запястье, когда они прятались в тесном пространстве архива. Это сбивало с толку, ломало привычную картину мира, где альфы должны доминировать, а омеги — подчиняться. Дождавшись, пока двор наконец опустеет, Макс перемахнул через низкий участок забора у черного входа. Дверь оказалась не заперта. Видимо, уборщики проветривали коридоры. Внутри пахло мелом, половым воском и дешевой едой из столовой. Макс шел по длинным коридорам, руководствуясь лишь собственной интуицией. Это было очень глупо. Он даже не был уверен, что Шарль все еще в школе. Чем ближе он подходил к актовому залу, тем отчетливее становилась музыка. Мелодия была рваной, резкой, полной какой-то невысказанной обиды. Аккорды обрушивались на клавиши с такой силой, словно пианист пытался разбить их в щепки. Макс тихо приоткрыл тяжелую двустворчатую дверь и замер на пороге. Зал был залит тусклым светом пасмурного дня, пробивающимся через высокие окна. Шарль сидел за тем же черным пианино. Его пиджак от школьной формы небрежно валялся на скамье, рукава белой рубашки были закатаны, обнажая острые локти. Он играл так, словно ничего и никого вокруг не существовало, его плечи напрягались и дергались в такт ударам по клавишам. Макс сделал шаг вперед, и старая половица предательски скрипнула под кроссовком. Музыка оборвалась с неприятным диссонансом. Шарль обернулся, инстинктивно съеживаясь, его руки зависли над клавишами, готовые либо защищаться, либо захлопнуть крышку. На секунду в его глазах блеснул подлинный животный страх, который тут же сменился узнаванием. — Ты? — голос Шарля дрогнул, но он быстро взял себя в руки, задирая подбородок. — Какого черта ты здесь делаешь? Решил отомстить за мой визит на твою территорию и вломиться в мою школу? Макс медленно пошел между рядами пустых кресел, пряча руки в карманы куртки, чтобы Шарль не заметил, как напряжены его пальцы. — Дверь была открыта, — ответил Макс спокойно, почти лениво, останавливаясь у края сцены. — А ты играешь так громко, что слышно с улицы. Ты пытаешься сломать инструмент? — Не твое дело, — огрызнулся Шарль. Он поспешно опустил рукава рубашки, словно пытаясь закрыться от чужого взгляда, и крепко сцепил пальцы в замок. — Уходи. Если учителя увидят тебя здесь, у меня будут проблемы. Макс поднялся по ступеням на сцену, и Шарль тут же вскочил со скамьи, отступая на шаг назад. Его грудь тяжело вздымалась. Присутствие этого крупного, хмурого альфы в его единственном безопасном убежище казалось нарушением всех границ. Шарль все еще помнил жар его ладони на своем рту и то пугающее чувство безопасности, которое он тогда испытал. Это злило его больше всего. Он не хотел чувствовать себя в безопасности рядом с тем, кто по природе должен быть угрозой. — Зачем ты пришел, Макс? — Шарль произнес его имя с легкой запинкой, словно пробуя его на вкус. — Явился требовать долг за то, что помог мне выбраться? Я же говорил, что альфы ничего не делают просто так. Макс остановился в паре метров от пианино. Он смотрел на напряженное лицо Шарля, на его растрепанные каштановые волосы и упрямо сжатые губы. Слова омеги неприятно кольнули, потому что Макс действительно не знал, зачем пришел. У него не было плана. — Я ничего от тебя не хочу, пианист, — Макс отвел взгляд, разглядывая потолок только для того, чтобы не смотреть в эти испуганные, но вызывающие глаза. — Я просто… проходил мимо. — Проходил мимо и случайно нашел актовый зал на втором этаже? — Шарль нервно усмехнулся, но его плечи слегка опустились. В голосе Макса он уловил ту же тоску, с которой боролся сам, выбивая те безумные аккорды несколько минут назад. Макс снова посмотрел на него. В груди ворочалось странное, тяжелое чувство. Ему было неприятно признавать собственную уязвимость, но стоять здесь и обмениваться колкостями казалось еще глупее. — Мы оба ненавидим правила, по которым нас заставляют жить, — начал Макс медленно, делая крошечный шаг вперед, но тут же останавливаясь, чтобы не испугать омегу, — Ты раздражаешь меня своим упрямством, а я раздражаю тебя просто потому, что я альфа. Но… когда мы застряли в том архиве, это было первое место за долгое время, где мне не хотелось никого ударить. Шарль замер. Его глаза расширились от удивления. Он ждал угроз, насмешек или снисходительности, но не такой пугающе честной прямоты. — И зачем ты мне это говоришь? — тихо спросил Шарль, бессознательно поглаживая полированный край пианино. — Давай дружить, — выпалил Макс быстрее, чем успел обдумать эту мысль. Слова повисли в воздухе тяжелым, нелепым грузом. Альфа, предлагающий дружбу омеге. Наследник империи Ферстаппенов, просящий компании у сироты, живущего на подачки. Это противоречило всему, чему их учили. Но, сказав это, Макс внезапно почувствовал странное облегчение. Шарль издал короткий, нервный смешок, качая головой. — Дружить? Ты из ума выжил? Альфы и омеги не дружат. Тем более такие, как мы. Если нас увидят вместе… — Мне плевать, кто что увидит, — голос Макса стал тверже, и в нем прорвались те самые властные нотки, которые так пугали Шарля, но сейчас они были направлены не на него. — Нам не обязательно делать это публично. Но признай, нас обоих тошнит от наших идеальных клеток. И когда мы натыкаемся друг на друга, нам хотя бы не скучно. Шарль долго смотрел на него. Он видел уставшего подростка с желтеющим синяком под глазом, который, как и он сам, просто э искал выход. Шарль вспомнил темноту архива и их сцепленные пальцы. — Не скучно — это слабо сказано, — наконец ответил Шарль с легкой, едва заметной улыбкой. — Рядом с тобой я постоянно рискую либо сесть в тюрьму, либо быть побитым. — Я не позволю никому причинить тебе боль, — ответил Макс совсем серьезно, и от этого простого обещания что-то внутри Шарля предательски дрогнуло. — Ладно, — выдохнул Шарль, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Он протянул руку. — Но если ты попытаешься командовать мной, я снова найду лопату. Макс усмехнулся немного криво из-за стянутой кожи на скуле, но впервые по-настоящему и искренне. Он шагнул вперед и крепко пожал протянутую руку, чувствуя, как странное тепло снова прошило его от кончиков пальцев до затылка.

***

Их дружба была не такой, как те, о которых снимают кино или пишут в книгах. У них не было стабильного расписания и возможности просто завалиться друг к другу в гости, чтобы убить время. Они виделись обрывками, воруя эти жалкие крохи свободы у своих надзирателей. Макс сбегал от репетиторов, пользуясь малейшей заминкой в графике, а Шарль жертвовал часами сна или репетиций, ссылаясь на дополнительные занятия в школьной библиотеке. Эти встречи редко длились дольше часа, но каждая из них ощущалась как глоток обжигающе ледяной воды после долгой жажды. В этом украденном времени была ценность, которую они берегли от чужих глаз. Почти бессознательно они установили между собой невидимую, но осязаемую границу. Сидя на парапете набережной или на пыльных ступенях заброшенного амфитеатра на краю города, они всегда оставляли лишние полметра пустого пространства между собой. Никто из них не говорил об этом вслух, но оба до смерти боялись повторения тех близких прикосновений. Их тела, вступавшие в сложный, пугающий период взросления, реагировали на любую близость слишком остро. Шарля бросало в жар от одного случайного соприкосновения плеч, а Макс сжимал челюсти, борясь с нахлынувшим, почти первобытным желанием придвинуться ближе, вдохнуть тот чистый аромат, который проявлялся все четче сквозь природные барьеры. Эта дистанция была их единственным спасением от того, чего они еще не могли понять или контролировать. У них практически не было общих интересов. Когда они начинали говорить, казалось, что столкнулись две совершенно разные вселенные. Шарль с горящими глазами рассказывал о музыке и архитектуре. Макс, хмурясь, говорил о реве моторов, о жестоких законах бизнеса, которые вбивал в него отец, и о том, как однажды хотел просто разбить лицо кому-нибудь из их лицемерных гостей. Но парадокс был в том, что им не нужно было любить одно и то же. Им нужно было другое. Впервые в жизни каждого из них появился человек, который просто слушал. Без осуждения, без попыток переделать, без оценивающих, расчетливых взглядов. Они стали друг для друга тихой гаванью, где можно вывернуть душу наизнанку и знать, что над тобой не посмеются. Их главной, и, пожалуй, единственной общей безумностью были старые, гремящие скутеры, которые Макс тайком арендовал в неприметном сервисе, расплачиваясь наличными, чтобы отец не отследил транзакции. Когда они выезжали на узкие, извилистые улочки, все менялось. Макс, привыкший к жесткому контролю, каждый раз наблюдал с замиранием сердца, когда ехал Шарль. Идеальный, правильный пианист с безупречной осанкой превращался в абсолютного маньяка на дороге. Шарль выжимал из старого двигателя все до последней капли, входя в повороты под такими острыми углами, что подножка скутера высекала искры из асфальта. Он смеялся громко и искренне, подставляя лицо встречному ветру, и этот смех был самым лучшим, что когда-либо слышал Макс. Максу было страшно до холодного пота на спине, когда он видел, как Шарль проскакивает в миллиметре от припаркованных машин, но в то же время он испытывал дикий, несравнимый восторг. Останавливаясь на каком-нибудь безлюдном холме с видом на город, они тяжело дышали, сдергивая шлемы. Макс смотрел на раскрасневшееся лицо Шарля, на его растрепанные ветром волосы и ловил себя на мысли, что готов отдать все на свете, лишь бы этот омега никогда не менялся. В Шарле не было ни капли той покорности, которую от него ожидало общество. Он был живым, колючим и готовым драться за справедливость. Он не заискивал перед фамилией Ферстаппенов, не пытался понравиться и не играл ролей, кроме тех, что навязывал ему дядя на сцене. Эта честность притягивала Макса с непреодолимой силой, заставляя возвращаться снова и снова. — Ты однажды разобьешься, если будешь так входить в повороты, — сказал как-то раз Макс, опираясь на теплый двигатель своего скутера и глядя на мерцающие внизу огни. — Если разобьюсь, мой дядя выставит тебе счет за похороны, — фыркнул Шарль, сбрасывая напряжение. В его голосе не было страха, только э чувство свободы. — Так что в твоих интересах не отставать и следить, чтобы я не свернул себе шею. Макс лишь тихо усмехнулся, глядя на профиль Шарля на фоне темного неба. Он знал, что будет следить. Будет ехать следом, прикрывать и защищать, даже если ради этого ему придется пойти против всего мира. Потому что в этом насквозь фальшивом городе только этот сумасшедший мальчишка был для него по-настоящему живым.