Срок годности

Коридор отеля пах ванилью и деньгами. Глушилки ковровых покрытий съедали звук шагов, делая их путь к номеру похожим на немую сцену в театре абсурда. Ландо шёл первым, засунув руки в карманы толстовки, и бессмысленно рассказывал что-то про настройку передних антикрыльев. Он уже забыл, с чего начал, потому что говорил просто чтобы заполнить тишину. Оскар шёл сзади. На полшага. Ровно настолько, чтобы не касаться, но чувствовать тепло спины партнёра. В лифте Ландо нажал кнопку своего этажа и бросил короткий взгляд в зеркальную стену. Отражение Оскара стояло с каменным лицом. Руки скрещены на груди. Челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном под тонкой кожей. Ландо попытался улыбнуться. Оскар не ответил. — Ты чего такой молчаливый? — спросил Ландо, когда двери лифта открылись. — Устал, — коротко бросил Оскар, проходя мимо. Устал. Ландо слышал эту ложь сотни раз. Оскар уставал, когда злился на инженеров. Оскар уставал, когда разбивал машину в тренировках. Оскар уставал, когда хотел избежать разговора. Но сейчас голос был слишком ровным. Слишком пустым. Номер встретил их полумраком, шторы были задёрнуты ещё с утра, и вечернее солнце не пробивалось сквозь тяжёлый бархат. Ландо привычно скинул кроссовки, даже не развязав шнурки, и плюхнулся на край кровати, вытянув ноги. — Слушай, а тот парень с плакатом «Макларен вперед» был забавный, да? Я аж… — Ландо. Что-то в голосе Оскара заставило его замереть с открытым ртом. Пиастри стоял посередине комнаты, и весь вечерний свет, пробивающийся из щелей между шторами, собирался вокруг его силуэта, делая его похожим на памятник самому себе. Нетерпеливый. Недвижимый. Опасный. — Ты сказал сегодня, — произнёс Оскар, и каждое слово падало как камень в стоячую воду. — Ты сказал фанатам про Карлоса. Ландо моргнул. — Ну да. Меня спросили про Карландо. Я сказал может быть. Это же просто шутка, Оскар. Все знают, что это… — Ты сказал через пять-шесть лет, — перебил Оскар, и его голос вдруг потерял всю свою ровность. Он стал ниже. Глубже. Острее. — Ты назвал конкретный срок. Ты стоял в метре от меня. Ты смотрел в камеру. И ты сказал, что через пять-шесть лет вы с Карлосом снова будете дуэтом. Ландо открыл рот. Закрыл. — Это не… Я не так… — А как? — Оскар сделал шаг вперёд, и Ландо вдруг почувствовал, как его сердце пропускает удар. От одного шага. От одного движения длинных ног в тёмных джинсах. — Как мне это понимать? Как Ландо соскучился по старому напарнику? Как Ландо уже мысленно не здесь? Или как Ландо ждёт не дождётся, когда контракт с Пиастри закончится, чтобы вернуться к настоящей любви? — Оскар, прекрати! — Ландо вскочил на ноги. Кровать скрипнула под резким движением. — Ты накручиваешь! Карландо это шутка! Мем! Твиттер-шипперство! Это не имеет никакого отношения к реальности! — А я? — Оскар шагнул снова. Теперь между ними был всего метр. Ландо видел, как бьётся жилка на шее Оскара. Как его пальцы сжаты в кулаки. Как он дышит глубоко, неровно, через раз. — У нас с тобой отношения. Настоящие. Тайные, но настоящие. Ты целуешь меня по ночам, когда никто не видит. Ты говоришь, что я тебе нужен. А днём ты выходишь к фанатам и рассуждаешь о том, как вернёшься к своему испанцу через пару лет. — Я не говорил вернусь! — Ландо повысил голос. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу. — Я сказал «возможно, мы с Карлосом снова что-то сделаем». Какой-нибудь стрим. Какую-нибудь встречу. Какой-нибудь дурацкий контент для соцсетей! А не то, что я уйду от тебя и побегу к нему под венец! Оскар усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. — А фанаты это слышат так Оскар временный. Оскар просто заполняет пробел. Настоящий Ландо всё ещё с Карлосом. Ты знаешь, что мне уже написали после твоих слов? Ландо замолчал. Он не хотел знать. Потому что догадывался. — Оскар, не грусти, ты хороший, но Карландо навсегда! — Пиастри отвернулся и прошёлся по комнате, пальцами сминая ткань своих джинсов. — Оскар, ты просто перевалочный пункт. — Его голос сорвался на шепот. — Ландо никогда не будет твоим, у него сердце занято. — Это всё неправда, — хрипло сказал Ландо. — Я знаю, что неправда! — Оскар резко развернулся, и Ландо увидел его лицо при свете, пробивающемся из-за штор. Он думал, что видел Оскара всяким. Злым. Уставшим. Разбитым после аварии, когда его вытаскивали из-под обломков машины, и он всё равно нашёл в себе силы улыбнуться медикам. Но такого он не видел никогда. Глаза Оскара были красными. Не просто покрасневшими, алыми, налившимися кровью, как у человека, который несколько часов сдерживал то, что нельзя сдерживать. Белки превратились в паутину из лопнувших сосудов тонких, багровых, пугающих. Зрачки дрожали мелко, нервно, как у зверя, которого загнали в угол и не оставили выхода. Губы тряслись, нижняя особенно, она ходила ходуном, и Пиастри прикусывал её, чтобы остановить дрожь, но это не помогало. На коже остались белые следы от зубов, которые тут же наливались розовым. Ноздри раздувались от каждого вдоха. Оскар дышал тяжело, с присвистом, носом, потому что боялся открыть рот, боялся, что оттуда вырвется звук, который он не сможет контролировать. Каждое дыхание давалось ему с трудом, плечи поднимались слишком высоко, опускались слишком резко. Казалось, он тонет. Прямо здесь, посреди сухого, прокондиционированного воздуха отеля, Оскар Пиастри тонул. А потом это случилось. Слеза. Одна. Она родилась где-то глубоко в уголке глаза, налилась, задрожала на нижнем веке, не решаясь упасть. Оскар моргнул один раз, медленно, словно не верил, что это происходит. И слеза покатилась. Медленная. Тяжёлая. Она скатилась по щеке Оскара, оставляя за собой блестящий, мокрый след, задержалась на скуле, на секунду, на две, как будто хотела, чтобы Ландо запомнил это место навсегда. Блеснула в полосе света из-за штор, оранжевая, тёплая, невозможная. И упала на футболку. Тёмное пятно расплылось на серой ткани. Маленькое. Круглое. Нелепое. Ландо забыл, как дышать. Он смотрел на это пятно и не мог отвести взгляд. Одна слеза. Одна маленькая капля соли и воды. И весь мир Норриса пошёл трещинами. Он видел Пиастри на подиумах, когда тот поднимал над головой трофей и улыбался так, что у Ландо подкашивались колени. Видел его за рулём сосредоточенного, опасного, хищного, готового рвать асфальт зубами ради десятой секунды. Видел его в боксах холодного, расчётливого, непроницаемого, как стальная балка. Видел его разбитым после аварий, с пустыми глазами, но даже тогда Оскар не плакал. Он стискивал зубы, сжимал кулаки, делал вид, что ничего не случилось. Но чтобы Оскар плакал, этого не было в списке возможных событий. Оскар не плакал. Никогда. Это было аксиомой, законом природы, чем-то таким же незыблемым, как то, что трава зелёная, а небо голубое. Ландо встроил это знание в свой внутренний мир так глубоко, что оно стало частью его реальности. Оскар не плачет. Оскар слишком сильный. Оскар это скала, о которую разбиваются волны. И сейчас скала трескалась. Прямо у него на глазах. И трава горела. И небо рушилось. Вторая слеза. Она выкатилась из другого глаза, быстрее, легче, будто первая пробила дорогу, и теперь остальным было проще. Третья сразу за второй, не дожидаясь очереди. Четвёртая повисла на ресницах, замерла на секунду, отражая оранжевый свет уличных фонарей, и сорвалась вниз. Оскар не всхлипывал. Он стоял молча, с каменным лицом и это было самым жутким. Неподвижная маска, с которой текло. Мраморная статуя, из глаз которой бил родник. По щекам катились слёзы, а лицо оставалось спокойным, слишком спокойным, неестественно спокойным для человека, который рушится изнутри. Это было неправильно. Так не бывает. Ландо чувствовал, как его собственная психика даёт сбой потому что мозг отказывался совмещать эти два образа, непроницаемое лицо Оскара Пиастри и слёзы, текущие по этому лицу. Он стоял и смотрел, как по лицу человека, которого любит больше жизни, текут слёзы из-за него. Из-за его глупых слов. Из-за его вечных шуток. Из-за того, что он не мог закрыть рот вовремя. Внутри Ландо что-то оборвалось. Не сердце, оно билось где-то в горле, мешая дышать. Не желудок, он сжался в тугой узел. Что-то другое. Что-то, что отвечало за веру в то, что он хороший человек. Потому что хорошие люди не заставляют плакать тех, кого любят. — Оскар, — голос Ландо прозвучал чужим. Тонким. Ломким. Как у подростка, у которого ломается голос на самом важном выступлении в жизни. Сил хватило только на шёпот. — Оска, пожалуйста… Он не знал, о чём просит. Пожалуйста, перестань? Пожалуйста, прости? Пожалуйста, не разваливайся у меня в руках, потому что я не умею собирать людей обратно? Он сделал шаг. Потом второй. Не помнил, как оказался рядом. Не помнил, как его руки поднялись к лицу Оскара. Просто вдруг понял, что держит это лицо в ладонях горячее, мокрое, чужое. Кожа горела под пальцами, не просто тёплая, а почти лихорадочная, будто у Оскара поднималась температура от одного только напряжения. Большие пальцы Ландо заметались по мокрым щекам, вытирая слёзы, размазывая их по скулам, по вискам, по переносице. Но слёзы текли снова и снова. Из уголков глаз, из-под нижних век, из ресниц, отовсюду. Словно в Оскаре открылась какая-то бездонная шахта, полная солёной воды, и теперь всё это выплёскивалось наружу, и Ландо не мог это остановить. Ни своими пальцами. Ни своей любовью. Ничем. — Не надо, — прошептал Ландо. Его собственный голос дрожал, низко, противно, неконтролируемо. — Только не плачь. Пожалуйста. Я не выдержу. Он врал. Он уже не выдерживал. Каждая слеза была как пощёчина. Как удар ножом. Как если бы Оскар брал его сердце и выжимал его, капля за каплей, прямо у него на глазах. — А я выдерживаю? — голос Оскара сломался. Сломался как машина о барьер на скорости триста километров в час. Как карбон об асфальт, хруст, треск, и тишина, в которой слышно только, как падают обломки. Слова выходили с трудом сквозь сжатое горло, сквозь мешающие дышать слёзы, сквозь предательскую дрожь в голосе. — Ты думаешь, мне легко? — Оскар говорил, и каждое слово давалось ему с кровью. — Стоять рядом и слышать, как тебя меняют на кого-то, кто даже не рядом? Слышать, как любимый человек говорит про другого то, что никогда не говорит про тебя? Ландо почувствовал, как его собственная грудь сжимается. Как в горле встаёт ком, большой, колючий, невыносимый. Как глаза начинает щипать сначала слабо, потом сильнее, нестерпимее. Нет. Только не это. Он не имеет права плакать. Не сейчас. Не когда Оскар рушится у него в руках. Кто-то должен оставаться целым. Кто-то должен держать стену. — Никто тебя не меняет, — сказал Ландо. Голос сорвался на полуслове, стал выше, тоньше, почти жалобным. — Ты единственный. Слышишь? Единственный. Он сам не знал, просит он или приказывает. Чтобы Оскар поверил. Чтобы Оскар перестал плакать. Чтобы Оскар понял, что для Ландо не существует никого, кто мог бы занять его место. Оскар закрыл глаза. Две новые слезы выскользнули из-под ресниц, толстые, тяжёлые, как капли расплавленного свинца. Они скатились по его щекам, упали на пальцы Ландо, обожгли. Горячие. Живые. Солёные. — Ты врёшь, — выдохнул Оскар. Но это было не обвинение. Это была констатация факта. Словно он уже смирился. Устало. Обречённо. — Ты всегда врёшь, когда хочешь казаться лучше, чем ты есть. Эти слова ударили больнее, чем любая слеза. Потому что в них была правда. Ландо действительно часто врал, чтобы не ранить, чтобы сгладить углы, чтобы всем было комфортно. Но сейчас, в эту секунду, он не врал. — Я никогда не врал тебе, — сказал Ландо. Он прижался лбом к лбу Оскара. Кожа к коже, горячая, влажная, живая. Щёки Оскара были мокрыми, и эта влага передавалась Ландо, смешивалась с его собственной испариной. — Никогда. Слышишь? Никогда. Дыхание Оскара было рваным, прерывистым, вдох-выдох-всхлип-вдох. Ландо чувствовал каждый толчок воздуха на своих губах. — Посмотри на меня, — попросил Ландо. Это было больше, чем просьба. Это было моление. — Пожалуйста, Оскар. Посмотри на меня. Оскар открыл глаза. Ландо утонул в этом взгляде. В нём стояли слёзы, целое море слёз, которое наконец прорвало плотину. Красные, набрякшие веки. Влажные, блестящие радужки, тёмные, почти чёрные в этом полумраке, но с каким-то внутренним светом, которого Ландо никогда раньше не замечал. Зрачки расширены, так бывает, когда человек смотрит в самую свою глубину и видит там боль. Оскар смотрел на него так, будто видел в первый раз. Будто решал, стоит ли верить тому, что он видит. И Ландо понял сейчас решается всё. Если Оскар не поверит, они потеряют друг друга. Не сегодня. Не завтра. Но потихоньку, по миллиметру, пока между ними не вырастет стена из недоверия и обиды. — Я люблю тебя, — сказал Ландо. Твёрдо. Чётко. Как приказ, который он отдавал самому себе. — Не его. Не Карландо. Тебя. Он говорил медленно, чтобы Оскар услышал каждое слово. Чтобы каждое слово отпечаталось где-то глубоко, куда не достанут сомнения. — Твои дурацкие привычки. Твоё молчание по утрам, когда ты даже чашку с кофе берёшь так, будто она твой враг. То, как ты воруешь мою еду с моей тарелки, даже не спросив. То, как ты храпишь, когда спишь на спине, и как ты потом врёшь, что не храпишь. Голос Ландо дрожал, не от страха, от правды. Он никогда не говорил таких слов вслух. Никому. Даже Оскару. — Твой смех, когда я туплю. Твой взгляд, когда мы остаёмся одни. Твои руки, которые всегда холодные, но ты всё равно лезешь меня обнимать. Тебя. Только тебя. Он замолчал. Дыхания не хватало. Сердце колотилось где-то в ушах, в висках, в пальцах, везде. — Я не знаю, как сделать так, чтобы ты поверил, — прошептал Ландо. — Но я попробую. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Потому что ты не временный. Ты единственный постоянный в моей жизни… Оскар всхлипнул. Один раз. Коротко. Как удар. Этот звук разорвал тишину комнаты, резкий, некрасивый, настоящий. Пиастри, который никогда не плакал, всхлипнул. Громко. Беспомощно. А потом закрыл лицо руками. Ландо видел, как его плечи затряслись сначала мелко, потом крупной, неконтролируемой дрожью. Как пальцы побелели на щеках. Как рёбра заходили ходуном под тонкой тканью футболки, Оскар пытался вдохнуть, но не мог, потому что плач перекрывал дыхание. Ландо обнял его. Не раздумывая. Не боясь. Просто шагнул вперёд и сомкнул руки вокруг этого трясущегося, ломкого, разваливающегося на части тела. Одно движение и Оскар оказался прижат к его груди. Ландо чувствовал всё. Как бьётся сердце Оскара часто-часто, как у колибри, попавшей в клетку. Как вздрагивают мышцы спины под его ладонями каждую секунду, каждую долю секунды. Как влага просачивается сквозь ткань его собственной футболки, слёзы Оскара, горячие, почти обжигающие. Он вжал Оскара в себя так сильно, как только мог. Одной рукой обхватил за талию, другой прижал затылок, зарываясь пальцами в тёмные, влажные от пота и слёз волосы. Он чувствовал каждый позвонок под пальцами, острый, выступающий, слишком заметный для человека, который должен быть сильным. — Не уходи, — прошептал Оскар куда-то в его плечо. Голос был детским. Беззащитным. Таким, каким Ландо не слышал его никогда. Это был голос не гонщика Формулы-1, не чемпиона, не скалы Пиастри. Это был голос человека, который боялся. Который устал притворяться. Который просто хотел, чтобы его не бросали. — Пожалуйста, — Оскар сжал пальцы на спине Ландо, вцепился в ткань так, будто от этого зависела его жизнь. — Пожалуйста, не уходи к нему… Сердце Ландо разлетелось на тысячу осколков. Он чувствовал, как острые края этих осколков впиваются в рёбра, в лёгкие, в горло. Ему хотелось закричать. Разбить что-нибудь. Ударить себя за то, что довёл Оскара до такого. — Никуда я не ухожу, — сказал Ландо. Голос был хриплым от напряжения, от сдерживаемых слёз, от невысказанной боли. — Ты застрял со мной. Он гладил Оскара по спине медленно, тяжело, проводя ладонью от лопаток до поясницы и обратно. Чувствовал, как мышцы постепенно расслабляются под его рукой. Как дыхание выравнивается, всё ещё рваное, всё ещё со всхлипами, но уже не такое паническое. — Насовсем, — прошептал Ландо в макушку Оскара. Губы касались волос мокрых, спутанных, пахнущих гелем для душа и потом. — Ты понял меня, Пиастри? Насовсем. Оскар не ответил. Он плакал тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Спрятав лицо в плече Ландо, вжавшись в него так, будто хотел стать частью его. Словно боялся, что если отпустит хоть на секунду Ландо исчезнет. Растворится в воздухе. Уйдёт к своему испанцу, о котором говорит вся планета. Но Ландо не исчезал. Он стоял и держал. Держал и гладил. Гладил и шептал что-то бессмысленное, тёплое, успокаивающее. — Тш-ш-ш. Я здесь. Я никуда не иду. Ты мой. Только мой. Я тебя никому не отдам. Даже Карлосу. Даже всем фанатам мира. Ты мой, Оскар. Слышишь? Мой. Он повторял это снова и снова как мантру, как заклинание, как единственную правду, которая имела значение. Они стояли так посреди полутемного номера. Тяжёлые шторы не пропускали свет. Оранжевая полоса от уличного фонаря лежала на полу, не касаясь их. Они были в своей собственной темноте, два человека, которые только что увидели друг друга настоящими. Без масок. Без брони. Без защиты. Ландо чувствовал, как его собственная футболка промокла насквозь. Ткань прилипла к груди холодная, липкая. Но он не отпускал. Он не имел права отпускать. Он вдруг понял, что Оскар никогда не был скалой. Он просто очень хорошо умел притворяться. А под этой бронёй, под этим каменным лицом, под этой холодной усмешкой был обычный человек. Который боялся. Который ревновал. Который плакал по ночам в одиночестве, а потом делал вид, что ничего не случилось. И Ландо, который думал, что знает Оскара лучше всех, понял, что не знал его совсем. Сколько раз Оскар плакал один? подумал Ландо, и от этой мысли ему захотелось разбить кулаком стену. — Сколько раз он сдерживался при мне, а потом уходил в ванную и плакал в полотенце, чтобы я не слышал? Он не знал ответа. И боялся его узнать. Через несколько минут Оскар отстранился первым. Это было медленное движение будто он отклеивался от Ландо по миллиметру, сантиметр за сантиметром. Сначала оторвал лоб от плеча Ландо, на коже осталось влажное пятно, горячее, почти обжигающее. Потом отступил на шаг, выпрямился. И Ландо снова увидел его лицо. Опухшее. Красное. Мокрое. Но в глазах уже не было той пустоты. Там была усталость, глубокая, до костей, такая, которая не проходит после одного сна. И тепло. Робкое, неуверенное, почти испуганное тепло. Как у человека, который только что выбрал поверить, хотя все инстинкты кричали ему, что это ошибка. — Ненавижу тебя, — прошептал Оскар. Голос был хриплым, сорванным, он звучал так, будто Оскар прокричал весь гоночный уикенд без перерыва. — Врёшь, — так же тихо ответил Ландо. — Вру, — Оскар слабо улыбнулся. Первая улыбка за этот вечер. Кривая, болезненная, но настоящая. Ландо вытер остатки слёз с его щёк большими пальцами, медленно, бережно, как стирают пыль с чего-то очень хрупкого. Провёл по мокрым ресницам, они дрожали под его пальцами. По припухшим векам, кожа была горячей и тонкой, как папиросная бумага. По скулам, там слёзы уже высохли, оставив после себя солёную корку. Оскар стоял и позволял. Расслабленный. Уставший. Открытый. Не защищался. Не прятался. Просто был настоящий, живой, дышащий. — Завтра я напишу в твиттер, — сказал Ландо. — Что мем мёртв. Что у меня есть ты. Что я никуда не ухожу. — Напишешь? — в голосе Оскара всё ещё дрожала неуверенность. Маленькая, робкая, похожая на дрожь первого снега. — Напишу. — Ландо посмотрел ему прямо в глаза. — И пусть они плачут. — А если Карлос обидится? Ландо задумался на секунду. — Тогда пусть обижается. Я выбираю тебя. Всегда выбирал. Всегда буду выбирать. Оскар смотрел на него долгим взглядом, изучающим, проверяющим, ищущим подвох. Не найдя, он выдохнул длинно, шумно, освобождаясь от чего-то тяжёлого, что держал внутри. А потом его губы дрогнули. Сначала Ландо испугался, подумал, что слёзы вернутся. Но нет. Уголки губ Оскара поползли вверх медленно, неуверенно, как будто мышцы забыли, как это делается. Кривая, болезненная, но такая настоящая улыбка осветила его опухшее, красное лицо, и Ландо почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди. — Ты выглядишь ужасно, — прошептал Оскар. Голос всё ещё был хриплым, сорванным, но в нём уже прорезалась знакомая нотка. Та самая, с которой Оскар обычно подкалывал его на брифингах. — Дрожащий идиот, который только что признался в вечной любви. Жалкое зрелище. Ландо моргнул. Потом моргнул снова. А потом рассмеялся, облегчённо, немного истерично, с выдохом, который копился в нём весь этот вечер. — Ты первый, кого назвали жалким зрелищем сразу после того, как он вытер твои слёзы, — ответил Ландо. — Это новый рекорд, Пиастри. — Я люблю ставить рекорды, — Оскар улыбнулся шире. Улыбка уже не была болезненной, она стала тёплой, почти спокойной. Только глаза всё ещё блестели, не от слёз, от света, который наконец вернулся в них. Они стояли в полуметре друг от друга. Ландо чувствовал дыхание Оскара, всё ещё неровное, но уже не такое паническое. Видел, как бьётся жилка на его шее быстро, но уже без надрыва. Видел, как его пальцы перестали дрожать. — Иди сюда, — тихо сказал Ландо. Он не потянулся первым. Он ждал. Оскар сделал шаг. Один. Потом второй. Теперь между ними не было ничего, только воздух, горячий, спутанный, пропитанный их дыханием. Оскар поднял руку и коснулся лица Ландо. Пальцы были холодными как всегда. Они скользнули по щеке, по скуле, остановились на губах, подушечка большого пальца провела по нижней губе, медленно, почти невесомо. Ландо замер, чувствуя это прикосновение каждой клеткой. Кожа Оскара пахла солью, высохшими слезами, которые он не успел смыть. — Ты дрожишь, — прошептал Оскар. — Это ты дрожишь, — так же тихо ответил Ландо. — Оба дрожим. Ландо хотел сказать что-то ещё, но Оскар закрыл ему рот поцелуем. Не тем, не солёным, не мокрым, не неловким. Другим. Медленным. Почти ленивым. Оскар целовал его так, будто у них была вечность. Будто за окном не горели огни трассы, будто завтра не было гонки, будто весь мир сжался до размеров этой комнаты и этих губ. Он прикусил нижнюю губу Ландо осторожно, едва касаясь зубами, чтобы почувствовать, но не сделать больно. Провёл языком по месту укуса, горячо, влажно, заставляя Ландо выдохнуть ему прямо в рот. Ландо ответил тем же, скользнул пальцами в волосы Оскара, притянул ближе, вжался всем телом. Чувствовал, как сердце Оскара колотится где-то под рёбрами часто, гулко, в унисон с его собственным. Чувствовал, как пальцы Оскара вцепились в его толстовку на поясе, сжали ткань, потянули, прижимая ещё сильнее. Оскар отстранился первым на миллиметр, едва заметно. — Знаешь, — прошептал он, касаясь губами губ Ландо, — я, кажется, начинаю верить. — Во что? — Что ты меня не бросишь. Даже ради Карлоса с его идеальной улыбкой и испанским акцентом. Ландо рассмеялся тихо, носом в щёку Оскара. — У тебя самого идеальная улыбка, когда ты не плачешь, как пятилетний ребёнок. — Я не плакал, — возразил Оскар, но в голосе не было злости. Только тепло. — У меня что-то в глаз попало. — В оба глаза? Одновременно? — Ландо отстранился, чтобы посмотреть на него. Оскар улыбнулся. Настоящей улыбкой, тёплой, спокойной, чуть насмешливой. Глаза всё ещё были красными, ресницы слипшимися, щёки мокрыми. Но он улыбался. — Конечно, — сказал Оскар. — Я очень чувствительный человек. — Ты кусок льда с австралийским акцентом. — Который ты только что целовал целую минуту. — Буду жаловаться в профсоюз. Оскар тихо засмеялся, низко, грудью, запрокинув голову. Ландо смотрел на его шею, бледную, с бившейся жилкой, с красными пятнами от напряжения. И думал о том, как сильно он этого человека любит. — Пойдём спать, — сказал Оскар, проводя пальцами по щеке Ландо. — Завтра тяжелый день. — Я не хочу спать, — ответил Ландо, перехватывая его руку и целуя костяшки. Один палец. Второй. Третий. — Я хочу смотреть на тебя. — Ты увидишь меня завтра. Ландо потянул Оскара к кровати, уложил на свою половину, накрыл одеялом. Лёг рядом, обнял со спины, прижимаясь грудью к лопаткам. Почувствовал, как Оскар выдыхает долго, расслабленно, как человек, который наконец в безопасности. — Ты мой, — прошептал Ландо в затылок. — Только мой. — Твой, — ответил Оскар. — Только твой. И если ты ещё раз упомянешь Карлоса при мне, я запихну тебя в бардачок болида. Ландо улыбнулся в тёмные волосы. — Обещаю, что не упомяну. — И снимись со мной в тиктоке, чтобы они все увидели. — Это шантаж? — Это требования, — в голосе Оскара слышалась улыбка. — У тебя нет выбора, Норрис. Ландо поцеловал его в макушку. Долго, нежно, чувствуя солёный привкус там, где слёзы высохли, но оставили след. — Выбора у меня нет, — прошептал он. — Потому что я уже выбрал. И давно. Оскар переплел их пальцы под одеялом. Пальцы были холодными, всегда холодными по ночам. Ландо сжал их крепче, стараясь согреть. — Я люблю тебя, Норрис, — сказал Оскар в темноту. — Я люблю тебя, Пиастри, — ответил Ландо. За окном гасли огни гоночной трассы. Где-то внизу всё ещё бродили фанаты с плакатами «CarLando 4ever». Но в этом номере, в этой кровати, в этих руках этого не существовал. Существовали только они. И, возможно, через пять-шесть лет. И через десять. И через двадцать. Но об этом Ландо решил пока не говорить. Пусть это будет сюрпризом.