Часть 3
24 июня 2026 г., 19:00
Примечания:
ПБ открыта. Спасибо, что делаете работу лучше.
***
Феликс до конца не мог понять, как оказался в такой ситуации. Стать студентом по обмену было мечтой. Он знал, танец — его стихия. Будучи омегой, которого родители в детстве отдали в танцевальную студию, Феликс знал, что станет великим хореографом. Стремился к этому с детского сада, учил друзей-омежек новым движениям, которые сам выучил только вчера на уроке в студии. Тянул ножку вверх и славно задирал носик, как учителя в залах. Потом школа, дополнительные занятия, соревнования, первые травмы и первые победы. Рождение младшей сестры-альфы и ранняя самостоятельность. Не сейчас, сходи сам, помоги сестре. Феликс знал, что добьётся высот и сможет доказать, что он хороший сын, даже если омега. Пока не встретил Уёна. На третьем курсе деканат сказал, что хочет на два года отправить его как студента по обмену. На четвёртом курсе любовь вскружила голову. Минхо говорил не бросаться в омут с головой, но кем он был тогда? Просто куратором, с которым было приятно зависать в его компании. Феликс помнил, как заходил с ним на студию, пока ждал, когда Уён приедет и заберёт на свидание, а после — в роскошную квартиру, где они обычно проводили остаток вечера за маленькими радостями. Помнил, как пел на студии, как Крис смотрел. С интересом. Только тогда было не до друзей и учёбы. Тогда он был в любви. Главный инвестор университета, свидания, жаркие ночи, в перерывах между этим учёба. Феликсу было не до других. Ровно до того момента, как стёкла розовых очков не разбились и не влетели в глаза, разрывая на атомы радужку, зрачок, белок. Слепое пятно, воспалённое любовью, — сипло привычного размера. Вероятно, даже у́же. Феликс думал, это такая забота. Уён проплатил вуз и забрал к себе под крыло. Мечта каждого, наверное? Феликс сопротивлялся, потому что танцы были его воздухом. Но Уён говорил, можно продолжить танцевать в загородном доме. Феликс думал, это такая любовь. Уён ставил свои временные метки повсюду. Они болели, но тело терпело. Альфа пометил его. Это должно вызывать восторг. Танцевать с болью было сложно. Танцевать с постоянно голодным желудком — тоже. Но Уён говорил, это рекомендация их семейного врача — выходить из-за стола голодным. Феликс думал, это ещё не пришло время. Циклы никак не могли синхронизироваться, чтобы омега мог получить свою законную метку во время течки и с гордостью носить запах свежей травы вместе с молочным. Это должно было печалить, но внутри всё ликовало. Феликс думал, так выглядит счастье. Роспись в тишине брачного зала. Ни гостей, ни друзей. Хотя родители Уёна души не чаяли в сыне, пускай одобряли выбор в лице Феликса только наполовину. Феликс хотел классическую свадьбу, с гостями, фуршетом и фотографом, хотел вложить в кольца смысл. Но если Уён хотел сделать всё тихо, значит, так надо. Феликс думал, что умрёт, когда узнал, почему Уён так сильно хотел завести ребёнка. Подслушивать — нехорошо. Феликс думал, у них любовь, регулярный секс и счастливая семья. Оказалось, всё это время Уён старательно пытался завести ребёнка от омеги с сомнительным положением в жизни, чтобы получить наследство. — Ликси, ты с нами? Феликс вздрогнул, когда услышал голос Минхо слишком близко к себе. Моргнул дважды, посмотрел вперёд, на взволнованного друга. Хёнджин на водительском сиденье был спокоен, сидел и пил холодный кофе, дразнился. Феликсу ведь такое уже нельзя. — Прости, задумался. Уже приехали? — Ещё нет. Минут десять, — отозвался Хван. Минхо мягко положил ладонь на острое колено, пихнул в руки бутылку с мятным экстрактом. — Выглядишь потерянным. Если плохо, давай вернёмся домой. Йога подождёт, — Минхо смотрел в глаза, а как будто в душу. Туда, где болело больше всего. — Нет-нет, не нужно. Я хочу туда. И Чан расстроится, если мы не сходим. Он до сих пор не верил, что альфа такой трепетный и внимательный. Первое время это сильно напрягало. Оказавшись на чужой территории впервые, юноша ни о чём не думал, кроме желания свить грёбаное гнездо из первых попавшихся вещей и уснуть. До гнезда организм не вытерпел. Как только Джисон сунул несколько ложек тёплого супа — отключился. Он смутно помнил те дни, когда приходил в себя, как вылезал на кухню, что-то ел и снова полз в кровать. После, придя в себя и написав Минхо, Феликс думал, что хуже быть не может. А что могло быть ещё хуже? Он беременный, замужний, брошенный, вдали от дома, без работы как таковой, ещё и на территории почти чужого альфы. Пока Минхо ехал с вещами на первое время, Феликс осмотрелся. Квартира большая, с высокими потолками, в светлых тонах, заставленная с умом. Совсем не пахла, не ощущалась чужой жизнью. Тонкие отголоски запаха витали в воздухе, едва уловимые, но феромоны не ощущались. Не пахло и от самого хозяина квартиры. Чан пах улицей, другими людьми, но не собой. На его запаховых железах и запястьях были удерживающие пластыри. Тогда был первый раз, когда Феликс благодарно выдохнул. Второй раз, когда Чан предложил остаться в той комнате и не теснить Минхо и Джисона. Третий, когда приголубил уставшего загнавшегося омегу на своём плече, предложив быть рядом в тяжёлые времена. Феликс выдыхал много раз. Когда попросил купить булочку, внезапно разрыдавшись из-за отсутствия той в квартире, когда Чан приносил — и до сих пор это делал — лакомство каждый вечер, даже если не планировал покидать квартиру. Когда впервые отвёз к Хёнджину. Когда взял за руку и почти беспокойно рванулся защитить, стоило только зашипеть от холодного касания геля к тёплой коже. Когда купил маленькие детские вещи, которые положил на тумбочку в прихожей как напоминание. Напоминание чего — Чан не говорил. Феликс не спрашивал. Возможно, стоило задуматься, что происходило в последнее время. В последнее время — начиная с момента проживания в чужой квартире. Феликс ждал, когда начнёт из кожи вон лезть от ощущения тревоги, рвать от чужого запаха и паники. Ждал, что омега внутри будет выть, проситься убежать, рычать или угаснет под гнётом чужого альфы. Но ничего не происходило. Чан не врал — появлялся ближе к ночи, но всегда готовил что-то на быструю руку, не пытался зайти в комнату, и спрашивал дежурные вопросы. Тогда омега внутри почему-то шевельнулась и отозвалась на незатейливую заботу. Тогда Феликс подумал, что не хочет быть нахлебником, сидящим на чужой шее. «Как будто не делал это примерно последние три года», — промелькнула мысль в светлой голове, но быстро утихла. Поэтому он взял в руки себя, тряпку и кухонные принадлежности. Чтобы быть хотя бы не бесполезным. После случилась поездка в клинику. Феликс думал об этом, но не знал, где ближайшая клиника и как туда добраться, когда Чан сам пригласил сходить к его хорошему другу, который оказался Хёнджином. Феликс консультировался у него насчёт беременности и некоторых других вопросов. Переломным моментом стал звонок мужа. Уён звонил весь вечер, писал угрозы и оскорбления, которые омега пропускал мимо ушей, но слова о щенке внутри... Феликс до дрожи в кончиках пальцев боялся, что Уён заберёт крошечную жизнь, которую юноша получил нелёгким трудом. Жизнь, которую он взращивает в себе не рядом с любимым альфой, а в чужой квартире, с чужим, пускай отзывчивым и заботливым, альфой. Шанс проиграть суд об определении места жительства будущего малыша был достаточно большим, пока у Уёна есть связи, деньги и жилплощадь. Феликс просто сорвался, когда Чан так бережно приобнял и внимательно осмотрел чёрно-белый снимок. После — его слова и успокаивающие феромоны, в которых хотелось захлебнуться. Он надеялся получить это от любимого, а не от человека, которого знал посредственно ещё в студенчестве. Омега внутри внезапно отозвалась. Постоянно отзывалась. На мягкую улыбку, на поглаживание чувствительного места между лопаток, на совместные просмотры фильмов и взгляды. Феликс не глупый, всё видел. Чан подвисал, рассматривая — чаще живот, чем общую картинку. Почему-то от этого не хотелось скрыться. Почему-то от этого взгляда омега внутри хотела прихорошиться и отпустить все лишние мысли. Рядом с Чаном тело само расслаблялось, особенно после того, как они перестали носить пластыри. И теперь вот это. Точнее, то, что случилось несколько дней назад. Феликс слышал звук щелчка входной двери, шуршание одежды и воды в ванной. А после чувствовал Чана, вернувшегося с работы. Руку вдоль спины, голову на плече, любопытный взгляд, осматривавший ужин. Феликс специально наклонялся, чтобы было удобнее. С недавнего времени это был их маленький вечерний ритуал. — Как себя чувствуете? — голос хриплый, немного уставший, такой привычный. Феликс хотел тонуть в этом приятном мурчании, но одёргивал себя. — Хорошо. — Хорошо. И дал конверт. — Что там? — он накрыл сковороду крышкой, бульканье мяса и овощей затихло, пока ловкие пальцы вскрывали конверт и доставали три полоски тонкого цветного картона. — Пробное занятие по йоге? Почему три и откуда ты... — Я поговорил с Минхо и Хёнджином, чтобы они вытащили тебя погулять. Ну знаешь, ваши омежьи штучки, в которых я не разбираюсь, — Чан гладил между лопатками, и омега млел под чужую довольную ухмылку. Знал же, что расслаблял. — Ты говорил, что хотел бы. Феликс провёл кончиками пальцев по пригласительным на индивидуальное занятие в студию, которую рассматривал уже несколько дней. Он, конечно, говорил о парной йоге тогда, у кабинета УЗИ, но... — Спасибо, — билеты — на столешнице, а руки — вокруг сильных плеч. — Не верю, что ты запомнил. — Это важно для тебя. Я не мог не запомнить. Это повторялось снова и снова. Чан всегда такой... Внимательный. Покупал продукты, нахваливал еду, мыл посуду и приносил маленькие подарки. Чаще практичные. Перед выходом Феликс надел шапку с милыми ушками. Чан подарил. Тёплые кроссовки тоже он подсунул. Удобные, на высокой устойчивой платформе. Пушистый свитер с длинными рукавами. Голубой. «Просто проходил мимо и решил, что он будет хорошо смотреться», — отмазывался Чан. Феликс вздохнул и посмотрел в окно машины, поглаживая живот. Округлился ещё больше. Хёнджин говорил, что это нормально, париться из-за того, что беременность становится заметнее. Но Феликс не парился. Феликс выстрадал этого ребёнка и теперь гордился. Просто в машине немного неуютно. Хотелось вернуться домой и под предлогом посмотреть фильм уснуть под чужим боком.
***
Студия была большой, просторной, но находилась довольно далеко от квартиры. На стойке регистрации приятный альфа выдал омегам ключи от шкафчиков и направил дальше по коридору. Феликс переоделся быстро, немного раздражённо бросил взгляд на вибрацию телефона и схватил его, усаживаясь рядом с готовым Минхо, залипающего на Хвана. Красивый, всё таки. — А тебе обязательно делать сто тысяч фотографий? — юноша быстро тыкнул несколько раз по экрану и засмеялся, когда Хёнджин посмотрел на двоих через зеркало, карикатурно надув губы. — Чан проныл мне весь мозг, чтобы я взял выходной, — фыркнул и сел рядом, вытягивая руку и ожидая, пока все трое окажутся в кадре. — Я обязан выжать из этого дня максимум. — Но ты фоткаешь буквально всё! — Феликс снова хихикнул и привалился к высокому омеге. — Мне нужно что-то выкладывать в инстаграм, кроме себя в рабочей форме, работы, рабочего места, рабочих конференций, рабочих мемов и работы, Ликси. Плюс, Чан попросил скинуть ему отчёт, хорошо ли мы позаботились о его драгоценном омеге, — Хёнджин прижал того к себе и взъерошил волосы. Феликс закатил глаза, но губы сами предательски тянулись в улыбку, щёки пекло́. — Его драгоценном омеге? Так и сказал? — Нет, но посыл был примерно таким, как и сказал Джинни. Хён был... достаточно убедителен в своих намерениях, — поддакнул Минхо и сел ближе к блондину, зажимая с другой стороны. Хёнджин на последние слова захохотал, прикрывая рот ладонью, и сделал несколько селфи. В духе Чана. Он всегда просил фото. Что на ужин? Чем занимаетесь? Как, настроение? И бессменное: «носик?», за которым следовали забавные селфи. Возможно,Chan:
Занятие уже закончилось?
Вы в порядке?
16:47
Bboki_Lix: Хорошо, хён. Занятие с тренером уже закончилось, но мы отдыхаем в зале. 16:48Chan:
Я рад. Какие планы дальше?
15:48
Феликс поднял взгляд на Минхо, опустил на Хёнджина, который пригрелся у чужого живота. Они смотрели слишком странным взглядом, одним на двоих, немного напрягая. — Что? — Ты улыбаешься, — Минхо дёрнул бровью. — Чан написал. Спросил, что у нас дальше по плану. Я бы сходил в кино и перекусил. Что думаете? — Хорошая идея, — отозвался Хван и лениво поднялся с чужого бедра, переваливаясь на прохладный мячик. Bboki_Lix: Покушаем и сходим в кино. 16:50Chan:
Заберу после. Будьте осторожны.
16:51
Феликс отправил стикер с уточкой и выключил телефон, вместе с остальными возвращаясь в раздевалку. Стоя в индивидуальной душевой кабинке, Феликс подставил тело под тёплую воду и прижался лбом к прохладному кафелю. Несмотря на лёгкость в теле, внутри бурлило неудовлетворение и горячее раздражение. Феликс вздохнул, провёл ладонью от плеча к груди и тихо зашипел, стоило ладони задеть мягкий чувствительный холмик. Из-за беременности грудь стала чувствительней и больше. Дома он старался носить большие футболки, когда оставался не один, или надевал мягкий топ с охлаждающей подкладкой — единственное спасение. Радовало, что росла она не очень активно. Аккуратная округлость около единички цепляла глаза. Когда не соприкасалась с одеждой, вынуждая сбито материться. Пальцы обвели тёмную ареолу, не касаясь вершинки. Даже это просто касание — слишком. Скользнул ладонями сбоку по окружности. Живот ощутимо напряжён, мышцы приспосабливались к жизни внутри, подстраивались, тянулись. Несмотря на первые серьёзные растяжки, Феликс гордился собой и своим телом. Одна ладонь осталась под животом, придерживала особенно нежно, благоговейно, в то время как вторая опустилась ниже. Как давно это было? Чуть больше полугода назад был последний оргазм, который не пришлось имитировать. Феликс запомнил только потому что это была последняя ночь перед тем, как истинные намерения Уёна вскрылись. Тело жаждало внимания, тепла, любви. Иногда Хёнджин жаловался на пациентов, которые попадали в стационар клиники из-за сильно бурной любви друг к другу. Феликс не завидовал. Ну, немного. Он просто не понимал, почему это случилось с ним, почему своё золотое время он проживает в подвешенном состоянии, вместо того чтобы быть круглым, ленивым и залюблённым. Феликс не жаловался в целом. У него были проблемы только с последним. Потому что рядом был альфа. Чужой. Но альфа. Рядом с Чаном не нужно быть продуктивным, постоянно готовить, стирать, убирать. Просто омега внутри слишком хотела каждый вечер чувствовать, как сильная ладонь гладит между лопаток, ощущать тепло чужого тела за спиной и слушать тихую похвалу. Рядом с Чаном можно было быть немного ленивым и небрежным, просить зайти в магазин за йогуртом или заказать на ужин доставку. Можно быть немного вредным, подлезть под бок и попросить принести свежие фрукты, поворотить носиком и сказать, что это не то, сказать, что хочется тех яблок, которые альфа как-то раз купил у здания студии. Можно было немного подождать и получить желаемое. Можно не пытаться быть идеальным каждый день, чтобы выглядеть презентабельно. Чан смотрел всегда одинаково, будь то на картинке растрёпанный после повторений трендов из тиктока, заплаканный от милых видео с котиками от Минхо, вредный после провальных каток в играх, ужасно раздражённый от количества одежды на теле, которая постоянно натирала грудь. Чан всегда смотрел одинаково с нежностью. Если бы Чан ещё брал и имел раза три в неделю, был бы золото, а не альфа. В среду, пятницу и воскресенье. Лениво на диване или более грубо в гнезде. Чтобы крыл, вжимал в кровать и тяжело дышал в шею или плечо. Дарил приятное чувство защищённости и заполненности, когда сильное тело доминантного альфы накрывало тело доверчивой суки. Это всё слишком низменные чувства, от которых в современном обществе принято отказываться и практически открещиваться, как от огня. Но это лишь мысли общества. Если от этого ощущения хорошо двоим, есть ли смысл отказываться? И от чего? От глубокого желания быть под сильными руками, под напряжёнными мышцами, которые в любой другой момент могли бы убить, в постели — исключительно для вида силы. Чувствовать свою сущность —не порок. Привилегия. Феликс показал бы Чану, как хорошо он чувствует свою омегу, как может стелиться, какой он, блять, послушный, когда омегу сажают на узел и заполняют до судорог в плотных ляжках. Затягивают, не позволяя сперме и смазке покинуть территорию. А потом стекать в основание гнезда и... Омега мотнул головой быстро и резко, выметая из неё дурные внезапно всплывшие мысли. Чан хороший. Хороший друг — не альфа. Тихий стон заглушил звук воды, тонкие пальцы коснулись шва спайки больших губ, провели между с нажимом и обвели капюшончик клитора. Скользнули ниже, ко влажному входу. Смазки много. Феликс всегда тёк обильно из-за увеличенных вырабатывающих желёз. Уёну никогда это не нравилось. Парень помнил, всегда выслушивал причитания после секса, что ему стоило бы если не удалить железы, то хотя бы уменьшить, чтобы не менять постельное бельё каждый чёртов раз из-за обилия смазки. И совсем не важно, что до этого альфы комплексов из-за омеганатриоза второй степени у юноши не было. Уён с удовольствием исправил положение. Но он в прошлом. Феликс огладил вход и проник двумя пальцами. Получилось туго, стоило начать с одного. Киска почти жадно приняла два. Если бы не шум воды, влажные звуки были бы совсем другими. Привалившись грудью к холодной плитке, Феликс двигал кистью, опустил руку с живота ниже, положил указательный палец на капюшон и тёр сверху вниз, не касаясь самой чувствительной точки. Времени было не так много, рука затекала, а соски неприятно тёрлись о неровную фактуру плитки. Феликс прикрыл глаза, представляя, как было бы хорошо, если бы сейчас сзади была большая сильная грудь, к которой можно прижаться, чтобы не задевать чувствительные железы лишний раз, возбуждённое дыхание на ушко, сильные руки. Одна была бы под коленкой, чтобы раскрыть, вторая — внизу живота, для поддержки и ощущения силы. Феликс вздрогнул, представил, как было бы хорошо откинуться, обмякнуть и позволить себе быть подушечной принцессой, позволить себе покапризничать, чтобы альфа обязательно держал ладонь на животе, чтобы напомнил, кто заставил омегу внутри принять своё новое положение, новое тело, свой новый статус — не просто омеги, а повязанного омеги, несущего омеги, заполненного щенком. Чудом не сорвавшись на крик, он подрагивал всем телом от оргазма, не слишком яркого, но настоящего.***
В кинозале Феликс почти не смотрел фильм. Сначала он думал о прошедшем дне, о том, что хочет заказать домой коврик для йоги и некоторый спортивный инвентарь, потом в голову пришла мысль, что приготовить на ужин, когда вернётся домой, и вообще, пора искать новогодние рецепты и украшать квартиру к празднику. Феликс вздрогнул, когда почувствовал на ногах плед, под щекой подушку, в воздухе запах древесины и феромоны спокойствия и умиротворения. Потёр глаза и откинул плед в сторону, потянулся. Тихо пошёл в сторону кухни, на цыпочках. Манило едой — запах тушёного мяса сливался с запахом овощей и лапши. Свет в квартире был приглушён даже на кухне, тихая музыка слышалась только в дверном проёме. Чан умиротворён — это ощущалось в его расслабленной позе, в том, как он опирался ладонями о край стола и смотрел в телефон на столешнице, в том, как давал феромонам спокойно течь и заполнять небольшое пространство эфирным теплом. Даже древесный запах казался немного сладким на вкус. И плотным. Если приоткрыть рот и потереть языком о ребристое нёбо, феромоны тонким сладким слоем покрыли бы рецепторы. Шаги тихие, тёплые носочки смягчали поступь. Ладони легли на лопатки, но крепкое тело под аккуратными ладонями даже не вздрогнуло. Феликс прижался к крепкой спине ближе и вдохнул природный запах, сонно притираясь щекой к подставленному плечу. — Который час? — Уже девять. Хёнджин написал, чтобы я приехал. Они с Минхо не стали тебя будить, ты очень хорошо спал, — Чан завёл руку за голову. Гладил блондинистые пряди, зарывался узловатыми пальцами в высветленный шёлк и массировал скальп. — Наверное, устал на занятии. Плечо Минхо было таки-и-им удобным. Феликс ластился к чужой руке, тёрся щеками осторожно, чтобы не задеть альфу железами и не пометить собой. Мимолётная мысль заставила омегу внутри заинтересованно заклубиться под рёбрами. — Спасибо. За день и за ужин, — фраза шёпотом опалила чужое запястье. — Любой каприз, ангел. В тишине кухни это прозвучало слишком интимно. Феликс не уходил, Чан не просил уйти. Тонкие пальцы окончательно стянули резинку, волосы разметались по плечам. Немного отросли, тёмные корни тоже. Большая ладонь обхватила затылок, утыкая носом в своё плечо, скрытое тонкой футболкой. Клубок под рёбрами омеги урчал, стягивался и лениво перекатывался вокруг сердца и лёгких каждый раз, стоило вдохнуть больше запаха древесной смолы, сушёной коры и немного земли. От Феликса пахло в основном Хёнджином — запах выпечки тонко вплёлся в молочный, создавая коктейль домашнего уюта. И теперь всё это ложилось на запах альфы, как стабильный плотный крем на тонкий пористый бисквит. Из размышлений о сладком омегу вывел тихий голос. — Телефон звонил несколько раз, сыпались сообщения. Я не читал, выключил совсем, чтобы ты поспал, — Чан выключил плиту и повернулся лицом. — Спасибо, — Феликс вяло закатил глаза и вздохнул. Как всё это невовремя. Феликсу хотелось бы провалиться сквозь землю, чтобы не видеть своего краха, но он ничего не мог сделать с тем, что уже имел. На экране редкие звонки от отца и матери, их весёлые фотографии из дома и путешествий. Иногда писала сестра, интересовалась, как дела. Ответы как всегда лаконичные — «всё хорошо, я в безопасности». Картинка успешного омеги сама себя не поддержит. Наверное, стоило рассказать о предполагаемом внуке или внучке раньше, чем перед очередным походом в кабинет УЗИ. После нескольких занятий йогой Хёнджин попросил повторно сдать анализы и сходить на УЗИ, чтобы убедиться, что с плодом всё в порядке. С этим проблем не было. Поздняя запись, знакомый кабинет и врач УЗИ в форме и кардиганом со слониками, привычный монитор, экран напротив и гул машины. Врач-омега, привычная омега с мурчащим голосом и мягкой улыбкой. Мина работала в клинике максимально для души, как она сказала на одном из приёмов. Феликс восхищался ей. Работать и для души в его мире в одном предложении стояли довольно редко. Хёнджин не считался. Он был женат на своей работёнке и отказывался признавать, что они в токсичных отношениях. На экране, как и в прошлые разы, эмбрион выглядел несуразно, сосал кулак и пытался засунуть пальцы в рот, дрыгал ножками и забавно ёрзал в животе. Девушка за аппаратом УЗИ улыбалась, сохраняя скриншоты и отдельные части для медкарты. Она выглядела спокойно и даже умиротворённо, но не так умиротворённо, как Феликс. Потому что Феликс выглядел так, будто достал луну, не меньше. Улыбался, щуря глаза, кусал губы и неотрывно следил за экраном монитора, как котик за мышкой из типичных роликов на телефоне Минхо. Чан тоже неотрывно смотрел, но не на экран. На веснушки, не скрытые тональным кремом, на длинные ресницы, на мягкие волны волос, на краснеющие от волнения кончики ушей. — Ты не смотришь. Чан моргнул несколько раз и мягко погладил пальцы омеги в своей руке в молчаливом извинении. — Прости, прости, я смотрю. — В заключении могу сказать, что ребёнок полностью здоров и выглядит прекрасно, — девушка улыбнулась и подвинула колёсико аппарата ближе к боку. — Но всё ещё не могу сказать вам первичный и вторичный пол. Феликс приподнял бровь и слегка сжал ладонь альфы в своей: — Нет? — Нет. К сожалению, ребёнок снова прикрылся ножками и не даёт посмотреть. — Я уверен, будет омега, — Феликс фыркнул и повернул голову в сторону Чана, когда тот тихо рассмеялся. — Эй, я знаю, о чём говорю! — возмущённый голос разрезал тишину в притворной обиде. — Моя мама, когда была беременна мной, до конца не знала, кто внутри, потому что я вечно закрывался на УЗИ. Она тогда тоже сказала, что у неё будет омежка. — Я уже говорил, у твоего ребёнка будут лучшие няни, — альфа наклонился и заправил светлую прядь за ухо, заставив омегу замереть. — Я никому не дам её или его в обиду. А потом устроим праздник, узнаем пол ребёнка и будем решать дальше, что делать.***
После приёма Феликс впервые почувствовал звоночек. В груди странным образом потянуло вниз, обтекло по бокам и каплями осело в районе пупка. Они не обсуждали возможное гендерпати. Более правдиво сказать, они не затрагивали тему будущего вообще, и Феликса это почти не беспокоило. «Пока есть сбережения, выплаты по беременности и крыша над головой, всё протекало не так плохо», — рассуждал он время от времени. В голове местами всплывали мысли о дальнейших планах, которые нужно было начать строить в ближайшее время, чтобы быть готовым к разным развитиям событий после родов. Что он имел сейчас? Много чего: уютную комнатку, поддержку сильного альфы и практически обеспечение. Но будет ли это потом? Сейчас Феликс круглый, мягкий, беззащитный, вкусно пахнущий природным молоком и нотками беременности. Ловил взгляды Чана, которые тот пытался прятать, ловил его руки и прижимал к бокам, когда старший ошивался рядом и не мог спросить разрешения словами, ловил моменты, когда альфа старался не палиться — что получалось плохо — и вдыхал феромоны и запахи рядом со слегка припухшими омежьими железами. Но это сейчас. Что будет, когда ребёнок родится? Живот уже не будет таким круглым и милым. Режим сна будет нарушен и подстроен исключительно под ребёнка. Вряд ли получится готовить разнообразные блюда, поддерживать чистоту и свой внешний вид. Феликс прекрасно осознавал, что маленький кричащий комок не будет радовать никого, кроме него самого. Сначала будет плакать первые пару месяцев, пока адаптируется и учится дышать, спать, проживать другие физиологические процессы. Потом этот комок ворчания и криков будет висеть на руках и груди, образовывая особую связь омеги с малышом, потом колики, зубы, первые попытки встать... Кому нужен омега, затюканный собственным орущим ребёнком, лохматый, уставший, совсем не такой привлекательный и с постоянным грузом? Никому. На просторах интернета плавало пару тысяч историй: «Любил, обещал звёзды, хотел детей. После родов бросил. Хотел секса, несмотря на половой покой.» «Родил. Ушёл, потому что "растолстел".» «После тяжёлых родов не мог даже встать, температура сорок, ребёнок орал и хотел есть. В один вечер просто вышел в магазин. Три года не появлялся.» «Не готовил первое и второе каждый день, как раньше. Начал оскорблять сразу, как приехали из роддома.» Даже несмотря на сильные инстинкты доминантного альфы, Чан оставался опорой, как и обещал: сам отвозил в поликлинику, покупал продукты и позволял наводить особенный уют в своей квартире, баловал маленькими подарками и обнимал. Конечно, пока всё тихо, спокойно, альфа проявлял нежности, но к маю это будет лишь воспоминанием, мелькало между делом в подсознании, и не помогут даже инстинкты. И несмотря на мысли, Феликс не собирался убиваться и упускать возможность получить внимание и нежность. Даже если временные и из-за сильных инстинктов. Стоя у окна в тёплом махровом халате и нанося вечерний крем на руки, омега лениво рассматривал снежинки за окном. Дружные хороводы маленьких белых пушинок, стремящихся вниз, к другим таким же сверкающим уникальным кружевам. Иногда хотелось снова выйти на балкон, поставить чашку молока на столик и забыться в книгах, но из-за мороза проблематично. Феликс вздохнул и поежился. Зима — прекрасное время года, но мысленно омега радовался, что малыш родится ближе к концу весны, когда на кроху можно будет надевать тёплые костюмчики и накрывать пледами, а не обоим возиться с куртками и комбинезонами. Трель телефона заставила вздрогнуть и вырвать из круговорота снежного вальса мыслей. — Слушаю? — Давно не слышал твой прелестный голос, Ликси. Опять сбросишь? Дрожь побежала по телу, сковывая движения. Голос хриплый, слишком знакомый, с лёгким надменным флёром. — Уён, сколько можно? Я уже всё сказал... — Ты сказал, а я нет, куколка. Сколько раз тебе повторять, Ликс, вернись — и никто не пострадает. У тебя нет шансов отсудить ребёнка, — голос из динамиков уже шипел. — Уён, это не твой ребёнок, оставь нас в покое. — Мне плевать, с кем ты его нагулял. С охранником, с поваром, с ебучим инструктором. Или может, это от твоего сладкого Джисона? Нужно было подбить его крылышки раньше. Так и знал, что это с ним ты кувыркался. Друг... друг, да? — Пожалуйста, прекрати. Ты же знаешь, что я не стал бы... — Конечно, ты не стал. Ты себя видел? Ты просто ничто был без меня, твой дружок-пирожок даже не смотрел на тебя, просто использовал как контейнер для своего генофонда. Его же милая мордашка не может иметь детей, да? Как удобно было поиметь тебя. Мне нужен этот ребёнок, ты можешь дальше гулять на все четыре, — мужчина по ту сторону экрана усмехнулся и сплюнул нарочито рядом с динамиком. Липкий звук отрикошетил от стен. — Ты его не получишь, — голос скованный, неуверенное мяуканье несчастного котёнка, утопающего в холодном ведре. — Да плевать, я отсужу этого, слышишь? Или всем твоим дружкам крупно повезёт в будущем, ты меня слы- Феликс вздрогнул и резко вдохнул полной грудью, когда телефон пропал из рук, а к спине, аккурат между лопаток, прижалась чужая ладонь. Тело сковало, горло окаменело, нос щипало, перед глазами плыло. Гудок окончания звонка тонул в противном писке за барабанной перепонкой. — Феликс? Ты слышишь меня? Голос альфы в толщине паники звучал чужим, инородным обмороженным телом, запах дерева изуродованной гнилью оседал в трахее, омега в груди билась, крича всей своей сущностью: «Оно тебя сожрёт, беги!» Дёрнувшись от прикосновения чуть выше, ближе к нежной холке, омега оттолкнул от себя сильное тело, завалив на диван, и бросился к кухне. Он запер дверь, зацепился за стул и в темноте принялся шариться по столу, сметая стакан, чашки, тарелки на сушильной стойке и приборы. Голос за дверью и звук дёрганья ручки заставили отойти ближе к окну. — Не подходи! Не смей! — Феликс, я не буду тебя трогать. Я тебя не обижу, — несмотря на преграду, голос альфы чётко слышался на кухне. Он близко, он совсем близко, этот голос... — Я не дамся тебе живым, понял? Ты ничего не получишь, ни ты, ни твоя контора! — это просто голос или крик? В голове смешалась куча, звуки чужих голосов, разбитых тарелок и хруст осколков, осыпавшихся у стены. Феликс дышал. Шумно, мелко, глубоко. Не помнил как, не помнил чем. На кухне темно, света из окна было достаточно, чтобы не наступить на осколок чашки, но недостаточно, чтобы увидеть опасность. Вдруг здесь, в этой комнате, его поймают и заберут? Вдруг Уён правда заберёт то немногое, ради чего Феликс оставался жить? Новая попытка открыть дверь вернула в реальность. — Ёнбок-а, слышишь меня? Феликс чувствовал тяжёлую работу грудной клетки, заточенной в титановые оковы страха. — Пошёл к чёрту, — крикнул он и забился в угол ближе к окну, не обращая внимания на треск шторы. — Хорошо. Хорошо, ты меня слышишь. Это Чан, Ёнбок. Кристофер, Бан Чан, хён. Феликс зарычал ниже, стоило двери заскрипеть, шорохи по ту сторону нервировали, но голос за потоклм мыслей показался знакомым. Слишком знакомым. — Замолчи, хватит, — омега не собирался сдаваться, саботируя быстрый сердечный ритм. Душно, было ужасно душно. Шуршания прекратились снова. Минуту, пять, десять назад? Вечность томилась в спёртом воздухе и агрессивном кислом запахе. Хотелось выйти либо в окно, либо из себя. С последним Феликс справлялся лучше всего. Схватился за чашку, кинул в стену. Затем тарелка. Другая. Грохот вилок и ложек. За ножи не брался. Шуршаний не было ещё некоторое время, как и запаха альфы. Только прохладный воздух лизал ноги, неприкрытые носками и халатом участки горячей кожи. Шорох сменился голосами и тихим щелчком входной двери. Люди здесь. Они уже здесь, чтобы запереть его в золотую клетку, чтобы забрать малыша, чтобы лишить кислорода. Дверь снова щёлкнула, голоса добавились и утихли. Или показалось. Мягкие шаги разрезали тишину, лёгкий стук в дверь заставил зарычать, готовясь обороняться. — Ликси, это Хёнджин и Минхо. Мы можем зайти, малыш? — голос Хвана спокойный. Тонкий запах сладкой выпечки проникал через щель двери. Феликс молчал. Глухой рык из глотки постепенно утих, сменяясь всхлипами. Снова минута. Две. Кухню окатило приглушённым боковым светом, дверь поддалась под сильным ударом, и Минхо чуть не влетел на кучу осколков посуды, если бы не Хёнджин, поймавший друга за край тонкого халата. В слабом свете кухня казалась инсталляцией военных картин: стулья повалены, столовые приборы слабо отражали блики ламп в гарнитуре, стекло и фарфор разлетелись на полу, как звёзды в Млечном Пути. — Блядство, — Минхо шикнул под нос и метнулся в кладовую, пока Хёнджин присел на корточки. Его футболка вывернулась наизнанку, ноги почти голые. Длинные пальцы подхватили крупный кусок стекла, тонкий звон оказался слишком шумным для кухни и маленького омеги, зажатого в углу. Веник в руках старшего суетливо гремел осколками, собирая в кучки по сторонам. Хёнджин протирал влажной тряпкой следом, избавляя пол от режущей пыли. Тишину разрезали тихие всхлипы. Светлый омега стоял в углу, мутным взглядом рассматривая другого. Успокаивающий феромон окружал прозрачной дымкой, запах сладких булочек оседал повсюду, туманил разум, замедлял движения лёгких, контролировал и подчинял. Стоило высокому парню оказаться рядом, как опора падающему потолку, Феликсу снесло крышу вместе с домом и фундаментом. Маленькие ладони вцепились в футболку до надрывного треска, до крика, заглушённого чужой шеей. — Я не отдам ребёнка. Прошу. Пожалуйста, он мой, ты же знаешь, — сломленный голос сам не знал, о чём просил, но нужда в мольбе резала без ножа, вырвалась быстрее, чем воздух оказывался в сдавленных лёгких. Со спины прижался Минхо, запахивая свой халат и прижимаясь ближе к маленькому невинному телу. Так они и замерли, кроме Феликса никто не смел проронить ни звука. Биться птицей среди сильных тел сложно. Омега, злостно шипевшая на всех вокруг, переминалась, толкаясь в натянутые альвеолы, царапаясь от нехватки воздуха, шуршала в неверии. Ничего не оставалось, кроме как наконец-то судорожно глотнуть запах тёплого хлеба и лёгкий душок шоколадного пудинга и приторного нейтрализующего спрея от Минхо. Испустив всхлип, хрупкое тело повисло на длинных руках и ладных плечах, как на спасательном круге. Холодный воздух снова лизнул ноги со стороны двери, звон в ушах больше не скрывал поверхностное дыхание с двух сторон. Комната пропала кислыми феромонами опасности, кричащими без слов — не подходи, останешься без глаз. Вальс снежинок продолжался, электронные часы мерно сменяли минуты, квартира дышала морозной свежестью открытых окон и звоном осколков. Юноша вытянулся вдоль длинного тёплого тела на диване под большим одеялом. Ловкие руки согревали душу и ловили затылок на особенно судорожных всхлипах. Пока двое отдыхали на диване, Минхо позаботился о безопасности: убрал крупные стёкла в пакет и коробку, мелкие осколки запечатал в бумагу, протёр смоченными в выводителях тряпками по поверхностям, смывая кислый молочный запах. Феликс снова всхлипнул, когда копошения закончились и старший прошёл к окну, чтобы не превратить помещение в морозильную камеру. — Ёнбок, тебе нужно выпить много воды, — устало выдохнул омега, заваливаясь в ноги другим. Он растянулся поверх одеяла, мягко похлопывая по бедру через плотную ткань. — Не хочу пить, — жалобно заскулил блондин в длинную шею. Хван ответно похлопал друга по спине и приподнялся на локте. — Нужно, Ликси. Тебе нужно много пить, ты же знаешь. Особенно с твоим омеганатриозом, — дотянувшись до бутылки на краю стола, Хёнджин открыл её и подтолкнул Феликса сесть. Вода с повышенным мятным концентратом резко ударила в нос. — Ну же, Ликси. О себе не заботишься — подумай о ребёнке. Ему нужна вода. Откуда он её возьмёт? Из твоей крови. Пей. Феликс нехотя обхватил бутылку под донышком и горлышком дрожащими руками, жмурясь от сильного концентрата на языке. Когда всхлипы полностью утихли, а дрожь не сковывала хрупкое тело, друзья уставились на беременного омегу. Только сейчас тот мог рассмотреть друзей. На Хёнджине рваная футболка, одетая наизнанку, спальные шортики и совершенно разные носки, волосы влажные, под глазами патчи. Тело Минхо скрывал только шёлковый халат, держащийся на скромной ниточке-завязке, и высокие чулки с кружевными резинками. — Мы прервали тебя и Джисона во время... — Феликс смущённо прикусил губу, стоило Минхо уклончиво усмехнуться. — Какой позор. Щёки горели, поджигая смущением уши и шею, воспламеняя ключицы и лопатки. Как стыдно. Хёнджин точно вылетел из душа, а Минхо — из постели. Чан позвонил им? Как давно, когда успел? Где сам? — Это не так важно, как то, что произошло, — старший собрался только для того, чтобы завалиться на бок на длинных ногах Хёнджина, подпирая щеку ладонью. — Было бы славно, если бы ты рассказал хронологию событий. Вечером в кабинете вы были такими счастливыми, а теперь мы здесь сидим: справа налево — проститутка, алкаш после попойки и заплаканная крошка. Минхо стукнул Хвана по бедру. Тот недовольно взвизгнул и скривил недовольное лицо, ворча под нос: «Скажи, где я не прав». — Не знаю, что произошло. Не помню. Я вышел после душа, намазался кремом, а потом позвонил Уён, снова говорил, что заберёт... Всё внезапно стало таким туманным и тяжёлым. Только смутно помню, как Хёнджин уложил на диван, — Феликс сделал ещё несколько глотков воды и нервно смял бутылку. — Где Чан, что с ним? Я... — Он у Бина. Всё в порядке, — Минхо сел ближе к Феликсу и нежно погладил его по красной щеке. — Он не обижается. Думаю, он испугался за тебя и ребёнка. Напишешь ему потом, сейчас нужно лечь спать. Хочешь, мы поможем тебе сделать гнездо и останемся до утра, если что-нибудь понадобится? Мысль о гнезде странным образом оживила раскрасневшегося омегу. Со всем имеющимся воодушевлением, которое было у беременного, заёбанного и неудовлетворённого человека, они сгребли вещи из квартиры и разложили на полу у кровати. Просторная кровать быстро обросла тесным гнездом, в дело шло всё: тёплые одеяла и подушки из кладовки, купленные для «особенного» случая, пледы, игрушки и одежда. Феликс долго сидел в центре уютной кучки, пытаясь решить, какие вещи положить к голове, а какие менее важные можно подоткнуть под ноги. Минхо лениво перебирал футболки, штаны и прочее, потому что младший никак не мог выбрать нужные. Хёнджин на несколько мгновений исчез из поля зрения, а когда появился, сунул в маленькие ладошки кучу вещей, терпко пахнущих сухой древесиной и тёплой корой. — Что это? — Феликс слегка нахмурился и потупил взгляд в кучу, пропитанная феромонами — от спокойствия до тонкого возбуждения — ткань обжигала кончики пальцев. — Вещи, — майка и несколько футболок, принесённые Хёнджином знакомые запахи. В груди омеги раздалось низкое урчание. — Это, мой юный друг, природный антидепрессант. Хван расстелил футболки у изголовья гнезда, затыкая светлые просветы одеял и пледов. Феликс смущённо повёл носом, тарахтение стало громче, глубже, мягче. Щёки лизали языки смущения, Хёнджин прав. Запах ассоциировался с тёплыми вечерами на диване, с поездками в кафе после приёмов врачей, с согревающими касаниями больших ладоней. В памяти всплыл пузырёк совести голосом Чана, зовущим из-за двери, обеспокоенный и испуганный, но такой же мягкий, как всегда. Голос, обычно звонкий, тягучий, тогда был растерянным и непривычно тихим, перекрываемый треском посуды и ложек с вилками. Страх снова начал сгущаться, наполняться тревогой и паникой, но две пары рук не позволили взрыву зародиться. Урчание утихло, сменяясь жалким скулением. — Ложись, Ёнбок-а. Сейчас тебе не нужно ни о чём думать. Ребёнок в безопасности, ты в безопасности, мы в безопасности, — Минхо накрыл младшего тяжёлым одеялом и погладил по макушке. Ладонь Хёнджина же легла на горячее ушко, поворачивая голову в сторону футболки. Усталость накатила большой волной, смывая остатки сил, как цунами тонкие пальмы.***
Феликс проснулся совсем поздним вечером. Утомлённый истерикой, молодой организм восстанавливал энергию в уютном гнёздышке, заваленном у изголовья чужими вещами, полными феромонов. Голова болела, прожигаемая раскалёнными углями, в ушах стоял звон посуды, глаза немного щипало после пролитых слёз. Хёнджина и Минхо, ожидаемо, не нашлось в квартире. Зато в холодильнике кастрюля бульона и свежие овощи. Феликс вздохнул. Мутные пятна воспоминаний плавали под веками: звонок Уёна, угрозы, липкий страх в кончиках пальцев. Звон посуды и друзья. Омега лениво ковырялся в супе ложкой, вылавливая картошку и кусочки курицы. В рот ничего толком не лезло. Тишина дамокловым мечом висела над макушкой. Обычно в это время Чан сидел напротив, рассказывал, как прошёл день, и слушал омежье щебетание. Смотрел тёмными глазами не просто на кукольное личико, осматривал как будто глубоко изнутри. Смотрел и слабо улыбался, особенно когда Феликс жаловался на небольшую боль в спине или груди. Но вместо этого омега накричал, обозвал грязным и разгромил кухню. Конечно, это гормональный всплеск, усталость, страх и паника, но сейчас? Сейчас это паршивый провал. Чан не сделал ничего плохого. Выхватил треклятый телефон, попытался успокоить, точно закинулся подавителями и успокаивающими, выветрил свой запах, вызвонил Хёнджина после смены и даже Минхо смог вытащить. И уехал. И должен был вернуться. По идее. Телефон молчал. От Бан Чана сообщений ноль. Звонков ноль. Пропущенных ноль. Зато десятки пропущенных от Уёна, два дежурных от Минхо, короткий монолог Хёнджина и несколько сообщений от Сынмина и Чонина. Даже Чанбин написал, что хён у него и не нужно ли ему самому и ребёнку чего-нибудь. От Чана — ноль. Страшно. Что подумает альфа о вчерашнем рандеву? Осколки в коробке в углу, замотанные в несколько пакетов. Чашки, тарелки, блюдца. Даже любимый стакан с бантиками разлетелся в труху. Большая часть посуды с открытых поверхностей проиграла неравную битву с физикой и стеной. Стулья остались целыми, зато занавески пострадали, сорванные с креплений. За всеми этими мыслями Феликс не услышал шуршание в прихожей и объект терзаний. Чан не подходил. Стоял в проходе точёной статуей и медленно пробовал воздух, растирал кончиком языка по губам. Пусто. На железах обоих пластыри. Феликс более чем уверен — альфа дополнительно закинулся блокаторами. — Привет, — первым нарушил тишину неуверенный омежий голос. Конечно, они оба были осторожны. Особенно сейчас, особенно теперь, когда Феликс уязвлён и уничтожен навязчивыми мыслями и тревогой. — Привет. Как вы? — альфа у двери выдохнул и будто расслабился. Ждал ещё одной цепной реакции? Феликс неопределённо пожал плечами и положил руку на живот. На удивление, ничего не болело. Живот слабо тянуло ночью, после истерики, но в объятиях Хёнджинова запаха это чувство утекло. Старший омега в монологе уже упрекнул и пригрозил, что запишет на все возможные процедуры и расширенное гормональное исследование после праздников. — Устали, наверное. Вчера было тяжело, сам понимаешь, — омега прижался к косяку проёма кухни и вздохнул. Им нужно поговорить, но когда? Прямо сейчас? Чан, вероятно, уже устал после работы. Завтра? Завтра он тоже устанет после работы. Ждать до выходных? Невыносимо неприемлемо. Благо, проблему решил Чан. Повесил куртку на крючок и привычно протянул омеге пакеты с продуктами. Заботился даже после того, как оттолкнули и разгромили кухню. — Я сейчас приготовлю что-нибудь на ужин, а ты отдыхай. Малышка вчера переживала вместе с тобой, ей нужен отдых. — Или ему, — упрямо фыркнул омега. Он попытался скрыть улыбку, но вышло плохо, поэтому схватил пакеты и ретировался, чтобы больше не видеть этот тупой изгиб на пухлых губах. Разве они не в напряжённых отношениях? Многострадальная кухня как будто вздохнула всем своим существом, стоило смущённому парню поставить пакеты и зашуршать ими. Овощи, фрукты, крупы — ну конечно, закончилась гречка, макароны, мясо, молоко и булочки. Две булочки, хотя со вчерашнего дня осталась одна, потому что Феликс проспал утренний ритуал. И стакан. В новой упаковке, завёрнутый в крупную и мелкую пупырку. С бантиками. Любимый стакан, удобный для обхвата тонкой ладошкой, идеальный по количеству молока, чтобы глотков хватило ровно для каждого укуса, лёгкий, но достаточно прочный, с приятной фактурой. И булочки. Снова две булочки, привычный ритуал: простые кусочки ароматного теста. Одна — с шоколадной крошкой, вторая — пустой мягкий хлеб. Потому что шоколадная крошка бодрит утром, быстро раздражает язык и тормошит мозг. В будни, сидя за столом, лениво привалившись к стене в попытках открыть не только рот, но и глаза, пока альфа собирался на работу. Вечерняя булочка — приятная награда за прожитый день, вкусное дополнение за вечерним просмотром тиктоков, ответом на сообщения. Или за просмотром фильма, пока большая ладонь, стянувшая резинку, играла с волосами на затылке или с тёплым покрасневшим ушком. И ведь это всё такое тёплое и родное. Как так получилось, что это стало таким? Другой вопрос: как быстро от этого получится отвыкнуть. Феликс знал, таких альф, как Крис, — один на сотни тысяч. Таких, как Уён, — каждый четвёртый. Шанс встретить такого же чуткого, заботливого и бережного не то чтобы невозможен, но ничтожно мал. Судьба уже доказала одному счётному омеге, что он не из тех, кому распределительная шляпа скажет заветное «ты особенный». Будут ли другие альфы приносить каждый вечер булочки, обязательно две? Будут ли тихо собираться на работу, чтобы не разбудить? Будут ли готовы принять чужого ребёнка? Будут ли вообще другие альфы? Насколько сильно перспективен омега с прицепом? Когда-то Феликс искренне не понимал, как альфа может бросить своего ребёнка. Теперь понял. — Ты в порядке? Уже несколько минут стоишь и смотришь в пакет, — голос Чана отрезвил. Феликс дёрнулся и посмотрел в сторону источника звука. Альфа лениво привалился к столу, румяный и влажный после душа. — Всё в... Феликс? Ангел, почему ты... Омега судорожно вдохнул, лёгкие ощутимо спёрло от нехватки кислорода. Влага на щеках и подбородке оказалась не фантомной тоской о будущем. Он действительно просто замер, пялясь на покупки? Как долго Чан стоял там, как много увидел? Альфа двигался осторожно, отодвинул стулья подальше, ближе к стене, наступая на пол мягкой поступью. Как будто боялся. Боялся реакции. Омега всхлипнул, сам потянул к Чану тонкие дрожащие руки и прикрыл глаза, смаргивая горячие слезинки. Под ладонями привычно оказалась сильная шея, руки лозами оплели талию, избегая напряжённого живота. Тепло чужого тела казалось таким родным, будто объятия наставника после тяжёлой тренировки с кучей повторений одного дрянного элемента, который никак не получалось выполнить уже которую неделю. Тепло слёз обожгло чужое плечо, тонкие пальцы вцепились в мягкий хлопок футболки. Феликс знал, что это снова гормональный всплеск, что он не должен был плакать от осознания своей ситуации, что он сильный и обязательно со всем справится, но рядом с Чаном... С Чаном, принимающим его в любой кондиции — вредным или весёлым, разнеженным или колючим, с Чаном, прижимающим между лопаток большую тёплую ладонь так бережно, будто в его руках не просто юный омега, а ажурная корона из Кёджу. — Посмотри на меня, — тихо попросил альфа. Юноша мотнул головой и попытался привычно втянуть в лёгкие запах тёплого дерева, нагретого мягким весенним солнцем, но наткнулся носом на пластырь, удерживающий желанный запах. Тонкими пальцами подцепил край клейкой основы, и стоило той под небольшим усилием оторваться от кожи, притёрся носом к железе, сопя заложенным носом в поиске успокаивающих феромонов. — Прости, прости меня, пожалуйста. Я не должен был срываться на тебя из-за Уёна, не должен был громить кухню и бить посуду. Я был плохим омегой, — Феликс всхлипнул и вжался в большое тёплое тело ближе, как можно ближе, как утопающий за кусок фанеры в пучине шторма. Слёзы горячими ручьями заливали шею и плечо, впитывались в футболку рядом с каплями со светлых кудряшек, маленькие ручки цеплялись за ткань, боясь отпустить — упадёт в глотку злой собаки, проглотит и не заметит. Светлая головушка сама рисовала сценарий: сначала Чан добродушно приготовит ужин, потом они спокойно поговорят, Феликс ещё раз извинится, скажет, что найдёт квартиру, и уедет через пару дней. Уедет в маленькую скромную комнату на окраине или всё-таки потеснит Минхо и Джисона, возместит ущерб кухни, нацепив дежурную улыбочку, попросит прощения за неудобства ещё тысячу раз. Какой альфа захочет теперь истеричку? Уён не любил истерик. И совсем не важно, что он приходил после корпоратива с запахом чужого омеги в пятом часу утра, оправдываясь тактильными знакомыми, или что капризы в предтечное состояние контролировать почти невозможно, как бы сильно ни хотелось. Чану ведь досталось ещё больше. Он ведь взрослый альфа, у которого наверняка была личная жизнь, а тут Феликс — такой весь распрекрасный, с пузом и повёрнутым полубывшим мужем. И ведь Чан никогда не просил уйти, никогда не намекал, не пах чужими. Старался, поди, ради спокойствия несущего омеги. От этих мыслей слёзы лились ещё больше. Не оправдал ожидания родителей, со скандалом сбежал из дома, забеременел, игнорировал собственного полубывшего мужа и собрался судиться за ребёнка, имея за спиной купленный диплом и маленький бизнес. Удручённый своими мыслями, омега даже не заметил, как осторожными шагами Чан вывел их из кухни и усадил в большое кресло, как завернул хрупкое маленькое тело в одеяло, как массировал дрожащие цепкие ручки. — Послушай меня, слышишь мой голос? Если слышишь и понимаешь, кивни, — покрасневшие ушки уловили звук, приятный и тихий, совсем рядом. Лёгкий кивок. — Умница. Слушай меня. Слушай мой голос. Теперь назови пять вещей, которые ты можешь увидеть. Юноша судорожно вдохнул в лёгкие как можно больше воздуха, несмотря на душащие порывы, и быстро выдохнул. Вынужденный протереть от слёз глаза, Феликс отпустил футболку, позволяя альфе удобнее перехватить его в мягком коконе одеяла, и как только взгляд смог зацепиться за комнату, омега заговорил хриплым голосом: — Люстра, книги, телевизор, фикус и слоники на полке. — Очень хорошо. Теперь какие четыре вещи ты можешь потрогать сейчас? — Чан бережно заправил пряди светлых волос за горячие уши. — Одеяло, футболка, — на мгновение Феликс замер, протянул дрожащие руки, касаясь всего вокруг кончиками пальцев насколько позволяла поза. — Кресло и халат. — Теперь три звука, что ты слышишь? Феликс снова замер. Что он слышал? В квартире не так много звуков, которые можно было бы услышать. Холодильник всегда работал тихо, даже на стенах не было часов с механизмами, которые хотя бы ради приличия жужжали бы. В квартире было относительно тихо. Ванная молчала, на кухне тоже было тихо, в гостиной только шум соседей сверху, трение халата, тихие всхлипы и тихое мурчание... Мурчание? — Я слышу соседей, кажется, господин Ким снова поздно пришёл домой, — между выдохами буркнул омега. Ультразвук госпожи Ким тяжело было забыть даже во сне. — Одеяло шуршит и ты... Ты мурчишь. — Молодец, хорошо. А что ты чувствуешь носом? Два запаха, Ликси, — Чан бережно прижал светлую макушку к своему плечу, а тот привалился тряпичной куклой, втягивая носом и приоткрытым ртом воздух. — Пахнет Хёнджином, он лежал со мной под одеялом вчера, — аккуратный покрасневший носик втянул побольше воздуха, в котором ещё теплился запах тёплого хлеба. — И твой запах. Дерево. Тёплое, сухое. Дуб или клён. Феликс прижался к плечу щекой и выдохнул, задерживая дыхание, освобождая место под сильный запах альфы, заполняющий альвеолярные мешочки вместо воздуха. — Да, хорошо. И последнее: что ты можешь попробовать на вкус? Попробовать. Сейчас? Это даже хуже, чем услышать. В гостиной они ели только доставку, домашнюю еду оставляя в пределах кухни, на красиво накрытом столе. Тем более что Крис вызвался сегодня готовить сам. Цветок? Вряд ли он стал бы брать его в рот, несмотря на тщательно вымытые лепестки, он не выглядел так, что его хотелось попробовать. Одеяло не похоже на бисквит. Но феромоны, едва сладкие крупицы, окружившие скромную фигуру, ложились на волосы, кончик носа, губы, язык... Стоило поглубже вдохнуть возле шеи альфы, как крепкий сладкий запах успокаивающих частиц проникал под кожу, менял состав крови, смещая лейкоциты и тромбоциты. — Тебя, — выдохнул омега тонким шёпотом, трогательно прижимая кулачки к груди. — Я чувствую тебя. Сладко и немного терпко. — Ты справился, Ёнбок. Как себя чувствуешь? — Чан откинулся на спинку кресла и упёрся подбородком в светлую макушку. Тихий гул продолжал течь из груди. Омега зашуршал одеялом, спрятал ноги, оставляя снаружи стопы в нежно-розовых носочках, и снова потянулся к тёплой футболке. На этот раз не пытаясь порвать. — Снова тебе приходится успокаивать меня. Мне жаль, — лёгкие предательски свело судорожным послеплачевным вздохом, добавляя голосу жалости. — Мне жаль, что я не очень красиво вошёл в твою жизнь, вношу коррективы и двигаюсь в своём медленном темпе. Вчера я испугался, что-то щёлкнуло, и случилось это, и... Мне правда жаль. Я уеду, как только найду куда. Хотелось снова расплакаться, как маленькой омежке, неудачно упавшей на коленочку, но слёзы растворялись в сладости феромонов. — Не стоит. Тебе правда не стоит переживать об этом, хорошо? Я обещал поддерживать тебя, я сказал, что буду рядом в эти моменты — будь то УЗИ в клинике или звонок твоего бывшего и твои переживания. И у меня всё хорошо, я продолжаю работать и заниматься тем, чем занимался раньше, просто теперь на моём жизненном пути появился ты. И это нормально — кто-то приходит, кто-то уходит. И я сам предложил тебе остаться здесь, сам предложил быть рядом. Сам. Потому что я хочу, могу, и моих ресурсов достаточно для этого. Мягкий голос в совокупности с мотором под ухом убаюкивал, грудное рычание — обычно партнёрское — не оставило шансов на беспокойство. Рядом с доминантным альфой и его глубоким грудным голосом ничего не хотелось, внутренней омеге ничего не оставалось, кроме как сдаться, доверчиво подставить мягкое пузо под ласку, забавно свесив лапки. И альфа чесал любовно поставленное местечки так же, как и бережно перебирал светлые волосы узловатыми пальцами. — Уён не заберёт малыша. На нашей стороне как минимум Сынмин, как максимум — в его руках закон работает так, как нужно. Я защищу тебя и малышку. Даю слово альфы, — Феликс закопошился, глядя вниз, на протянутый мизинец. — Ты... ты серьёзно? Это же детская клятва, — возмущённо фыркнул Феликс, но обхватил протянутый палец своим, слабо сцепляя руки. — Эй, клятва слов альфы не имеет возрастных ограничений, вообще-то, — фыркнул мужчина в ответ и полностью взял хрупкую вялую ладонь в свою, побольше и пошире. — Отдохни, я буду рядом.
