Танго втроём

***

             После тренировок Хёнджин чаще всего ленивый и мокрый. На четвёртом курсе хореографии танцы сидят если не в печёнке, то точно отдают хрустом колен или кистей. Минхо не зря записывает его «крекером» и ставит рядом тупой смайлик печенья.              Хёнджин, конечно, отвоёвывает свои честь и достоинство и требует перезаписать хотя бы «Крошка». Тоже, в целом, хлебобулочное изделие, но звучит поприятнее.              Крошка.              Ещё так называют его двое молодых альф, стоящих с ним в тройке для межкурсового проекта «помощь юным талантам».              Хёнджин всё это вообще вертит на чём свет стоит.              Говорил ему Минхо: «напиши хоть бы раз курсовую, даже по ритмике! , похлопай глазками на защите презентации, используй своё очарование — и вуаля, даже лишний раз париться не нужно». Нет же, добровольно принимает участие второй год подряд, позволяя ронять себя неопытным начинающим танцорам, терпит обтоптанные ножки и грубые синяки на ляжках.              И Хёнджин было соглашается на курсовую, если бы не одно но.              Точнее, если бы не новые первокурсники. Два конкретных первокурсника.              Высокие, сильные, немного отстранённые и осторожные.              И совершенно незаинтересованные в омеге как в омеге.              Чаще всего в проекте принимают участие пары. Молодой зелёный танцор и опытная бывалая омега — и наоборот. Хёнджин, как представитель прекрасного пола, имеет достаточно опыта, чтобы воротить носиком и выбирать.              Он высокий, длинноногий, гибкий. Красивый, в конце концов, он может позволить себе выбрать альфу, с которым будет терпеть взлёты и падения. Буквально.              Только вот Чонин и Сынмин думают иначе, наслушавшись баек о истеричной суке от старшекурсников.              Что только не приходилось танцевать. Классика, элементы танцев на паркете, хип-хоп, фристайл, даже пресловутый тектоник. Хёнджин хорош во многом. Дайте ему день-два — выучит все движения. Спасибо, Минхо натаскал в своё время, выжимая седьмой пот ещё на первом курсе.              К чему Хван готов не был — танго втроём.              Ладно, танго на проекте — не новость. Опасное направление, правда. Нужно обладать страстью, блеском глаз и лоском тел. Вдвоём — невыносимо сложно, что говорить о троих?              Омега правдой и неправдой пытается вразумить кураторов — это же не шутки, просто взять и сыграть огонь в груди, кислит яблочным раздражением, только вот спотыкается о стойкость винограда и малины. Те даже бровью не ведут ради спасения — ладно Хёнджиновой, своих задниц!              Безуспешно.       

***

      — Нет, не так: сначала Чонину нужно пригнуться, Сынмин пытается ударить по верху, потом меняетесь — и Сынмин уворачивается от ноги. Неужели так тяжело запомнить? — Хёнджин рычит на обоих и едва не закатывает глаза.              Он битый час сидит в танцевальном зале, когда мог бы вернуться в свою комнату и спокойно рисовать новеньким заморским акрилом.              — Ещё раз: носок назад, носок вперёд, пяточками рывок, потом берётесь за ручки и дуетесь, не отпускайте друг друга, — Хёнджин лениво крутится по импровизированной сцене, повторяя названные движения. — Потом немного кружитесь и падаете. И потом выхожу я.              Омега смотрит сначала на альфу с лисьим прищуром, потом на другого, чей малиновый запах фонит максимальной незаинтересованностью.              — Помните, ради чего вы сражаетесь. За вот эту конфетку, ясно? — и указывает на себя.              — Да, крошка, ясно, — Чонин тянет улыбочку и неторопливо подходит ближе, повторяет связки и вздыхает. — Мы поняли, зачем же так кричать?              Хёнджин только хлопает несколько раз в ладошки.              — Затем, что нужно было мне написать курсовую, а не вылазить из кожи вон и танцевать. Тем более танго! Кураторы сумасшедшие, видит Всевышний, — омега лениво падает на мягкий диван в углу зала и прижимается щекой к плечу Минхо. — Ещё раз. С чувством, с толком, с расстановкой. До момента моего выхода пару раз прогоним — и я вас отпущу.              Хван берёт телефон, ждёт, пока альфы займут свои места, и включает мелодию. Яшма глаз внимательно следит за каждым движением. Два хищника кружат вокруг — и не друг, и не враг, а так, и ради чего? Ради кого?              Конечно же, ради жемчужины номера.       После перепалки взглядами выйдет она — омега раздора, закрутит с одним, упадёт в руки другого, даст обоим почувствовать себя королями ситуации, но по итогу жемчужина окажется не более чем имитацией с фермы — простой пластик, окутанный перламутровым блеском.              Трое несчастных любовников, три разбитых сердца, три разных пути, которые никогда больше не пересекутся.              Идеальная история, чистая хореография. Хван всегда старается на славу с технической точки зрения. Только вот огня абсолютно не наблюдает, как бы сильно он ни старался привнести его в их занимательный триплет.              Минхо, сидящий рядом и лениво расшивающий платье этой самой жемчужины, кажется, познаёт дзен или точно близок к этому. Тонкие блестящие цепочки и нитка с иголкой в его аккуратных пальцах поблёскивают последние два часа.              Что ж, Хёнджин схватил эту тряпку на какой-то распродаже и сказал, что знает, каким будет номер. Так ещё и друга припахал пришивать пайетки и цепочки.              — Долго ещё будешь бедолаг гонять? — раздаётся голос над ухом.              — О чём ты?              — Они выглядят так, как будто ты их гонял палками без остановки третий день к ряду вокруг общежития. Давно пальцы веером? Или уже забыл, как сам ныл на первом курсе, что ножки болят, препод кричит и вообще, бедный ты несчастный.              Хёнджин фыркает на приглушённое ниткой во рту ворчание и вздыхает, лениво скользя взглядом по ладным телам. Вот так: ножку вверх, потом вниз, ручками хлоп.              Возможно, Минхо прав.              Первый курс был тяжёлым, хотелось учинить скандал деканату, топать аккуратной ножкой и расплакаться от нагрузки. Это выучи, то выучи, тренировки в зале по шесть часов, дополнительно занятия в субботу с восьми до пяти, растяжка…              Ладно, Минхо всегда прав.              Вероятно, Хёнджин немного перегибает. Альфы не жалуются, даже не фонят феромонами, понимают покорно все указания в общем чате, приходят после пар на репетиции и вытанцовывают это треклятое танго.              Омега не безжалостная, но внутри перфекционизм так и нашёптывает: «Вы делаете недостаточно, вы слишком мало репетируете, вы ничего не успеваете, повысь нагрузку, они же альфы, они всё выдержат».              К старшему всё же нужно прислушаться — сбавить обороты и смилостивиться над несчастными.              Музыка затихает, парень выключает телефон и встаёт с насиженного места, слабо улыбаясь.              — Вы молодцы, хорошая работа. На сегодня можете быть свободны.              Чонин и Сынмин переглядываются, приподняв брови почти до комичного синхронно. Окей, слишком резко вводить доброту внутримышечно точно не стоит.              — Мы можем быть свободны? Но мы занимаемся… — Ким опускает взгляд на наручные часы, — всего два часа?              — Да, два часа достаточно, можете идти отдыхать, я сам приберусь и закрою студию, — Омега почти кокетливо подмигивает и машет ладошками на прощание.              Альфы ещё раз переглядываются, малина тянется к винограду неизменной сладостью, игнорируя кислинку зелёного яблока. Они ничего больше не говорят, Чонин пожимает плечами, бросает Сынмину его сумку и после лёгкого поклона они спешат ретироваться.              Он снова падает рядом с Минхо, ластится к его плечу и зарывается носом в вишнёвый запах умиротворения и гармонии. Яблоко фонит раздражением и усталостью.              — Что ещё мне нужно сделать, чтобы в номере была не только техника? — удручённо ворчит омега в шею старшего и обнимает того за руку. — Они даже не смотрят на меня как на омегу…              — Перестань вести себя, как с цепи сорвавшись, и дай им больше эмоциональной отдачи, — Минхо жмёт плечами и втыкает иголку в небольшого плюшевого слоника, подаренного Чаном, используемого Хваном как игольницу. — Они даже смотреть на тебя не успевают, ты гоняешь их по танцевальному залу. Расслабься, выдохни. Это всего лишь проект, никто не лишит тебя головы, если вы станцуете технику, а не эмоции.              — Да, наверное…       

***

      Сидя за столом с двумя Ли и болтая обо всём и ни о чём, Хёнджин постоянно приглаживает край юбки и кусает губу, тянет в рот трубочку, а хотелось бы чего-нибудь другого. Совет Ли старшего сработал на ура, стоило сбавить обороты в своём напоре, как появились и шутки, и общение, и мемы, и даже тупой флирт с не менее тупыми подкатами.              Вот, например:              — Крошка, твои глаза как две бездны. Если долго всматриваться…              — Можно получить промеж глаз.              Или:              — Хёнджин-и, мои руки созданы для того, чтобы ставить тебя на место.              — А мои — чтобы носить тебя на руках.              — А давайте вы сначала ронять меня с плеча перестанете?              Ладно, это было всего один раз! Сынмин просто поверил в себя и не ожидал, что высокая длинногая крошка окажется не воздушной зефиркой, а вполне забитой мышцами пастилой.              И бессменное Хвановское:              — Вы знаете, как добывали огонь первобытные люди? Тёрли палочки друг об друга. Если я потру ваши, вы тоже загоритесь?              Последнее он прихватил от Феликса, томно вздыхающего по светлой кудрявой макушке. В целом, у них замечательное трио: Феликс ноет о Чане и его закрытости, Хёнджин ноет, что устал следить за синяками на ногах и выглаживанием юбок каждое утро ради одного-двух едва брошенных взглядов, а Минхо… Минхо просто есть, у него всё хорошо.              LeeKnow: Справа по курсу возможно надраться и выгулять блядские походные трусы.       19:54              

      Princess_G:

      Минхо, ты перепутал чат с Феликсом.

      19:55

             LeeKnow: Ответ неверный. Правильнее было бы сказать: «Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, спасибо тебе, мой господин».       19:55       

      Princess_G:

      Зайка, я уже не в том возрасте, чтобы вливать в себя мартини и пиво одновременно. Давай как-нибудь

в другой раз?

      19:56

             LeeKnow: О, ну что ж ты такой тугой, а?       19:56              

      Princess_G:

      Давно не скакал на чём-то, что не силикон. Увы и ах, из нас двоих по выходным и праздникам поёбывают

только тебя, зайка.

      19:57

             LeeKnow:       Именно на это я и намекаю, принцесса. Берёшь свою задницу, обтягиваешь в парадно-выходную скатерть и идёшь покорять Халласан и Чирисан.       20:00       

***

      Они рычат.              Возбуждение упирается в ширинки джинс примерно с начала грёбаной вечеринки, последние полчаса это почти болезненно, но они ничего не могут с этим сделать.              Блядский Хёнджин.              Блядская мини на его ёбаной талии.              Блядская крупная сетка на бёдрах.              Блядское кружево под блядской мини.              Блядский каблук на этих длинных ногах.              Блядская студенческая вечеринка.              Блядский Хван Хёнджин.              А Хёнджину хоть бы хны. Заливает в себя второй шот текилы, на пару с Феликсом грызёт лимон и хохочет над тупыми шутками. Да, над образом постарался на славу: укороченный топ с тонкими бретельками на голую грудь, мини-юбка, едва прикрывающая округлость плотных бёдер, любимые лакированные туфельки на высоком каблучке.              У Хвана нет проблем с самооценкой, и быть выше альф ему даже льстит. (Конечно, каждый раз мысленно извиняется перед Чаном. Ладно, почти всегда льстит.)              Плевать на всех и вся, даже если этим вечером двое конкретных парней так и не обратят внимание — хотя бы выгуляет новые шмотки.              Танцует среди пьяных тел, хватает Феликса за руки и плечи, только и успевает поправлять край юбчонки, под которую норовят залезть чужие руки.              Возможно, будь это чьи-то конкретные руки…                     Только обладатели просто сидят на диване, потягивают сок и даже не смотрят в его сторону. Или так кажется?              Несомненно, только кажется.              Особенно в тесной комнате на втором этаже коттеджа, зажатый между горячим виноградом и терпкостью малины, особенно когда губы делят вкус пива и текилы, особенно когда руки всё-таки лезут под юбку, сминают ягодицы и мнут пухлый лобок.              — Сынмин-а… — последний слог тянется в стон, когда омежья голова откидывается на крепкое плечо, малина сгущается вокруг железы, манит, почти насильно вынуждает ткнуться языком и собрать запах, растереть тройную смесь о ребристое нёбо, только не дают.              — Ты такая вредная омега, да? — Чонин хватает того за подбородок и вынуждает снова посмотреть вниз, каблук всё же делает стонущий комочек похоти выше. — Вырядился. И всё для кого, Джинни?              Чонин не даёт возможности ответить, как и сделать глоток воздуха, вгрызаясь в рот.              Язык трахает жадную глотку, помечает собой щёки и обводит дёсны. Они лижутся, как одурманенные травой, только хуже — они почти трезвые. Омега безвольной куклой почти лежит в руках Сынмина, пока младший лижет его рот.              — Он так течёт, Нини… — краем сознания ловит Хёнджин голос второго альфы над ухом и стонет от низких нот и рычания.              Феромоны душат, вынуждают ножки омеги затрястись, а киску выжать ещё несколько капель на тонкие трусики и крупные пальцы, трущие грубой тканью чувствительный клитор. Невыносимо!              — А-альфа, я хочу… — капризничает Хёнджин и трясущимися руками лезет к ремню джинс, но не может расстегнуть, отчего топает ножкой и укоризненно смотрит.              — Крошке нужна помощь? Крошка настолько беспомощна, не может получить то, за чем пришла?              Чонин откровенно издевается, смотрит, как дрожащие пальчики пытаются вытянуть кожу из металла пряжки. Безуспешно. Конечно,              Хёнджин не настолько пьян, чтобы не оттолкнуть их обоих, даже будучи на каблуках, он более чем способен расстегнуть ремень, только очень хочет покапризничать, пока дают.              Как только горячая плоть высвобождается из оков джинс и трусов, младший стонет — долгожданное облегчение в совокупности с тонкой ладонью, плотно обхватывающей член.              — Можно, альфа? — мурлычет Хван, но обращается явно не к Чонину. Сынмин за его спиной хмыкает и трётся носом о тонкую лебединую шею.              — Не понимаю, детка. Формулируй мысли чётче, — Парень ведёт ладонями вниз, приглаживает ткань и мажет влагой по аккуратным швам, на обратном пути на мгновение задирая, заставляя троих зарычать от концентрированного зовущего запаха голодной киски.              — Можно мне отсосать Нини, альфа?              — Да, сделай это.              Чонин и Сынмин обеспокоенно вздыхают, когда Хёнджин почти падает на колени и утыкается носом в гладкий лобок, но омеге всё равно — она выцеловывает напряжённые мышцы, трётся щекой о горячий член и мажет головкой по шее, рядом с железой, помечая себя запахом самца.              Ловит губами ствол, ведёт языком вдоль, утыкается носом в яички и дышит, дышит, дышит, дышит. Не может надышаться сладким виноградом, чистым запахом желанного альфы. Слизывает вкус кожи и феромона, вбирает яичко в рот, оттягивает и выпускает, губами ловит второе и жадно сосёт.              Из груди так и рвётся довольное мяуканье, большая и крепкая ладонь накрывает макушку, путает аккуратную укладочку, вынуждая отпустить игрушку и приняться за главное блюдо.              Член уверенно скользит в глотку и вынуждает на первых толчках с непривычки закашляться и подавиться собственной слюной.              — Крошка? — Сынмин опускается сбоку и оттягивает на свою грудь, мягко поглаживая подбородок и шею. — Ты в порядке?              — Да, да… — Хёнджин сипит и откашливается, чувствуя второе касание за ухом. На секунду даже прикрывает глаза, теряясь в тепле, но касание губ — лёгкое, извиняющееся — возвращает с небес на землю.              Впрочем, ненадолго.              — Ещё… — хрипит омега в приоткрытые губы напротив, но когда альфы не спешат вернуться в игру, тихо подвывает и выпячивает в обиде пухлые губы. — Я выдержу, со мной правда всё в порядке. Вы можете быть грубыми.              Чонин ещё несколько секунд медлит, убеждается, что в чёрных омутах достаточно ясности, чтобы связно мыслить и просить трезво. И как только убеждается, сгребает тёмную макушку и снова тянет к себе, вынуждая снова взять в рот.              — Ты такая похотливая детка… — усмехается альфа и несколько раз толкается в мякоть рта, любовно оглаживает выпуклость и шипит, когда Сынмин наклоняется и лижет натянутую щёку. Горячо.              В целом, всё что связано с этими двумя — горячо.              То, как Хёнджин просит ещё, скулит и выпрашивает разрешение насадиться на член полностью, позволить проглотить каждую солёно-мускусную каплю глоткой. То, как Сынмин прижимается грудью к его спине, подставляя своё бедро в безвозмездное пользование и ломая омегу, которая не знает, что выбрать: сосать или облегчить жжение под мокрым кружевом.              Берёт всё и сразу — многозадачность, чтоб её.              Член во рту ощущается до сведённых скул хорошо, тянет нежную челюсть, острую линию которой выцеловывают малиновые губы, ложится идеальной тяжестью на кончик языка и великолепно хлопает по раскрасневшимся щекам.              Омега берёт всё, что ей готовы дать этой ночью. Скулит от грубой ласки нежной груди, раздвигает ножки шире и толкается тазом в любовно подставленное колено, тянет шейку, подаваясь железами под чужой нос.              — Я долго не продержусь, если продолжишь быть жадиной, — шепчет Чонин, отстраняя от себя горячий рот. Язык тянется к головке, мажет плоскостью по покрасневшей плоти, собирает остатки слюны и поворачивается к Сынмину, разделяя вязкую сладость.              Сверху раздаётся рычание, ладони путаются в смолянистых вихрях, тянут к себе, вынуждая запрокинуть голову, язык слизывает собственный вкус, смешанный с другим альфой. Слишком.              Кровать узкая, в комнатушке душно, простынь или плед — на чём он вообще лежит? — сбились под поясницей, но как же не до этого. С такой скоростью, с какой его вытряхивают из одежды (если топ, мини-юбку и тонкое кружево трусов можно считать за одежду), не переодеваются даже в армии.              Бёдра предательски дрожат, осыпанные влажными поцелуями, как наряд Ирины Шейк камнями Сваровски для Met Gala. Только те — не более чем дорогие цацки, в то время как губы альф, мягкие и тёплые, — бесценны. Это не роскошь — это благоговение, поклонение, восхищение.              Хван не знает, за что ухватиться: руки мечутся между сбитыми под поясницей простынями, бёдрами и макушками альф. Первые два варианта проигрывают третьему.              Тонкие пальцы бесцеремонно забираются между густых волос, не тянут, почесывают у корней, скользят к затылкам, помечают особым узором наманикюренных ногтей до тех пор, пока тело не выгибается, а крик не срывается с покрасневших губ.              — Что вы?.. — Хёнджин приподнимается на локтях, смотрит вниз и с громким несдержанным стоном падает на спину, закрывая лицо руками.              Альфы целуются на его киске.              Языки скользят по губам друг друга, зажимая между собой пухлый клитор, собирают кончиками смазку и делятся кислинкой зелёного яблока, дышат возбуждённой малышкой, смотрят глаза в глаза, а после лениво вылизывают рты друг другу, как Хёнджину раньше, поднимают взгляд.              Омега скулит, высокий звук разрезает комнатушку. Никто из них не уверен, что музыка способна заглушить его, да и плевать. Пусть все знают, кому сегодня хорошо.              Вдвойне хорошо.              Чонин и Сынмин действуют слаженно: один сосёт натёртый бедром и бельём клитор, другой играет с дырочками ниже, меняются, меняют и стиль ласк, не оставляя бёдрам ни шанса оставаться в покое. Оба знают, что вынуждают омегу ёрзать, стонать и хныкать, оба подозревают, что омеге этого мало.              Они отпускают нежные половые губки со сладкими звуками, выпуская те изо рта, и о чём-то перешёптываются, только Хван за шумом в ушах едва слышит даже собственное сбитое дыхание, хватает ртом воздух, пронизанный тремя феромонами, и пытается не потерять сознание от удовольствия.              Где-то на периферии звучит шуршание презерватива и скрип дозатора смазки. Осторожные, какие же осторожные. Хёнджин течёт, как Чхонджиён, а эти двое добавляют беспорядок на его несчастной киске.              — Я готовился, — внезапно между тяжёлыми вздохами говорит омега, когда чувствует внутри три свободно скользящих пальца и вопросительные взгляды. — Н-но не для двойного, если честно…              — Хорошо, крошка, но нам нужно убедиться, что ты хорошо подготовился хотя бы для одного, — Чонин мурлычет и целует острые коленки, скользит губами ниже и осыпает живот поцелуями, пока медленно гладит ребристые стеночки изнутри двумя пальцами.              — Детка такая заботливая, — Сынмин добавляет к двум свои и большой палец кладёт на горошину клитора, вынуждая омегу проглотить плаксивый стон. Губы старшего альфы скользят по груди, между мягкими, приданных гравитацией холмиками, лижут сладкую кожу, вздрагивая на каждый зовущий скулёж, обещают: потерпи, и скоро всё получишь.              Свободной рукой Чонин мягко оглаживает звёздочку ниже, втирает вокруг каплю смазки, но не давит внутрь, обводит ногтем напряжённые сморщенные мышцы и мурчит, ложась щекой на бедро. Отсюда отличный вид: Сынмин, завалившись на бок, перебирает длинный взмокший шёлк за ушком омеги, лижет воспалённые соски и оставляет несколько засосов над каждым, формируя сердечки. Все уши прожужжал, что хотел бы так сделать, теперь довольный, как напившийся забродившими ягодами щенок.              Справедливости ради, Чонин не лучше захмелевшего лиса. Тычется губами в тазовую кость и прикусывает лобок, ставит лёгкую временную метку, прихватывает мягкую плоть клыками и бессовестно лижет клитор рядом с пальцем старшего, метит внутреннюю часть бёдер и валяет щенка забродившим виноградом и довольным прищуром.              — Давай, Нини, думаю, можно, — Сынмин лениво вытаскивает свои пальцы и последний раз похлопывает по раскрасневшейся киске, вбивая губами хныканья.              Младший входит быстро и грубо, Хван на это цепляется за плечи Сынмина, царапает длинными ноготками затылок и притворно хнычет тому в рот, прикидываясь невинной овечкой. Возможно, он бы обиделся, если бы они продолжили быть такими сладкими и нежными после бурного начала, только они не собираются его щадить.              Темп быстрый, немного рваный, грубый. Чонину приходится немного приподнять таз омеги, взять её сильные ноги под коленями и закинуть себе на предплечья, удобнее перехватить и продолжить трахать жадную дырку. Жаль только через слой латекса, но может быть, в другой раз.              Сынмин присаживается рядом с головой омеги, кладёт его щекой себе на бедро и утыкается совсем рядом с заветным членом, едва не забытым в пылу страсти.              Сынмин пахнет дикой малиной и так же, как и яблоко, отдаёт лёгкой кислинкой, но та совсем не раздражает нос, скорее наоборот, приятно бодрит и взрывается на языке, как шипучая карамель.              Омега открывает рот и всовывает язык, мажет там, куда только может достать, и тянется свободной ручкой к тяжёлым яйцам, перекатывает между пальчиками, щекочет местечко под узлом и в конце концов хватает крупную головку опухшими от поцелуев губами.              Если они согрешили, то имя их погибели — Хван Хёнджин.              Сынмин уверен: никто из омег до этого дня не сосал ему с таким упоением, как эта жадная крошка. Несмотря на силу толчков и рвущиеся стоны, головку всё равно греет внутри, почти с блаженным видом принимает капельки возбуждения на язык и прикрывает глаза, толкая за щеку.              Поза для минета неудобная, ритм тоже, того и гляди сильная челюсть с маленькими клыками так и норовит откусить кусочек, поэтому Сынмин вынужденно покидает гостеприимный ротик, бьёт по подставленному языку и щекам и выскальзывается из-под головы.              — Что… Куда?.. — Хёнджин тянется ручками вперёд, но Чонин перехватывает его, сбросив ножки, и наклоняется, занимает собой рот и слизывает вкус старшего альфы и омеги с податливых губ.              Альфа искренне усмехается, мурчит и гладит по макушке, жаль только яшма глаз уже прикрыта отяжелевшими веками, а рот занят.              — Жадная омега так трогательно хочет присвоить оба члена себе, — хрипит Сынмин и шуршит пакетиком презерватива, скрипит носиком дозатора и внезапно затихает. Чонин освобождает рот Хвана, отстраняется и утыкается в мокрую шею, втягивает нежную кожу около железы и стонет, пока омега с трудом разлепляет веки и смотрит за спину Нини. И тоже застывает на скулящий стон. — Ты же не против поделиться с нашим младшим, верно?              Хёнджин не отвечает, закатывает глаза на очередной засос и сжимается на члене, чувствуя лёгкий толчок от Сынмина, прошивающий колючим удовольствием всех троих.              — Я… Меня на долго не хватит, — едва слышно шепчет омега и хнычет, чувствуя первое настоящее движение старшего альфы. Его глаза прикрыты, взгляд пожирает колечко мышц младшего, принимающего его вплоть до узла, улыбка на губах — сплошное самодовольство. — Сынмин…              — Знаю, крошка, нас тоже надолго не хватит, — рычит Ким и хватает Чонинову талию, фиксируя в удобном для себя положении. — Можешь потерпеть немного для нас, м? Альфы обязательно наградят хорошую омегу.              И Хван судорожно вдыхает, потому что Сынмин начинает двигаться. Он вдалбливается в Чонина — в сильное тело на кровати, взбивает коктейль из яблока и винограда, выжимает все соки и проглатывает пустые кисло-сладкие оболочки так же легко, как дышит.              Малина забивается в нос и под кожу, виноград оплетает нёбо приоткрытого рта, и яблоко полностью тонет в тандеме альфиных ароматов, давящих в тесной комнате. Пахнет потом, сексом и диким миксом феромонов, слышны только шлепки, рычащее дыхание над ухом и тонкие стоны. Сынмин, кажется, трахает их обоих и ни о чём в своей жизни не жалеет. Спроси его кто, изменил ли он что-нибудь, он бы с радостью ответил, что прожил бы ещё сотню жизней ради этого момента.              Сильная ладонь накрывает затылок Чонина, сгребает смолянистые волосы в кулак, вынуждая альфу привстать на локтях, и тычет его губы в омежьи. Поцелуй смазанный, ленивый, скорее обмен стонами и слюной, дыхание рот в рот и лёгкие движения губ.              Нет дела до вечеринки внизу, до проблемы Феликса с его неприступной крепостью, до проклятого танго, до всего мира — всё, о чём Хёнджин думает:              — Хочу кончить.              Кажется, даже говорит вслух, потому что чувствует крупные пальцы на нуждающемся клиторе. Те беспорядочно трут маленькую мокрую бусинку, соскальзывают из-за обилия природной и искусственной смазки, примагничивают жар из груди, направляют ниже, через лобок в напряжённые ножки.              И наконец-то хлопают по киске, доводя до желанного пика.              Омега выгибается, вздрагивает всем телом, безжалостно царапает сильные лопатки и вскрикивает от остроты наполненности и нежности руки на ноющей бусинке.       

***

      На пару мгновений Хёнджин отключается, а когда снова обретает зрение, замирает и почти неприлично пялится. Почти, потому что всё, что происходило ещё у входа в комнату, — горячо и неприлично.              Чонин стоит на коленях, поддерживаемый за горло и грудь сильными руками, цепляется за Сынмина, закатывает глаза от слегка перекрытого потока воздуха, свободной рукой остервенело дрочит. Шлепки — кожа о кожу — дикие, гораздо грубее того, как трахали омегу до этого. Сынмин сзади рычит и смотрит потемневшим взглядом.              Немного, ещё немного.              Чонин содрогается, сжимает в кулаке узел и орошает мягкий животик перед собой, немного задевая мило пульсирующую киску. Сынмин рычит следом, через несколько рывков опускает руку, сжимает узел и вгрызается в плечо острыми клыками — кончает, помечает, клеймит.              Хёнджин, кажется, кончил второй раз только от картинки и ощущения спермы на коже.              Он внимательно наблюдает, как альфы тяжело дышат, но не спешат отстраняться; Сынмин целует метку, зализывает кровоточащие ранки и урчит, сотрясая слух обоих грудными басами.              — Вау, это было горячо, — Хван улыбается, размазывает густые подостывшие капельки по животу, мажет семенем вокруг пупка. Подносит руку ко рту и шумно обсасывает пальцы.              — Спасибо, мы старались, — усмехается Сынмин, убирает локоть с горла младшего, обхватывает ладонью сильную шею и поворачивает голову к себе для первого за вечер действительно нежного поцелуя.              Никаких влажных звуков и спешки, только бережное касание губ и мягкий танец языков.              Хёнджин лениво слезает с кровати, оставляя альф вдвоём, тянется к сумочке и снова валится на спину на прохладную часть простыни. Листает сообщения, упс. Бедного малыша Ликси оставили одного, хотя обещали помочь взять Чана штурмом. Неловко получилось.              Следующее сообщение от Минхо.              LeeKnow: Взял тебе сменную одежду и трусы. Как закончишь, подойди на второй этаж в дальнюю комнату.       21:03              И ещё одно:              LeeKnow: А тут можешь отблагодарить. Всегда пожалуйста. (Ссылка на виш-лист)       22:43              Вот же… Чертова зайка.              Хван вздрагивает, когда чувствует по бокам тёплые тела, выключает телефон и откладывает на подоконник. Сынмин и Чонин мягко вытирают живот и лобок влажными салфетками и тихо мурчат.              — Уже устал или хочешь ещё несколько заходов? — шепчет старший и целует в висок.              — Смотря сколько вы взяли с собой резинок.              — Достаточно для того, чтобы двоим альфам удовлетворить все твои хотелки, крошка.       

***

      — Хёнджин? — Феликс почти вскрикивает, когда сталкивается с другом в коридоре университета. Глазами-блюдцами пялит и обходит вокруг.              — Как будто впервые видишь. Да, я, собственной персоной, — омега улыбается и хрипло фыркает, когда следом за Феликсом в коридор с лебединой грацией входит Ли старший и осматривает его своей любимой улыбочкой «по гроб жизни должен».              Феликс дёргает брата за рукав и тычет пальцем в сторону другу.              — Ты видишь то же, что и я? Хван, ты в штанах и водолазке с горлом!              — Вижу, —усмехается Минхо, окидывая оценивающим взглядом и открыто принюхиваясь. — Слышу.              Омега немного смущённо кусает губу и прячет взгляд в пол, краснея до кончиков ушей.              С кем не бывает! Если бы Феликс только видел, что скрывает одежда, подумал бы, что друга избили. Двое шакалов и места живого не оставили, что внутри, что снаружи. Горло немного саднит на пару с киской, принявшей в себя не два и даже не три узла той долгой ночью.              — Привет, крошка, — над ухом слышится до боли знакомый голос, и омеге даже голову поднимать не нужно. От него, как и от альф, пахнет общими феромонами временных меток и заинтересованностью.              Феликс хлопает ресницами, когда двое целуют Хвана в виски и приобнимают, позволяя повиснуть на одном из них, и хихикает. Доходит.       

***

      Танго они защитили на ура: днём выверяя технику, ночью практикуя эмоциональную часть выступления.