Двойной красный

Ну вот и что это за хуйня была? Олли просто сидел на очередном собрании Мстителей, на которое по счастливой случайности так же пригласили Кими. Ну как по случайности: собрание было организовано по случаю убийства группы наркоторговцев, и раз уж произошло это именно по вине Антонелли, а тот, в свою очередь, был готов на любые ивенты, если его об этом попросит Олли, то он был там. В просторной конференц-комнате штаба пахло кофе и старыми деревянными панелями на стенах, за большим столом из тёмного дуба сидели люди, от которых у обычных граждан перехватывало дыхание, но Олли привык. Почти привык. Он сидел, положив локти на полированную поверхность, и рассеянно рассматривал разводы на столешнице, пока голоса вокруг сливались в ровный, почти гипнотический гул. Всё шло даже относительно хорошо. Кими честно доложил Шарлю о том, да как сделал, и они вместе начали обсуждать стратегию перехвата других группировок. Олли наблюдал за итальянцем краем глаза: тот жестикулировал, откидывался на спинку стула, иногда ухмылялся чему-то собственному, но в целом выглядел почти нормальным. Это было так естественно и не по-Кимовски, что Олли позволил себе расслабиться и отвести взгляд от парня, сидящего совсем рядом. Он перевёл внимание на высокие окна, за которыми медленно опускался вечер, разливая по небу густые сиреневые и оранжевые полосы, и на мгновение почувствовал себя почти спокойно. — Немного нервно, да, мелочь? — донёсся вдруг голос с левого края. Низкий, чуть насмешливый, он резанул по ушам как хорошо знакомая мелодия, которую не ждал услышать. Олли мгновенно узнал его и живо повернул голову. Макс, бравый Капитан Америка, сейчас сидел в обычной ветровке тёмно-синего цвета, расстёгнутой на молнии, под которой виднелась простая серая футболка. Он смотрел на Бермана слегка свысока, и от этого взгляда у Олли пересохло в горле. Макс даже не пытался выглядеть героем, но в каждом его движении, в том как он небрежно держал телефон одной рукой, чувствовалась та самая уверенность, которую невозможно скопировать. Макс Олли всегда восхищал. Всю свою сознательную жизнь он пытался равняться не столько на своего папочку Шарля Леклера, сколько на него. Чувства эти, к сожалению, были совсем не взаимны, и за много лет работы вместе Макс взглянул на него лишь пару раз. Про подростковую влюблённость Олли Бермана в Капитана Америку как будто и без того знал каждый. Это знание висело где-то в воздухе, о нём шептались в коридорах штаба, и Олли давно смирился, что для Макса он навсегда останется просто любимым учеником Шарля Леклера, не более. Поэтому сейчас, когда его ленивый взгляд скользил по лицу младшего супера, Берман невольно занервничал и свёл ровно колени под столом, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Ага. Да, слегка, — прошептал он, запинаясь на полуслове. Голос прозвучал жалко даже для него самого. — Не совсем уверен в том, что могу отвечать за Кими. Макс усмехнулся. Коротко, едва заметно, но от этого простого движения уголков губ у Олли внутри что-то болезненно перевернулось. — Ну да, но ты кажется неплохо справляешься, — сказал он с теплотой, которую Олли никогда раньше не слышал в его голосе, и вновь уткнулся в свой телефон, будто ничего особенного не произошло. А на лице Бермана расцвела счастливая улыбка. Он не мог и мечтать ни о чём, кроме как услышать нечто подобное от Макса Ферстаппена, но видимо, сон этот реальность. Олли уставился в одну точку на стене, где висела какая-то старая фотография с выцветшими краями, и глупо улыбался, не в силах справиться с тёплой волной, разливающейся по грудной клетке. В ушах шумело, сердце билось где-то в горле, и он почти не замечал, что происходит вокруг. Из счастливого дурмана его вырвала рука, цепко схватившая за ляжку. Пальцы впились в ткань джинсов с неожиданной силой. Парень вскрикнул и тут же прикусил щёку изнутри, резко кидая на Кими злобный взгляд. На вкус во рту выступила солоноватая медь. К его удивлению, тот ответил не чем-то задорным или издевательским, а не менее раздражённым взглядом. Тёмные глаза Антонелли сузились, в них больше не было и следа привычной беззаботной насмешки. Улыбка медленно сползла с лица Олли. Он чувствовал, как черты лица деревенеют, как будто внутри него что-то замерзало, уступая место тревожному предчувствию. Пальцы Кими впились, болезненно сжимая внутреннюю сторону бедра прямо через джинсы. Не до синяков конечно, но достаточно сильно, чтобы посыл считывался без слов. Не беси меня. Олли прекрасно понимал, почему именно тот бесится. Он слишком хорошо изучил своего парня за то время, что они были вместе. Каждое движение, каждый взгляд, каждый едва заметный спазм челюсти — всё это читалось как открытая книга, если знать, куда смотреть. Олли резко отвернулся обратно к столу, делая вид, что внимательно слушает Шарля, который что-то объяснял про маршруты поставок оружия. Голос Леклера звучал ровно и деловито, слова скользили по карте, разложенной на столе, но мозг уже абсолютно отказывался воспринимать информацию. Слишком сильно ощущалась чужая ладонь на бедре. Слишком сильно жгло кожу под ней, будто там оставили ожог. Кими никогда не ревновал тихо. Это было одной из самых ужасных и одновременно самых притягательных вещей в нём. Антонелли мог молчать, мог улыбаться, мог выглядеть абсолютно спокойным, но внутри него в такие моменты будто что-то коротило. И Олли всегда это чувствовал. По взгляду. По тому, как напрягалась челюсть. По резким движениям, которых он не мог контролировать. Вот как сейчас. — Проблемы? — негромко спросил Макс, замечая, как Берман вдруг каменеет рядом. Его голос прозвучал скорее устало, чем участливо. Олли нервно дёрнул плечом, стараясь не смотреть в сторону Кими. — Нет, всё нормально. Кими усмехнулся. Холодно. Без капли веселья. Олли почувствовал этот звук всем телом. — Ага. Абсолютно. На них начали откровенно коситься. Ландо, сидящий напротив, вообще перестал делать вид, будто участвует в обсуждении, и с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим, как за новым сезоном любимого реалити-шоу. Его глаза бегали от Олли к Кими и обратно, на губах играла едва заметная улыбка человека, который знает, что сейчас развернётся что-то интересное. Шарль пока ещё держался, хотя тоже подозрительно щурился в их сторону, иногда прерывая свою речь на полуслове и кидая короткие взгляды в их угол. Только Макс выглядел больше раздражённым, чем любопытным. Он поставил телефон на стол экраном вниз и медленно, как будто через силу, поднял глаза. — Если вы двое хотите устроить семейную драму, то можете сделать это не во время собрания? — сухо бросил он. Лучше бы он этого не говорил. Потому что Кими мгновенно поднял взгляд. В глазах Антонелли зажглось что-то опасное, тот самый блеск, который Олли научился распознавать за секунду до взрыва. — Семейную? — с задором переспросил он, выделив слово так, что оно повисло в воздухе тяжёлым, почти осязаемым намёком. Олли буквально чувствовал, как у него внутри умирают последние органы, и это херово, учитывая, что восстанавливающий фактор это фишка Кими, а фишка Олли это лазить по стенам и бороться всю жизнь с желанием вскрыть свои вены. Он судорожно сжал край стула, костяшки побелели. — Макс, не... — А что? — протянул Антонелли, даже не смотря на него. — Разве не мило звучит? — Кими. — Олли попытался придать своему голосу вес, но вышло какое-то жалкое скуление, пропитанное отчаянием. — Мне нравится. — Не обращая на него внимания, продолжил итальянец. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что никуда не собирается уступать. Олли захотелось встать и выйти в окно. Желательно головой вперёд. Там, за стеклом, темнело небо, первые звёзды только начинали проступать сквозь вечернюю дымку, и мысль о том, чтобы раствориться в этой прохладе, казалась сейчас почти утешительной. Особенно когда Макс перевёл на него слегка удивлённый взгляд. Не осуждающий и не злой. Просто... заинтересованный. И от этого интереса Олли захотелось провалиться сквозь землю. К счастью, собрание быстро закончилось. Шарль, кажется, совсем забыл, что хотел говорить, совершенно сбитый с толку сценкой, которую услышал. Он собирал карту неловкими движениями, то и дело косясь на компанию в углу. Макс вообще больше не поднимал взгляд от телефона, его лицо оставалось невозмутимым, но Олли заметил, как он чуть сильнее обычного сжимает корпус. Ландо пытался незаметно описать всё, что произошло, Оскару, только вернувшемуся с миссии, шепча ему что-то на ухо и жестикулируя так активно, что его сосед вынужден был отодвинуться. Никто больше не думал о наркоторговцах. Ну, может, Кими, который мило ворковал с парнем о героине, пока его рука всё ещё путешествовала по ляжке Олли, время от времени как бы вскользь приходясь по паху. Каждое такое прикосновение заставляло Бермана внутренне сжиматься, но он держал лицо, зная, что если сорвётся сейчас, то проиграет окончательно. Но он молчал вплоть до самой квартиры, что не могло остаться незамеченным Кими, так как даже Алекс заметила его мрачный вид, бросив на ходу короткое «что с лицом», а этот сучонок ничего не сказал, продолжая мило о чём-то беседовать, будто ничего не произошло. Но стоило двери их квартиры наконец щёлкнуть замком, как Берман тут же сорвался. Он схватил парня за плечо и бросил его в ближайшую стену прихожей. Глухой удар спиной об обои, полка рядом опасно дрогнула, и на пол посыпалась какая-то мелочь. Олли навалился всем весом своего тела, прижимая Кими к стене и не оставляя ни шанса выбраться. Кими, впрочем, и не пытался. Грязная, похабная ухмылка расцвела на его губах, и от этого зрелища у Олли заныло где-то под рёбрами. — Кими Андреа Антонелли, — хрипло выдохнул Олли, чувствуя, как воздух с трудом проходит через перехваченное горло. — Что ты нахуй творишь? Кими даже не пытался вырваться. Наоборот, расслабленно вжался затылком в стену и посмотрел на Олли снизу вверх так, будто происходящее его только забавляло. Будто не его только что впечатали в прихожую с такой силой. В приглушённом свете коридорного бра его лицо казалось вылепленным из тени и света, и Олли на секунду забыл, зачем вообще всё это начал. — М-м? — протянул он невинно. — А что именно тебя смущает? То, что я назвал нас семьёй, или то, как ты чуть не кончил от одного комплимента Ферстаппена? Голос его сочился ядом, но глаза при этом оставались спокойными и равнодушными, и это бесило сильнее всего. — Да пошёл ты, — смято выплюнул Берман, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Олли сильнее давил предплечьем ему в грудь. Сквозь ткань ветровки он чувствовал чужое тепло и ровное, почти издевательски спокойное дыхание. Сердце колотилось как бешеное — злое, унизительно живое. Он сам не понимал, от чего его трясёт больше. От ревности Кими или от того факта, что Макс впервые за много лет посмотрел на него дольше двух секунд. И Кими это понял. Конечно понял. — Ты лыбился как идиот, — уже тише сказал Антонелли, не сводя взгляда с его лица. В его голосе больше не было насмешки, только что-то глухое и тяжёлое. — Я тебя таким вижу только когда ты либо пьяный, либо на грани нервного срыва. — Он просто сделал мне комплимент, — мотнул головой парень. Мотнул так резко, что прядь волос упала на глаза, но он не стал её убирать. Не было сил даже на это. — Ага. — Кими... — Ты смотрел на него как на божество, — лицо Антонелли исказила недовольная гримаса, на переносице пролегла глубокая складка. — Потому что это, блять, Капитан Америка! — вскинулся Олли, чувствуя, как голос срывается на надрыв. — Ты вообще понимаешь, насколько это ненормально? Я вырос на историях о нём! — А сейчас ты вырос и живёшь со мной, — спокойно перебил Кими. Его голос вдруг потерял весь яд, стал ровным и почти беззащитным. Олли запнулся. Потому что в голосе Антонелли вдруг проскользнуло что-то слишком настоящее. Что-то болезненно уязвимое для человека, который обычно прячет всё за тупыми подколами и похабными ухмылками. Кими отвернул голову, скользнув взглядом куда-то мимо него, в сторону тёмного коридора, где висела их общая куртка и стояли два почти одинаковых рюкзака. — Я не люблю, когда ты так смотришь на других, — буркнул он обиженно. — О господи, — закатил глаза Человек-Паук. — Особенно на него. — Ты же сам флиртуешь со всеми живыми существами, которые умеют говорить, — услужливо напомнил Олли. Казалось, воздух в прихожей стал чуть менее плотным, но напряжение никуда не ушло, оно просто спряталось под кожу. — Но домой я прихожу к тебе, — доверительно произнёс Кими, вновь посмотрев ему прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то такое, отчего Олли на секунду забыл, на что именно злится. Берман цокнул языком. Не впечатлён. Итальянец и не такую херню порол, когда пытался разнежить своего парня, и больше на него это не действовало. По крайней мере, он хотел так думать. — Кими, какого хера ты лапал меня на собрании, будь так добр объясни? — с тяжёлым вздохом Олли перешёл к другой части доеба. Он чувствовал, как усталость медленно наваливается на плечи, оттягивая их к полу. — А тебе не понравилось? — невинно хлопнул глазками парень. Олли ему эти глазки однажды вырвет нахуй. В груди приятно потеплело, когда он осознал, что может это сделать без видимых потерь для сексуальности Антонелли. Берман закатил глаза. — Не пори чушь, — сказал он устало. — Или я начиню тебя взрывчаткой, выкину в окно и поменяю замки до того, как ты восстановишься. В голосе не было настоящей угрозы, и они оба это знали. — Ой как мило, — засмеялся Кими. Смех у него был тихим и ласковым, и от этого по спине Олли пробежали мурашки. Итальянец приблизился к лицу Человека-паука, сократив расстояние до нескольких сантиметров. — Или мы поступим иначе, м? Он встал чуть на цыпочки, чтобы сравняться с Олли, чья рука на его груди никак не препятствовала этому действию, и похабно прошептал слова прямо в губы, обдавая их тёплым дыханием: — Помнишь, что ты обещал мне два дня назад? — спросил он с противненькой улыбкой на пухлых губах. — Что-то про то, что если я заткнусь и дам тебе поспать, то на утро смогу трахнуть тебя в ошейнике? А по итогу утром ты ускакал на миссию. Руки парня опустились на талию Олли и слегка настойчиво притянули его к себе, провоцируя трение. Британец не убирал предплечье с его груди, но тихо сглотнул, чувствуя, как внутри разгорается знакомый жар. — И я был очень покладистым для тебя эти пару дней, — продолжал мурлыкать Кими. Голос его стал низким, почти вкрадчивым, и каждое слово оседало на коже горячими каплями. — Помог с наркоторговцами, раз моя малышка всё ещё боится крови и пуль. Согласился прийти на собрание с тобой. Терпел твоего дотошного папочку Леклера. Но Макс, сука, Ферстаппен — это даже для меня перебор. Левая рука резко опустилась ниже талии и шлёпнула Олли по заднице. Тот от неожиданности подскочил и ещё сильнее прижался к Антонелли. По телу прокатилась волна, от которой перехватило дыхание. Берман нахмурился и, приходя в себя, прижал грудь парня к стене с новой силой, игнорируя отчаянное покалывание внизу живота. Дышать стало тяжелее, но не от усилий. — Антонелли, — зло прошипел он. — Ты, блять, что несёшь? Какой нахер ошейник? Я пытаюсь поговорить с тобой, как с взрослым человеком, а тебе лишь бы письку свою куда поглубже запихнуть. Кими засмеялся. Даже не отрицал, гадёныш. Левая рука всё так же мялась на ягодице, массируя её медленными, ленивыми движениями. — Кими. Прекрати, — опасно прошипел Олли, но Антонелли не реагировал. Взгляд его оставался спокойным, почти скучающим, и это бесило до зубовного скрежета. — Давай, малышка, — защебетал парень, шлёпая по ягодице в последний раз, смачно, со вкусом, наслаждаясь тем, как брови на лице Человека-паука складываются домиком. — Через пять минут я зайду в спальню. Хочу видеть тебя голым и в ошейнике. На коленях. Как ты мне и обещал. И он выскользнул из захвата Бермана с лёгкостью, которую трудно было ожидать от человека только что прижатого к стене. Ускакал куда-то на кухню, оставив после себя запах парфюма и горьковатый привкус поражения на языке Олли. Он запоздало развернулся на пятках и крикнул вслед, что срать он хотел, чего Кими там хочет, но дверь на кухню уже закрылась, щёлкнув замком, оставив супера одного с уже начинающим намокать от смазки бельём. Олли стоял посреди прихожей ещё секунд десять. Смотрел на закрытую дверь кухни так, будто она лично виновата во всех его жизненных проблемах. В голове шумело. В паху тоже. — Срать я хотел на твои желания! — вновь заорал он в сторону кухни чуть громче, чем собирался. Голос отразился от стен, прозвучал пусто и одиноко. Из-за двери донёсся довольный, почти мурлыкающий ответ: — Конечно, малышка. Ублюдок. Олли с размаху ударил кулаком по стене и тут же пожалел об этом, потому что костяшки неприятно отозвались болью. Не сильной. Просто раздражающей. Как и сам Кими. Как его голос. Как его идиотская привычка говорить вещи, от которых внутри всё скручивается в один огромный нерв. Тупой, пульсирующий узел, который невозможно развязать. Олли пошёл в спальню исключительно чтобы переодеться. И точно не потому, что Антонелли сказал. Точно. Абсолютно. Берман дёрнул дверь спальни так резко, что та едва не слетела с петель. Комната встретила его полумраком и привычным бардаком. Шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь них пробивался тусклый свет уличных фонарей, выхватывая из темноты очертания мебели. Чёрная толстовка Кими валялась на кресле, смятая и брошенная так, будто он снимал её в спешке. Где-то на полу лежал ремень. На тумбочке стояли две пустые банки из-под энергетика и валялись очки, которые Олли потерял ещё позавчера. Как семейно. Тьфу, блять. Он начал стаскивать с себя одежду раздражёнными, рваными движениями. Футболка полетела куда-то в угол, бесшумно упав на ворох других вещей. Следом отправились джинсы, зашуршав тканью по полу. Потом Берман замер посреди комнаты в одном белье и тяжело выдохнул. Воздух в спальне был прохладным и пах пылью и чем-то сладким — их общим запахом, смесью двух тел и двух жизней, которые слишком сильно переплелись. Потому что взгляд зацепился за ошейник. Обычно он лежал отдельно, в ящике тумбочки, но после того случая два дня назад они так и не убрали его из спальни. Потому что Олли, блять, обещал, что Кими сможет трахнуть его в нём, сука конечно. Иногда Берман хотел сжечь эту квартиру с абсолютно всеми её обитателями. Ошейник лежал на комоде, на тёмной деревянной поверхности, притягивая взгляд как магнит. Чёрная кожа и серебряное кольцо спереди, поводок куда-то делся. Аккуратный, такой красивый. Если не думать о том, как именно Кими любит за это кольцо тянуть, слыша, как Олли скулит, слегка давясь от резкого движения. — Нет, — твёрдо сказал Олли сам себе. Голос в пустой комнате прозвучал глухо и неубедительно. Пауза. — Ни за что, — повторил он, сжав кулаки. Ещё пауза. Тишина в квартире стояла почти полная, только с кухни доносилось едва слышное позвякивание посуды — Кими что-то делал там, насвистывая. А потом он взял ошейник в руки. Кожа оказалась мягкой и тёплой от комнатного воздуха, пряжка легла в ладонь как родная. — Я ненавижу тебя, — прошептал парень уже скорее самому себе, чем предмету, хотя в глубине души знал, что это неправда. За дверью кухни что-то громыхнуло. Итальянец насвистывал какую-то мелодию, весёлую и беззаботную, словно ничего не произошло. Словно не довёл Олли до состояния, где тот готов одновременно придушить его и поцеловать. Урод. Берман медленно застегнул ремешок на шее. Пряжка щёлкнула тихо, и тут же по позвоночнику прошла волна жара, от которой подкосились ноги. Потому что его блядское тело было предательским. Потому что мозг ещё мог злиться, мог придумывать оправдания и строить планы мести, а вот организм уже давно всё решил за него. — Блять, — выдохнул он, прикрывая глаза, чувствуя, как кожа под ошейником начинает гореть. Он даже не успел опомниться, когда дверь спальни открылась. Кими прислонился плечом к косяку и замер. Олли даже спиной к нему и с закрытыми глазами видел его насмешливый взгляд. На секунду с лица итальянца пропала привычная ухмылка. Взгляд медленно прошёлся по полуобнажённому телу Олли, по голым бёдрам, по растрёпанным волосам и в конце концов остановился на ошейнике. У Антонелли буквально потемнели глаза, зрачки расширились, и Олли физически ощутил этот взгляд на своей коже. — О-о-о, — очень тихо протянул он, и голос его сел, стал низким и хриплым. — Так ты всё-таки хороший мальчик. Я уже начал сомневаться. Думал, у нас сегодня будет нечто вроде воспитательной порки. — Завались, — мгновенно огрызнулся Берман, хотя голос прозвучал заметно слабее, чем хотелось бы. Кими медленно подошёл ближе. Без своих обычных шуточек, без подколов, без дурацкой походки. Просто шаг, второй, третий. Воздух между ними сгустился до предела. — Ты надел его сам? — спросил он уже совсем рядом, почти касаясь грудью груди Олли. Олли закатил глаза, хотя сердце готово было выскочить из рёбер. — Нет, блять, призрак Капитана Америки помог, — съязвил он, слегка приподнимая бровь в желании увидеть, какой эффект возымеют эти слова. Он знал, что сейчас будет. Знал и всё равно не мог остановиться. Ревность снова вспыхнула на лице Антонелли так быстро, что Олли едва не рассмеялся. Глаза Кими сузились, ноздри раздулись, на скулах заиграли желваки. — Не упоминай его сейчас, — почти прорычал Кими. — Господи, ты невыносим, — усмехнулся британец, радуясь, что смог восстановить крупицы контроля. Но даже эта маленькая победа не могла обмануть его тело, которое предательски тянулось к Кими, стоило тому сделать ещё одно движение. Кими кладёт ладони ему на талию и медленно притягивает ближе. Теперь между ними почти не остаётся пространства. Тёплый воздух в спальне словно сгустился, стал тягучим и вязким, а где-то за окном далеко внизу послышался приглушённый шум ночного города — автомобили, редкие шаги, чьи-то голоса, которые не имели никакого значения. Олли чувствует тепло чужого тела через тонкую ткань своего белья, чувствует дыхание Кими у своих губ и ненавидит то, как быстро от этого подгибаются колени. Ноги становятся ватными, в животе разливается густой тянущий жар, и он понимает, что проигрывает эту партию ещё до того, как она началась по-настоящему. — Ты вёл себя как ревнивый придурок, — бормочет он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствует. — Потому что я ревнивый придурок, — даже не пытается оправдаться Кими, и его спокойствие в этом признании действует лучше любой колкости. — Это не то, чем стоит гордиться. — Зато честно. И блять. Вот что с ним делать? Олли собирается ответить очередной колкостью, потому что это единственное оружие, которое у него сейчас осталось, но Кими вдруг цепляет пальцами кольцо ошейника и слегка тянет на себя. Совсем чуть-чуть. Мягко, едва ощутимо, но у Бермана моментально сбивается дыхание — горло перехватывает короткий судорожный вдох, по позвоночнику проходит электрическая волна. Антонелли замечает это сразу. Конечно замечает. У него на лице появляется такая довольная улыбка, что хочется ударить его табуреткой. Или поцеловать. Или и то и другое одновременно, но Олли уже перестал понимать, чего именно он хочет. — О нет, — мурлычет Кими, и голос его становится мягким, чуть ли не нежным, от чего на коже выступают мурашки. — Не смотри на меня так, малышка. Хочешь вновь побыть для меня щеночком, не так ли? Успел соскучиться, здесь совсем один, да? — Я тебя буквально минуты три назад видел, — бормочет Олли, но голос уже совсем не так уверен, как ему хотелось бы. Слова выходят какими-то скомканными, воздушными, и он ненавидит себя за это. — И всё равно соскучился, — дразнится парень, и в его голосе звучит такая самоуверенность, что Олли одновременно хочет закатить глаза и согласиться. Олли фыркает, но не отстраняется, когда Кими касается губами его шеи прямо под ошейником. Наоборот, чуть запрокидывает голову. Совсем немного, сантиметра на два, но этого достаточно, потому что Антонелли тут же тихо, победно смеётся прямо в его кожу, и от этого смеха вибрация расходится по всему телу. — Кажется, — тихо шепчет Кими, не отрываясь от шеи британца, и губы его скользят по горячей коже, щекочут дыханием, — я сказал ждать меня голым и на коленях, не так ли? Он вновь тянет за кольцо, чуть сильнее, с большим нажимом, и выбивает из Олли первый позорный полустон-полувздох — жалкий, сдавленный звук, который рождается где-то глубоко в груди и вырывается наружу прежде, чем Берман успевает его проглотить. — Видимо мой щеночек и правда нарывается на наказание, м? — Нет, я… — говорит Олли, запоздало понимая, что он не обязан оправдываться. Ему же всё равно, кем его там назовёт этот мелкий паразит, не так ли? — Тебя не было меньше чем пять минут. Лучшая защита это нападение, и это всё ещё лучше, чем скатиться в бездумные лепетания, хотя даже сам он уже не верит в то, что говорит. Кими опять тянет за кольцо, и изо рта парня вырывается что-то похожее на хныканье — тонкое, высокое, совсем не геройское. Олли едва сдерживается, чтобы не закрыть рот руками. Он ненавидел всё, что сейчас происходило. Ненавидел ошейник. Ненавидел свой голос. Ненавидел то, как его тело отзывается на каждое движение итальянца быстрее, чем мозг успевает придумать остроумную отповедь. — Тц, — недовольно хмыкает Кими, и в этом коротком звуке слышится и раздражение, и нетерпение, и что-то ещё, более тёмное, от чего в животе становится тесно. Он резко дёргает за кольцо вниз, вынуждая Олли нагибаться всё ниже и в итоге сдаться и опуститься на колени. Парень оседает на пол с глухим стуком, и холодная поверхность прихожей отдаётся в костях неприятной дрожью. Эрекция в тесных чёрных боксерах уже очевидна. Бугор постыдно плавится под взглядом Кими, который с улыбкой наблюдает за картиной, открывшейся перед ним. Кими опускается на корточки, оказываясь почти на одном уровне с Олли, и смотрит прямо в глаза своему парню. Те, как ни удивительно, уже потемнели от желания — зрачки расширены, в них плещется что-то липкое и влажное, от чего Кими довольно усмехается. В глазах самого Кими всё ещё гуляет озорство и упоение властью. Он треплет Бермана ладонью по кудрям, пальцы мягко массируют кожу головы, а потом он намеренно чешет за ухом, легко, по-собачьи, чтобы напомнить о сути взаимоотношений между ними. — Ты сегодня очень непослушный, — говорит Антонелли, и в его голосе больше нет прошлого заигрывания. Он всё ещё тёплый, но звучит это как констатация факта, а не очередная издевательская шутка. — Тебя придётся наказать. Олли сглатывает. Горло двигается судорожно, шумно, и он надеется, что Кими не слышит этого в тишине спальни, но, конечно, слышит. Наказать. Слово повисает в воздухе, тяжёлое и сладкое одновременно, и от него по коже бегут мурашки второй раз за последние минуты. — Пошёл нахуй, Антонелли, — хрипло сопротивляется он, но голос его дрожит, и эта дрожь выдаёт его с головой. — Я не твоя псина, ты не можешь наказать меня только за то, что я не выполняю твоих эгоистичных указаний. Кими вновь треплет его по кудрям, пальцы скользят по волосам медленно и почти нежно, и он усмехается, когда замечает, что Олли трётся об его руку в ответ. Это движение непроизвольное, почти рефлекторное, и Берман ненавидит себя за него. Но тело живёт своей жизнью, и оно явно не на стороне разума. — Не моя псина? — задумчиво повторяет Кими, накручивая локон на палец. — Но пришёл, надел на себя поводок, теперь сидишь на коленях и трёшься об мою руку. Ты уверен, что ты не мой щёночек? Потому что ведёшь себя как самая настоящая течная сучка. Олли поджимает губы. Шах и мат. Возразить нечего. Член уже больно трётся об ткань боксеров, только увеличивая огромное влажное пятно, которое расползается по тёмной ткани, выдавая его с головой. Берман бы с радостью стянул с себя этот ебучий кусок ткани, но подчиниться сейчас значило сдаться окончательно, а Олли может и сидел сейчас голый в ошейнике и на коленях, но он всё ещё был супергероем, и сдаваться было не в его привычках. Он ещё держался, даже если сам уже не понимал, что именно держит. — Хорошо, малышка, не трясись ты так, — мягче говорит Кими, и его ладонь на секунду замирает, а потом начинает поглаживать затылок большим пальцем. — Давай забудем про наказание на пару минут, но только за твои красивые глазки, щеночек. Просто скажи, — продолжает он, наклоняясь чуть ближе, — чего ты хочешь? Чтобы я трахнул тебя в рот, так глубоко, что ты ещё неделю не сможешь ничего пиздеть на собраниях. Олли сглатывает громче, чем хотелось бы, и звук этот в тишине спальни кажется оглушительным. Блять. Он и правда ведёт себя как течная сучка. — Или чтобы я вбил тебя в матрас, оттрахав твою маленькую симпатичную задницу? — продолжает размышлять Антонелли, наклоняя голову набок и невинно хлопая ресницами. — М? Берман позорно молчит. Он проиграл во все битвы, какие только возможно. Он проиграл, потому что отчаянно хотел и того и другого. Он отчаянно хотел клонировать своего парня, чтобы послужить для него по всему максимуму, что он мог дать. Мысли путаются, превращаясь в одну сплошную горячую кашу, и единственное, чего он хочет сейчас, это перестать думать вообще. — В рот, — наконец тихо произносит Человек-Паук, стыдливо опустив взгляд в пол. Голос его звучит глухо, почти неслышно. Этого достаточно, чтобы увидеть собственные разведённые колени и ладони, сложенные прямо между ними. Твою мать. Он выглядит как провинившийся пёс. Берман представляет, какой у него наверное жалкий и жаждущий сейчас вид, и невольно закрывает глаза, чтобы не видеть себя со стороны. — Прости, что? — Кими тянет за кольцо, заставляя парня смотреть прямо на него, и в этом движении чувствуется нетерпеливая жёсткость. — Оливер. Скажи громко и чётко, чего ты хочешь. Иначе не получишь ничего. Берман опять сглатывает. На секунду ему кажется, что он сейчас задохнётся от собственной гордости, которая душит его изнутри. — В рот, Кими, — говорит он уже громче, и голос его звучит ровнее, хотя внутри всё трясётся. — Я хочу в рот. — Чего в рот? — выгибает бровь итальянец, и на его губах играет лёгкая усмешка, которая говорит, что он прекрасно всё слышал с первого раза. — Трахни меня в рот, — вновь повторяет Олли, не отрывая взгляда от своего парня, потому что знает, что стоит отвести глаза — и всё пойдёт по новому кругу. — Умница, — кивает тот, и в этом коротком слове слышится такое удовлетворение, что Олли хочется провалиться сквозь землю. — А теперь соедини всё вместе. У моего щеночка не очень с английским, не так ли? Глубокий вдох. Воздух в спальне кажется слишком горячим. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня в рот, Кими Андреа Антонелли, — скороговоркой выпаливает Олли, и после этих слов краска заливает его скулы, а кровь с новой силой приливает к паху, от чего становится почти больно. — Ты умница, — хвалит наконец итальянец и вновь треплет Бермана по кудрям, и в этом жесте нет насмешки, только странная, почти нежная теплота. — Скажи, как сильно ты этого хочешь? — Кими, прекрати, — раздражённо машет головой британец, предвосхищая все последующие просьбы, потому что он уже знает, как работает этот механизм. — Просто дай мне уже свой член. Ты же знаешь, я сделаю всё ради этого. Хочешь, чтобы я умолял? Я буду умолять. Я тебе, блять, хоть сальсу тут станцую. Избавь меня от этого и просто дай тебе отсосать. Кими закидывает голову и заливисто смеётся, обнажая веснушки на шее — россыпь бледных крапинок, которые в тусклом свете спальни выглядят как звёзды на бледной коже. — Ты действительно не заткнёшься, пока в тебя не запихнуть блядский член, — говорит он, и слова с тоном так контрастируют со всеми теми напускными нежностями, что Антонелли говорил до этого, что Олли неосознанно постанывает, что, конечно же, не укрывается от Кими. — А ты, маленький извращенец, только этого и ждёшь. Олли не отвечает. Даже головой отрицательно не машет. Он просто сидит на коленях, чувствуя, как холодный пол отдаёт в кости, и ждёт, понимая, что всё идёт именно так, как хочет Кими. Он слабо наблюдает из-за ресниц, как Кими отпускает кольцо и встаёт во всю длину, заставляя Бермана задрать голову. Шея тянется, ошейник чуть давит на кадык, и это ощущение снова посылает искру куда-то в низ живота. Итальянец обходит Человека-паука и садится на край кровати, пружины матраса тихо скрипят под его весом, а затем он достаёт что-то из простыней и кидает на пол прямо перед Олли. Поводок падает с мягким стуком, чёрная кожаная лента сворачивается кольцом на полу. Парень тупо наклоняет голову и смотрит на него, не в силах понять. — Ты был очень плохим и непослушным мальчиком, — приговаривает Кими, поудобнее усаживаясь на кровати и расставляя ноги пошире, открывая обзор на уже очевидный бугор в районе ширинки. Он откидывается на руки, смотрит сверху вниз с ленивым превосходством кота, который знает, что мышь никуда не денется. — И тебе следовало бы загладить свою вину, не так ли? Олли не отвечает, заворожённо глядя на его пах, на натянутую там ткань джинс. Он видит, как под тканью что-то шевелится, и у него самого внутри всё переворачивается от нетерпения. — Оливер, — строго произносит итальянец, вырывая парня из глубины мыслей. В этом голосе появляются холодные нотки, которые заставляют Бермана вздрогнуть. — А…? — вздрагивает тот, оторвав наконец взгляд. — А, да. Да, конечно. Кими недовольно цокает, но продолжает, и его голос вновь становится тягучим и сладким, как патока: — Если ты ведёшь себя недостаточно хорошо, может, проблема в том, что ты через чур болтливый, грубый, человеческий, в конце концов? — Кими выгибает бровь, как бы размышляя над этим вслух, и Олли видит, как в его глазах разгорается что-то новое. — Может, тебе стоит получше отыгрывать роль щенка? Олли непонимающе хмурит брови. Из-за возбуждения мозг у него работал примерно на уровне перегретого тостера — мысли путались, не складывались в связные предложения, и единственное, что он чётко осознавал, это как сильно болит низ живота и как сильно он хочет, чтобы Кими наконец к чему-то пришёл. Он моргает. Раз. Второй. Ресницы слипаются, в глазах рябит от полумрака. А потом взгляд вновь падает на поводок у его коленей. На пол, на холодный ламинат, на чёрную кожаную ленту, которая лежит в полуметре от него. И до него медленно начинает доходить. — О нет, — сразу выдыхает Берман, вскидывая голову так резко, что ошейник дёргается и царапает кожу. — Даже не думай. Улыбка Кими становится шире. Вот теперь точно думает. Он разваливается на кровати как довольный кот, подпирает голову рукой и смотрит на Олли с таким выражением, от которого хочется то ли смеяться, то ли убивать. — М-м? — лениво тянет он, вытягивая ноги и скрещивая их в щиколотках. — Но ты же сам сказал, что сделаешь всё ради моего члена. Я просто даю тебе возможность проявить инициативу, малышка. — Я не буду, блять, приносить тебе поводок в зубах, — скрипит он, зло глядя исподлобья. Взгляд его тяжёлый, тёмный, но Кими, кажется, это только забавляет. — Почему нет? — искренне удивляется Антонелли, и в этом притворном удивлении столько театральности, что Олли готов поклясться — он репетировал это перед зеркалом. — Ты был бы очень милым щеночком. Олли смотрит на него так, будто всерьёз размышляет над сменой гражданства. Кими же выглядит слишком довольным собой. Подперев щёку кулаком, он наблюдает, как у Бермана на лице борются возбуждение, унижение и желание выкинуть его в окно, и все три эмоции с одинаковой интенсивностью. — Ты ебанутый, — наконец сообщает Олли, и это звучит не как оскорбление, а как констатация медицинского факта. — Но ты всё ещё стоишь передо мной на коленях, — парирует Кими, и его голос звучит так спокойно, будто они обсуждают погоду. — Не думаю, что у тебя есть право осуждать меня. — Да пошёл ты, — выдыхает Берман, немного ерзая, пытаясь скрыть очевидное возбуждение. Движения его резкие, нервные, но от этого только хуже — трение ткани только усиливает ощущения. — Гав, — издевательски произносит Кими, и это короткое слово бьёт Олли прямо в солнечное сплетение. Британец издаёт такой возмущённый звук, что Кими вновь сгибается от смеха, утыкаясь лицом в ладонь, и его плечи трясутся. В этом смехе нет злости, только дикое, почти детское веселье. — Нет, серьёзно, — продолжает издеваться он, вытирая выступившие слёзы. — Давай. Принеси поводок хозяину. — Я тебе сейчас этот поводок в жопу запихну, — рычит тот, но в голосе нет настоящей угрозы, и они оба это знают. — Но сначала всё равно поднимешь его. И блять. Вот же сука. Олли ненавидит тот факт, что от этого идиотского диалога его возбуждает ещё сильнее. Ненавидит, что его член пульсирует в такт каждому слову Кими. Ненавидит, что его тело предательски поддаётся вперёд, когда он слышит «принеси». Но больше всего он ненавидит то, что Кими прав. И он знает это. Они оба знают. Кими замечает, как дёргается его бедро, и довольно щурится. В полумраке спальни его глаза блестят как у сытого кота, который наконец загнал мышь туда, куда хотел. В комнате пахнет потом, слюной и чем-то сладковатым — их собственным запахом, смешанным с тёплым воздухом, который становится всё плотнее с каждой секундой. Где-то за стеной тихо гудит холодильник, и этот монотонный звук только подчёркивает тишину, повисшую между ними. — О-о-о, — тянет он, и голос его сочится довольством. — Кажется, мой щеночек опять перевозбудился. — Я не твой щеночек, — огрызается Олли и сам морщится от того, как по-детски это прозвучало. Голос его сел, стал ниже, хриплее, и это только добавляет позора к и без того унизительной ситуации. — Тогда не бери поводок, — справедливо замечает итальянец, и от этой простой логики у Бермана перехватывает дыхание. В комнате вновь воцаряется тишина. Тягучая, почти осязаемая. Олли опускает взгляд вниз. Чёрная кожа лежит прямо перед ним на холодном полу. Совсем близко. Стоит только протянуть руку. Точнее челюсть. И Кими, ублюдок такой, прекрасно знает, что делает. Не давит. Не приказывает напрямую. Просто смотрит. Ждёт. Позволяет Олли самому загнать себя в ловушку, и от этого становится только хуже, потому что Берман понимает, что уже загнал. Давно. Примерно со дня когда зашел в то проклятое кафе. — Ненавижу тебя, — очень искренне бормочет Берман, чувствуя, как слова прожигают язык. — Я знаю. Олли тянется вперёд резко, будто хочет разбить лоб об кафель заодно. Хватает поводок и тут же выпрямляется обратно, не желая мириться с происходящим. Кими приподнимает бровь, довольно глядя на развернувшуюся картину. Он откидывается на руки, расслабленный и довольный, как удав, который только что проглотил кролика. — М-м-м. А дальше? — сладко поёт он, и в этом коротком вопросе слышится столько предвкушения, что Олли хочется провалиться сквозь пол. — Соси хуй, — выплёвывает Берман, но слова выходят слегка неразборчивыми из-за кожи во рту, и это только больше бьёт по его самолюбию. — Планирую, — легко отвечают ему, и в голосе Кими звенит едва сдерживаемый смех. — Но сейчас вообще-то твоя очередь. Берман сжимает челюсть так сильно, что начинают ныть зубы. Он мог бы остановиться. Мог бы встать. Мог бы послать Антонелли к черту и уйти в душ, запереться там и не выходить до утра, пока этот кошмар не закончится. Вместо этого он медленно подползает ближе к кровати. На четвереньках, разумеется, как и полагается собаке. Колени упираются в холодный пол, руки дрожат от напряжения, и Берман предпочитает не думать о том, насколько развратно сейчас виляет его задница, но судя по взгляду, которым его награждают сверху, достаточно. Кими выдыхает через нос, явно довольный зрелищем, и его дыхание становится чуть глубже, чуть тяжелее. — Какой хороший мальчик, — шипит он довольно, и от этих слов у Олли внутри всё переворачивается. — Заткнись, — шипит Берман, наконец выплёвывая грубую кожу изо рта. На языке остаётся горьковатый привкус. — Такой грубый, — качает головой Кими, и в его голосе слышится притворное сожаление. — Тебя точно нужно воспитывать. Олли закатывает глаза и суёт поводок ему в грудь с таким видом, будто вручает оружие массового поражения. Антонелли в свою очередь не берёт, просто смотрит, пытаясь выжечь эту картину в своей памяти. Его взгляд скользит по лицу Олли, по ошейнику, по влажным пятнам на темной ткани, и Берман чувствует себя препарируемой лягушкой. — Хорошо, — наконец мягко говорит он, перехватывая поводок, и крепит его за кольцо. Пальцы двигаются ловко, привычно, будто он делал это тысячу раз. — А теперь разберёмся с твоей болтливостью. — Кими… — Щеночки так не разговаривают, — парень всё ещё говорит мягко, как с ребёнком, не понимающим арифметику. У Бермана аж лицо вытягивается от возмущения. Он смотрит на Кими так, будто тот только что предложил ему выйти на миссию в одном нижнем белье. — Ты сейчас серьёзно? — с потрясённым вздохом возмущается он. — Абсолютно, — отвечает итальянец, и его лицо остаётся непроницаемым. Эта мразь, блять, непробиваемая. — Да ты охуел, — справедливо замечает Олли, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Но ты всё ещё хочешь мой член, — так же справедливо замечает Кими, и от этой правды никуда не деться. К сожалению, правда. Горькая, унизительная, неоспоримая правда, которая пульсирует у Олли в груди с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Олли тихо скулит от раздражения и роняет голову вперёд, утыкаясь лбом в колено Кими. Лоб горячий, почти лихорадочный, джинсовая ткань приятно холодит кожу. Он чувствует под щекой тепло чужого тела и ненавидит то, как успокаивающе это действует на его разорванные нервы. Кими тут же запускает пальцы ему в волосы. Движения мягкие, ленивые, он перебирает пряди, распутывает узлы, гладит за ушами, и от этого хочется то ли мурлыкать, то ли плакать. — Ну чего ты? — уже почти ласково смеётся Антонелли. — Ты так драматизируешь, будто я прошу тебя ограбить банк. Хотя это мы обычно делаем по вторникам. — Я супергерой, — страдальчески бормочет Олли ему в джинсы, и голос его звучит глухо и обиженно. — Я спасаю людей. — И очень талантливо сосёшь мой член, — жизнерадостно замечает Кими, и в его голосе нет ни капли сомнения в этом утверждении. — У каждого свои сильные стороны. — Господи, заткнись нахуй. Кими смеётся снова. Тепло, тихо, и от этого смеха у Олли внутри что-то оттаивает, несмотря на всё его сопротивление. А потом Кими вдруг наматывает поводок на кулак и слегка тянет вверх, заставляя Олли поднять голову и посмотреть на себя. Кожа поводка натягивается, ошейник мягко давит на горло. — Эй, — говорит Кими уже спокойнее, и в его глазах больше нет насмешки. Только внимательное, изучающее выражение и что-то более тёмное, глубокое, что он прячет под маской безразличия. — Если тебе правда не хочется — не надо. Это почему-то выбивает сильнее всех предыдущих издевательств. Потому что Кими может сколько угодно играть во властного мудака, но Олли слишком хорошо знает: если он скажет «нет» по-настоящему — на этом всё закончится. Без уговоров, без давления, без обид. Антонелли просто уложит его спать, укутает в одеяло, ещё и воды принесёт, а утром будет делать вид, что ничего не случилось. И именно поэтому Олли сейчас так отчаянно хочет согласиться. Уродская, идиотская, саморазрушительная влюблённость, которая не имеет ничего общего с логикой или здравым смыслом. Берман несколько секунд молча смотрит ему в глаза. В тусклом свете спальни зрачки Кими расширены, в них отражаются блики от уличных фонарей, и Олли тонет в этом взгляде, как в трясине. А потом он очень медленно приближается ближе, почти утыкается носом в пах, чувствуя запах пота и возбуждения, и наконец произносит одно тихое: — Гав? Кими замирает на секунду. Весь. От кончиков пальцев до макушки. Даже дышать, кажется, перестаёт. А потом его взгляд темнеет окончательно, зрачки расширяются до предела, и он медленно, очень медленно облизывает губы и тихо, с придыханием смеётся. — Блять, — восхищённо выдыхает Антонелли, и в его голосе нет ни капли насмешки, только искреннее, почти благоговейное удивление. — Ты… ты невероятен. Олли чувствует, как у него горят даже уши, как жар спускается по шее к груди, и хуже всего то, что он сам до конца не понимает, было ли это издевкой или искренним комплиментом. Он всё ещё сидит между чужих коленей, с поводком, пристёгнутым к ошейнику, с руками на бёдрах Кими. Его собственное достоинство давно сдохло где-то между «принеси поводок хозяину» и этим ёбаным «гав». — Убейся, — бормочет Берман, утыкаясь лбом в бедро Кими. Кожа горячая, напряжённая, и Олли чувствует, как под его лбом дёргается мышца. Кими гладит его по волосам так ласково, будто тот и правда домашний зверёк. Пальцы скользят по макушке, спускаются к затылку, массируют кожу, и от этого прикосновения Олли готов замурлыкать. — Перестань, я и не думал, что ты можешь быть таким покладистым, — весело продолжает он. — Я думал, ты меня сейчас укусишь, а ты гавкаешь. Я растроган. — Я тебя ненавижу. — Ты говорил. Поводок слегка натягивается, заставляя Олли поднять голову. Взгляд Кими сверкает, на губах играет та самая улыбка, от которой Берман теряет остатки самоконтроля. — Ещё раз, — просит Кими. — Да иди ты нахуй. — Значит, укушу я, — пожимает плечами Антонелли. И прежде чем Берман успевает ответить или хотя бы вдохнуть, тот резко тянет его вверх за поводок, заставляя практически рухнуть себе на колени. Олли едва успевает выставить ладонь, чтобы не впечататься носом в чужое плечо. Кровать скрипит под их весом, где-то в углу комнаты с глухим стуком падает подушка. — Кими… — выдыхает он, но договорить ему не дают. Антонелли впивается зубами ему в шею прямо под ошейником, кусает не сильно, но чувствительно, с влажным причмокиванием, и у Олли из груди вырывается такой позорный звук, что он мгновенно закрывает рот рукой. Высокий, скулящий, больше похожий на то, что издают подраненные животные, чем люди. Кими усмехается прямо в кожу и усыпает шею парня нежными поцелуями вокруг уже цветущего синяка. Его руки шарят по большой спине Оливера, притягивая его бёдра ближе к своим, и Берман чувствует, как твёрдый член Кими упирается ему в живот даже через ткань джинсов. — Ух ты, — усмехается Кими, оторвавшись от шеи Бермана, когда чувствует неосознанные движения того в попытках получить трение. — Уже трахаешь мою ногу. Ты сплошная прелесть. Олли тяжело дышит, грудь ходит ходуном, и он уже набирает воздух, чтобы рассказать ему о том, как он его ненавидит, но тут Антонелли неожиданно шлёпает его по ягодице, где до этого спокойно покоилась его рука, а после резко сжимает её, чем выбивает из парня очередной стон. Громкий, отчаянный, он разносится по спальне и, кажется, отражается от стен. — Ты уже довольно потрепал мне нервы, детка, — усмехаясь, отвечает он на злой взгляд Олли. — Не хочу слышать бравады твоей ненависти. Только стоны и гавканье. Рука отпускает ягодицу и ложится на спину Олли, придерживая его, пока губы Кими шарят от шеи к груди. Он усыпает всю кожу маленькими нежными поцелуями, невесомыми, почти целомудренными, пока не доходит до сосков. Антонелли задерживается на них, засасывая и слегка царапая зубами. Олли вновь громко стонет, даже через ладонь, и выгибает спину, подаваясь бёдрами вперёд, полностью теряя контроль над своим телом. — Ну всё, всё, — успокаивающе шепчет Кими парню в грудь, и от его голоса по коже Олли проходит волна горячей дрожи. Берман нечитаемо скулит, ни то от радости, ни то от неприязни, в любом случае только сильнее подаваясь вперёд, как марионетка, у которой обрезали все нити, кроме одной. — Смотри, весь мокрый, — усмехается итальянец, скользя рукой по уже сильно влажным боксерам Олли. Ткань натянута, пропитана смазкой насквозь, и даже прикосновение через этот барьер заставляет Бермана вздрагивать. — Сними бельё. С обоих. Оливер спешит подчиниться. Он мог, должен был сделать это всё раньше и наверняка избежал бы такой участи, как ползание с поводком и гавканье. Олли слегка теряет равновесие, пытаясь стянуть боксеры с ног дрожащими руками, но Кими придерживает его, одобрительно кивая на его действия. Когда с измученным бельём покончено и оно валяется где-то на полу, он наклоняется к ширинке джинсов Кими и дрожащими руками расстёгивает её. Пальцы не слушаются, пуговица поддаётся со второй попытки, молния ползёт вниз с тихим металлическим звуком. Антонелли не мешает, только выводит рукой круги по его спине, успокаивающе, ободряюще. Когда и с ширинкой покончено, Олли одним рывком стягивает с итальянца боксеры до колен, не заботясь о том, чтобы раздеть его нормально, и нетерпеливо наклоняется к паху. Он утыкается носом в жёсткие волосы, вдыхает запах, от которого у него темнеет в глазах, и проводит языком по яйцам, упиваясь возможностью наконец сделать это. Берман слегка скулит от того, что ощущает жар кожи своими губами, и прислоняется к сочащейся смазкой головке. Но взять член в рот он не успевает, так как ощущает, как в него на сухую резко входит палец. Парень шипит и издаёт что-то между криком и стоном, поднимая голову и абсолютно по-блядски выгибая спину. Внутри сухо, больно, но от этого больно почему-то только лучше. — Кими! — кричит он, жмуря глаза от боли из-за резкого входа, но всё равно неосознанно двигает задницей назад, пытаясь сам насадиться на палец. — Я же выбрал рот! Он не знает, от чего возмущается больше: от удивления, детской обиды или ощущения обманутости. Как бы там ни было, Кими проталкивает палец вперёд, выбивая из парня очередной протяжный стон, который застревает где-то под потолком. — Только стоны и гавканье, — мурлыкает он, и голос его становится ниже, хриплее. — Да и кто сказал, что я не трахну тебя в рот? Ты ведь хочешь побыть для меня хорошим мальчиком? Послужить всеми дырками, что у тебя имеются? Олли лихорадочно кивает, тяжело дыша. Он всё ещё наклонён, и его задница выше головы, поэтому тяжёлые вздохи уходят куда-то под рёбра Антонелли, и Берман чувствует, как чужой живот вздымается в такт его дыханию. — Кими, — сбивчиво произносит он, чувствуя, как слова рассыпаются на отдельные звуки. — Кими, пожалуйста, смазка. — Скажи волшебное слово, — голос Кими звучит хрипло, но в нём всё ещё скользит эта грёбаная усмешка. — Пожалуйста, — на автомате произносит парень, а потом морщится, когда шестерёнки в голове совершают полный оборот. — А… Гав. Он делает глубокий вдох, воздух со свистом входит в лёгкие, и повторяет уже тише, нервно сжимаясь вокруг пальца: — Гав, Кими, гав, — бормочет парень, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Всё что угодно, только пожалуйста… Он не договаривает. Кими целует его в висок, коротко, почти невесомо, и в следующую секунду его палец исчезает. Олли скулит от пустоты, внутри становится холодно и пусто, но тут же ощущает, как эти же пальцы опускаются ему на нижнюю губу. Горячие, влажные, пахнущие им самим. — Хороший мальчик, — мурлычет Антонелли, и Олли в очередной раз вздрагивает, но послушно открывает рот. Кими скользит внутрь, толкаясь резко и глубоко, так что парень хрипит и задыхается, но итальянец быстро вытаскивает пальцы, покрытые густой слюной. — Терпеливый. Я горжусь. — Завали, — сипит Берман, утыкаясь лбом в чужое бедро, и чувствует, как слюна течёт по подбородку. Слюна теперь и на пальцах Кими — Олли слышит характерные влажные, хлюпающие звуки, от которых у него непроизвольно сжимается дырочка, выпуская ещё пару капель на простыню под ними. Кими больше не тянет. Два пальца входят сразу, не резко, но настойчиво, и Олли вскрикивает, вцепляясь ногтями в кожу на чужих бёдрах, точно оставляя там глубокие синяки, которые будут ныть ещё несколько дней. — Тш-ш-ш, — шепчет Антонелли, растягивая его изнутри, и его голос звучит как успокаивающая колыбельная. — Я же сказал — только стоны и гавканье. Больше ничего. — Кими, блять, там же…! — пытается кричать Олли хриплым голосом, но звук не хочет выходить из горла, застревает где-то в спазмированной глотке. — Ах да, — с наигранным раскаянием тянет тот и находит нужную точку с хирургической точностью, будто знает тело Олли лучше, чем тот сам. Олли выгибается так, что позвоночник трещит. Из горла вырывается звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью — что-то скулёжное, сдавленное, абсолютно позорное. Прямо как и просили. — Вот так, — довольно выдыхает Кими, и в его голосе слышится удовлетворение. — Умница. Он двигает пальцами медленно, мучительно, раз за разом проходясь по тому месту, от которого у Олли темнеет перед глазами и по телу рассыпаются искры. Каждое движение отзывается пульсацией в члене, который уже болезненно твёрд и мешает сам себе, упираясь в чужое колено и оставляя на ткани влажный след. — Наклонись, — вдруг командует Кими, и Олли не сразу понимает, о чём он. А потом чувствует, как головка члена касается его губ. Он забыл. Совершенно отключился на этих пальцах внутри себя, потерялся в ощущениях, растворился. И теперь смотрит вниз, на чужую эрекцию у своего лица, и понимает, что его собственный рот уже открыт. Сам собой, без какой-либо команды. — Хорошая сучка, — выдыхает Кими, пальцами внутри надавливая особенно сильно, так, что в глазах Олли взрываются звёзды. — Даже просить не пришлось. Олли хочет огрызнуться, но вместо этого он послушно опускает голову и берёт член в рот. Глубоко, почти сразу полностью, потому что ждать больше нет сил, потому что внутри него двигаются пальцы, и он не может даже вздохнуть полной грудью. Это единственное, что сейчас держит его на грани реальности. Кими стонет сверху. Низко, с присвистом, и этот звук вибрирует в тишине комнаты. Его свободная рука ложится на затылок Олли, но не давит. Пока не давит. — Вот так, детка, — шепчет он прерывисто, и его дыхание сбивается. — Покажи, как сильно ты этого хотел. Олли сосёт так, будто от этого зависит его жизнь. Он не умеет иначе — всегда на грани, всегда с какой-то отчаянной жадностью. Обводит языком головку, надавливает, заглатывает снова, пока смазка и слюна не начинают смешиваться в единую горячую кашицу у него на подбородке, стекая по подбородку и капая на грудь. Пальцы Кими внутри него двигаются в такт. Один ритм — два прикосновения. Трах — сосёт. Трах — заглатывает. Мир сужается до этой петли, до этого бесконечного цикла, из которого нет выхода и не нужно. — Господи, — выдыхает Кими, и его голос дрожит — впервые за весь вечер. — Ты… блять. Ты бы знал, как ты сейчас выглядишь. Олли не хочет думать о том, как развратно он смотрится. Не до того. Парень чувствует только, как член пульсирует у него на языке, как пальцы растягивают его почти до сладкой боли, и как собственный орган неприлично трётся об одеяло с каждым движением, оставляя на ткани всё новые влажные пятна. — Я сейчас, — шепчет Кими, и его рука на затылке наконец давит. Сбивает ритм. Заставляет Олли взять глубже, так глубоко, как он сам бы не решился. — Сейчас, Олли, потерпи… не останавливайся. Берман не может дышать. В глазах темнеет, по краям зрения плывут чёрные точки, но он не отстраняется — только цепляется за чужие бёдра сильнее, позволяя делать с собой всё что угодно. И внутри тоже тесно, и пальцы находят простату снова и снова, выбивая из него беззвучные крики прямо в чужой член. Кими, как и обещал, кончает первым. С тихим, почти удивлённым выдохом, вжимая бёдра в лицо Олли так сильно, что тот начинает задыхаться по-настоящему, пока Антонелли всё-таки не ослабляет хватку. Горячо, солоно, слишком много, но Берман глотает, потому что Кими не отпускает его затылок, потому что он сам этого хочет, потому что если сейчас остановится, то, кажется, умрёт. Кими убирает руку с его головы только когда член перестаёт пульсировать и последние капли оседают на языке Олли. Олли выпрямляется, ловя ртом воздух, и тут же всхлипывает от того, как пальцы внутри него двигаются иначе, целенаправленно, добивая. — А теперь, — голос Кими низкий, почти чужой, и в нём нет ничего от того игривого тона, что был раньше, — теперь ты. Он разворачивается с парнем на коленях, перехватывает Олли за талию и толкает его на спину, не вынимая пальцев. Берман не успевает сообразить, как оказывается лежа с раскинутыми ногами и выгнутой поясницей, глядя снизу вверх на Кими, который нависает над ним растрёпанный — футболка растянулась на левом плече, оголяя россыпь отвратительных шрамов, джинсы с бельём уже давно стянуты на пол где-то в процессе смены позиции, с уже опавшим членом и безумным блеском в глазах. — Не смей кончать, — шепчет он, заводя руку Олли за голову и завязывая поводок к прутьям изголовья кровати. Кожа натягивается, руки оказываются зафиксированы над головой, и Берман чувствует себя полностью беспомощным. — Не смей, пока я не разрешу. — Кими, я сейчас… — Олли всхлипывает, когда пальцы внутри него находят простату вновь, и всё тело выгибается навстречу. Он слишком долго терпел, и всё это время его член был совершенно не тронут, пульсируя в такт каждому движению. — Нет, — спокойно приказывает итальянец, и в его голосе нет места возражениям. — Потерпи, щеночек. Ты же обещал быть хорошим. Кими наклоняется и проводит языком по его члену от основания до головки, медленно, влажно, с явным намерением свести с ума, и Олли выгибается так, что цепочка поводка натягивается со звоном. В лицо ударяет жар, в глазах меркнет, мир сужается до одной горячей точки где-то внизу живота. — Пожалуйста, — скулит он, не узнавая собственный голос. — Кими, пожалуйста, я больше не могу, я… Антонелли поднимает голову и смотрит на него снизу вверх, и в его взгляде нет ни капли прежней насмешки. Только тёмное, жадное, абсолютное желание, которое засасывает как омут, не оставляя шанса на спасение. В тишине спальни слышно только прерывистое дыхание Олли и тихий лязг цепочки поводка, когда тот дёргается в очередной попытке освободиться или наоборот прижаться ближе — он уже сам не понимает, чего хочет больше. Кими вновь наклоняется и проводит губами по головке, дразнясь и не беря в рот, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Олли перехватывает дыхание. Сверху слышится жалобное хныканье и лязг цепочки — Берман отчаянно извивается, пытаясь сам насадить рот Кими на свой член, но тот гораздо больше в себе, поэтому не ведётся на провокации. Он остаётся неподвижным, спокойным, как скала, и от этого самообладания Олли хочется то ли плакать, то ли биться головой о стену. Вместо этого Кими лижет пару раз член полностью, широкими движениями от основания до самой головки, отдельно уделяя внимание яйцам и нежной коже на внутренней стороне ляжек. Язык у него горячий, влажный, каждое движение выверено до мелочей, будто он изучает тело Олли заново, хотя знает его лучше, чем кто-либо другой. Пару раз он берёт член в рот, но не полностью, лишь наполовину, и даже этого хватает, чтобы Олли издал пронзительный, порнографический стон, который разносится по спальне и, кажется, долетает до самых дальних углов квартиры. Кими мгновенно понимает, что тот на пределе — по тому, как дрожат бёдра, как судорожно сжимаются пальцы на прутьях изголовья, как тело выгибается навстречу каждому прикосновению. Антонелли вытаскивает его член изо рта и с тихим, почти благоговейным обожанием смотрит на измученного парня снизу вверх. В его глазах больше нет игры, нет желания унизить или подразнить — только ожидание и абсолютная, всепоглощающая нежность. — Кончай, — тихо приказывает он. И Олли кончает, как ему и сказано, на самодовольное лицо Кими, подставленное под белые струи. С криком, который Берман не сдерживает — всё равно никто не услышит, толстые стены и звукоизоляция делают своё дело. Тело выгибается, бёдра дрожат крупной судорогой, пальцы до хруста сжимают прутья изголовья, и он кончает так долго и сильно, что мир исчезает на добрых десять секунд. В глазах темнеет, всё тело пронизывает электрической волной, и где-то на задворках сознания он слышит собственный голос, скулёж, смешанный с рыданиями, но не может ничего с собой поделать. А потом Кими поднимается, аккуратно вытаскивает пальцы из Оливера, отстёгивает поводок и падает рядом, притягивая Бермана к себе, не обращая внимания ни на сперму у себя на скулах, ни на смазку на собственных пальцах, ни на то, что простыни под ними давно превратились в мокрый комок. Просто обнимает, крепко, почти до боли, утыкаясь носом в его волосы и дыша тяжело, прерывисто, будто это он только что пробежал марафон. — Ну вот, — выдыхает он ему в макушку, и голос его звучит мягко, удовлетворённо, без следа привычной язвительности. — А говорил, что не выйдет из тебя послушная собачка. Я любого воспитать смогу. Олли не отвечает. Только дрожит, вжимаясь в чужую грудь всем телом, чувствуя, как бьётся сердце Кими где-то под щекой, и ненавидит, и любит, и сходит с ума окончательно, бесповоротно. Прямо как всегда. Они лежат так ещё непонятно сколько времени, минуты или часы, Олли потерял счёт, игнорируя то, что сперма засыхает на коже, оставляя липкие, стягивающие следы, пока наконец Берман не находит в себе силы пошевелиться и что-то пробурчать в кожу своему парню. Слова выходят невнятными, скомканными, больше похожими на мычание, чем на человеческую речь. — О, — произносит Кими, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. В полумраке спальни его глаза блестят, в уголках губ застыла улыбка. — Всё хорошо? — Да, — бормочет Олли, и голос его звучит хрипло, надорванно, будто он только что прокричал весь запас слов на месяц вперёд. — Помыть тебя? — спрашивает итальянец, больше для того, чтобы смутить супера, нежели действительно интересуясь его мнением. Он бы в любом случае сделал это, и они оба это знают. — Не надо, — смущённо отводит взгляд парень, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я сам… И он заходится в кашле — сухом, надрывном, который сотрясает всё его тело и заставляет Кими самодовольно ухмыльнуться. Не говоря ни слова, Антонелли выбирается из объятий, подхватывает Олли на руки, легко, будто тот весит не больше пуховой подушки, и несёт его в ванную. Берман не перечит. И не расстёгивает сам ошейник, который всё ещё покоится на его шее, кожей чувствуя приятную тяжесть пряжки. Он просто обвивает руками шею Кими, утыкается носом в его плечо и позволяет себя нести, ощущая, как каждый шаг отдаётся в уставших мышцах. Олли не перечит, когда его мягко опускают на коврик около ванны, и Кими набирает туда воду, горячую, чтобы смыть всё: пот, смазку, остатки спермы и этот длинный, выматывающий вечер. — Ты не снимешь с меня ошейник? — наконец спрашивает он, утыкаясь носом в собственные колени и глядя на Кими снизу вверх. В его голосе нет требования, только тихая робкая просьба. — Ох, конечно, — говорит тот и опускается рядом на колени, чтобы выполнить действие. Он даже не заостряет внимание на том, какой Олли милый. На то, что он даже не допускает мысли, что ему позволено сделать это самому. Впрочем, ему и незачем, ведь Кими великодушно растягивает ошейник и осыпает шею маленькими нежными поцелуями, каждый раз в новое место, от уха до ключицы, пока кожа не покрывается мурашками. Ванна наполняется, пар поднимается к потолку, оседая на кафеле мелкими каплями, и Олли, к своему счастью, находит в себе силы самому в неё залезть. Вода обжигает ступни, но он быстро привыкает, подгибает ноги под себя и слегка вытягивает их между ногами Кими, устроившемуся напротив. Ванная комната маленькая, тесная, их колени почти касаются друг друга. Антонелли берёт немного геля для душа, трёт его между ладонями, и начинает намыливать Олли. — Не позволяй Максу так на себя смотреть, — говорит он спустя пару добротных минут молчания, и в его голосе слышится глухая, ещё не остывшая обида. — Кими, успокойся, — слабо спорит Берман, чувствуя, как слова выходят тяжёлыми, вязкими, как тот гель, что растекается по его коже. — Обычно он на меня вообще не смотрит, к чему вообще твоя ревность? Кими хмурит брови, продолжая намыливать грудь парня круговыми движениями. — Тогда скажи ему, чтобы он вообще на собрание не приходил, — по-детски надувается итальянец, и в этом жесте проскальзывает что-то совсем юное, почти трогательное. — Всё равно он на них ничего не делает! — Ничего, кроме того что спит с Леклерами, да? — усмехается Олли, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Вряд ли Шарль будет в восторге от всего этого. — Пусть чай на кухне с Алекс попьёт, — Кими не сдаётся, упрямо выпячивая нижнюю губу. — Он в конце концов и её любовник тоже, не только же Шарлю всё веселье. Это какая-то мизогиния, ты так не думаешь? — Я не хочу знать подробности отношений людей, заменивших мне родителей, — машет головой британец, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — И ты прекрасно знаешь, что когда Макс что-то говорит мне, он не имеет в виду ничего такого. Он знает меня с пятнадцати лет, ты ведь понимаешь всю нелепость своей ревности. — Оливер, — серьёзно произносит Антонелли, чьи руки уже опустились на бёдра и ляжки, и в его голосе появляются предупреждающие нотки. — Ты сейчас не в состоянии идти на второй раунд, не провоцируй. — Ага, как скажешь, — слегка язвительно, но всё же соглашается Берман, чувствуя, что спорить дальше — значит только зря тратить последние силы. Он откидывается на стенку ванной, холодный кафель приятно холодит разгорячённую спину, и закрывает глаза. Они сидят так ещё пару минут, тишину нарушает только плеск воды и редкое дыхание. Кими смывает пот с кожи и застывшую сперму с его ляжек, а затем принимается наконец за себя, намыливая собственные плечи и грудь быстрыми, экономичными движениями. Олли наблюдает за ним сквозь полуприкрытые веки — за тем, как вода стекает по его плечам, как напрягаются мышцы при каждом движении, двигаясь под изуродованной рубцами кожей, как он трёт лицо ладонями, стирая остатки того, чем его наградили несколько минут назад. И где-то в глубине сознания, в той части, которая ещё способна мыслить, он понимает, что не хочет быть нигде, кроме как здесь. Даже после всего. Особенно после всего. — Я больше не сяду на поводок, — врёт Олли, и сам слышит в своём голосе неуверенность, которая выдаёт его с головой. Вода в ванной уже почти остыла, на поверхности плавают пузырьки пены, и он смотрит на них, лишь бы не встречаться взглядом с Кими. — Этот раз был только потому, что я обещал. Но больше — никогда. Я серьёзно, Кими, никогда. Ты меня уже задрал своими тупыми играми. Кими только кивает. Он не пытается ответить очередной шуточкой или подколкой, просто сидит напротив, привалившись спиной к прохладному кафелю, и смотрит на Олли спокойно, внимательно, без тени своего обычного ехидства. — Хорошо, — говорит он после короткой паузы, и голос его звучит ровно, без привычной насмешки. — А тогда чего ты хочешь? Олли теряется от прямоты вопроса. Это не то, чего он ожидал. Обычно после такого они или продолжали препираться, или Кими сбегал на кухню за водой, оставляя его одного переваривать случившееся. Но сейчас итальянец сидит перед ним, вода стекает по его плечам, и он ждёт ответа — по-настоящему, а не для того чтобы снова превратить всё в шутку. — Ну… — мнётся Олли, чувствуя, как слова застревают в горле, потому что ему не то чтобы хотелось решать что-то в постели. Ему нравилось исполнять приказы и наслаждаться, пока кто-то делает всю работу за него. Нравилось отключать голову и просто быть, не думать, не выбирать, не нести ответственность за то, что происходит. — Что? — усмехается Кими, и в его усмешке нет злости, только мягкое, почти нежное любопытство. — Нежный секс в миссионерской позе, с медленным ритмом и постоянной похвалой в процессе? Этого ты хочешь, сладкий? — Да пошёл ты, — сдавленно бурчит Олли, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Ты не выдержишь и одного такого раза, так что не заливай. Кими только улыбается. Улыбка у него мягкая, какая-то домашняя, и от этого у Олли внутри всё переворачивается. — Ради тебя всё выдержу, ты же знаешь, — сокровенно произносит он, и в его голосе появляется та самая уязвимость, которую Кими обычно прячет за семью замками. — Если хочешь, я трахну тебя нежно, малышка, только скажи. Берман молчит, зло поджав губы. Потому что он не хочет. Он не хочет медленных толчков не на всю длину, перебиваемых поцелуями и постоянным «малышка», «детка», «dolce», «costoso» — и в жизни этого дерьма было достаточно. В каждой прошлой попытке построить что-то нормальное, человеческое, без игр и без боли, он только разбивался носом о чужую неспособность понять, что ему не нужно то, что считается правильным. Но признать это сейчас, когда ты пару минут назад клялся, что больше никогда не сядешь на поводок, было бы унизительным. Признать, что он хочет именно жёсткости, именно приказов, именно ощущения, что его используют, а не лелеют, — это значило бы сдаться окончательно. — Ну хорошо, красавица, — вздыхает Кими, и в его голосе слышится усталая покорность судьбе. Сегодня его послеоргазменные разговоры гораздо мягче, чем обычно, но, справедливости ради, сегодня и секс был гораздо грубее, чем обычно. — Хочешь, расскажу, чего хочу я? — Избавь меня от этого, — вздыхает Олли. Несмотря на это, Антонелли кладёт свои ладони ему на колени и слегка их разводит, раздвигая воду, заставляя Олли пододвинуться ближе. Тот не сопротивляется, только смотрит исподлобья, ожидая очередной провокации. — Я бы хотел, — начинает Кими, и его голос становится ниже, задумчивее, будто он сам ещё не до конца решил, шутит или говорит серьёзно, — засунуть в тебя вибратор перед следующим собранием, и если по приходу домой я увижу, что ты кончил там, то тебя ждёт наказание. Вот это моё желание. Он ведёт рукой от колена к ляжке, пальцы скользят по влажной коже, оставляя за собой дорожку мурашек, и устраивает их там, где щекочут нежную внутреннюю сторону бедра. — Да у тебя, блять, этих желаний ебаных вагон и маленькая вагонетка, — недовольно говорит Олли, чувствуя, как его тело предательски отзывается на каждое прикосновение, хотя мозг всё ещё сопротивляется. — Ты что несёшь, придурок? Какой вибратор на собрании? Мы там серьёзные вещи обсуждаем. — Ну конечно, — усмехается Кими, и его руки продолжают шарить по бёдрам, пальцы чертят невидимые узоры на коже. Голос его понижается до доверительного шёпота, интимного, почти опасного. — Я правда хочу взглянуть на то, как ты сдерживаешь стоны перед самыми бравыми героями Вселенной. Хочу увидеть, как ты кончаешь в тот момент, когда человек, заменивший тебе отца, объясняет что-то про стратегию боёв. Как думаешь, они бы поняли? Наверняка бы поняли. Они ведь уже догадываются, что ты стонешь подо мной как маленькая сучка. Оливер издаёт несчастный, полный отчаяния стон. — Заткнись, — молит он, чувствуя, как голос срывается на фальцет. — Просто заткнись! Кими довольно ухмыляется, но замолкает. По крайней мере, на несколько секунд. В ванной слышен только плеск воды и их прерывистое дыхание, отражающееся от кафельных стен. — Ладно, — говорит он наконец, убирая руки с бёдер Олли и откидываясь на противоположный бортик ванны. Вода плещется, переливаясь через край, несколько капель падают на пол с тихим стуком. — Заткнулся. Но ты подумай над предложением. — Я лучше подумаю над тем, как тебя придушить подушкой во сне, — беззлобно огрызается Берман. — Но пожалуйста, можно я надену на тебя поводок ещё хотя бы раз? — непонятно зачем спрашивает Кими. Они оба знают, что можно. Знают, что Олли не будет сопротивляться по-настоящему, даже если будет изображать бурное недовольство. — Ты сегодня выглядел похотливее блонды из Эйфории. Эх, не те сиськи HBO крупным планом по телеку крутили. — Антонелли, я повторяю вопрос, ты че нахуй несёшь? — переспрашивает Олли, хотя уголки его губ уже подрагивают в попытке сдержать улыбку. — Посмотрим на твоё поведение. — А вибратор запихать можно? — пытает удачу снова Кими, и глаза его блестят в полумраке ванной. — Антонелли, нет, — произносит парень, и даже сам слышит, как это звучит не так твёрдо, как хотелось бы. — Ну это же не за просто так, — канючит парень, приближаясь на несколько сантиметров. — Ты тоже получишь что-то в ответ. Олли машет головой, пытаясь выглядеть уверенно, но в глубине души уже понимает, что проиграл этот раунд. Кими опять приближается и берёт его лицо в руки — бережно, почти трепетно, будто Олли сделан из фарфора. Его средний палец играет с влажной кудряшкой у ушной раковины, накручивает её на палец и отпускает, снова и снова. — Ну давай, Олли, — вновь хнычет он, приближаясь ещё ближе, и заставляет Бермана поджать колени прямо к груди, чтобы оказаться ещё ближе. — Пожалуйста, позволь мне сделать это. Хочу увидеть, сколько раз ты сможешь кончить, не прикасаясь к себе и находясь в окружении недовольных ебальников твоих коллег. Побудешь хорошим мальчиком, сделаешь всё, чтобы скрыть нашу маленькую игру? Оливер хмурится и смотрит на Кими исподлобья. Вода вокруг них почти остыла, капли конденсата стекают по стенам, и где-то на кухне тихо гудит холодильник — единственный звук, нарушающий тишину. Он не говорит «да», но и «нет» тоже не произносит, и этого достаточно. Итальянец довольно расплывается в улыбке, проводя большим пальцем по линии его челюсти, ощущая подушечкой каждый миллиметр разгорячённой кожи. — Ну пожалуйста, детка, — заводится он уже увереннее, чувствуя, что победа близка. — Я приготовлю тебе лазанью. Ты ведь любишь мою лазанью, не так ли? Берман сдавленно кивает. Ну, так-то да, он и правда обожал Кимину лазанью. Жирную, с хрустящей корочкой и большим количеством сыра, от которой разносило живот и хотелось спать. Но это не означало, что он соглашался на всё остальное, не так ли? Не означало, что несколько кусков пасты с мясом могут перевесить унижение от вибратора на глазах у всей команды. — Хороший мальчик, — с победной улыбкой говорит Антонелли и притягивает Олли для поцелуя. Тот поддаётся вперёд и послушно открывает рот, чтобы впустить в него Кими. Вода плещется вокруг них, окатывая бортики, и Олли чувствует, как по спине проходится волна мурашек — не от холода, а от того, как умело язык итальянца скользит по его губам, как влажно и жадно они целуются, будто не виделись несколько недель, а не несколько минут. Руки Кими, грубые и шероховатые, покрытые полностью шрамами, опускаются с лица ниже. Одна хватается за ляжку, заставляя Олли вздрогнуть и прижаться к нему ближе. Берман обхватывает спину парня и использует её как последний якорь, потому что начинает казаться, что его сносит течением. А вторая рука бесстыдно скользит в область паха и нежно обхватывает член, уже полувозбуждённый от разговоров и близости. — Как там Макс тебя назвал, — бормочет Кими в раскрасневшиеся губы, и его дыхание обжигает кожу. — Мелочь? Ну и как после этого поверить, что он не видел тебя голым? — Господи, Кими! — взвизгивает Олли, и краска густо заливает его лицо, смешиваясь с водой, стекающей по щекам. Итальянец усмехается и последний раз целует Бермана в нос — коротко, почти по-детски, а после снова отдаляется. Как бы сильно им обоим ни хотелось, сейчас они не были готовы на второй раунд. В конце концов, завтра обещал быть тяжёлый день, полный планов и миссий, о которых они оба предпочитали не думать. Кими усмехается, вспоминая об этом. — Олли… — зовёт он снова. — Ну что опять? — закатывает глаза супер, начиная вылезать из уже остывшей ванны. Вода стекает с его тела на кафельный пол, оставляя тёмные разводы, и он тянется за полотенцем. — Ты ведь больше не посмотришь на Макса? — Нет, — спокойно отвечает парень, вытаскивая из шкафа полотенце и накидывая его на плечи. Голос его звучит устало, но в нём слышится твёрдая уверенность, которая не позволяет сомневаться в ответе. — А можно будет ещё раз нацепить на тебя ошейник? — Да, — легко соглашается Олли, даже не задумываясь. — А запихнуть в тебя завтра вибратор? — Да, — вновь кивает он, не в силах больше играть в бесполезные споры. — Ты меня любишь? Олли замирает на секунду, стоя посреди ванной в одном полотенце, с мокрыми волосами, падающими на глаза, с ошейником, который всё ещё лежит на краю раковины там, где его оставил Кими. А потом он подходит ближе и наклоняется к ванной, чтобы поцеловать своего парня в скулу, щекоча его лоб влажными кудряшками. — Да, Кими, — говорит он мягко, почти шёпотом, и в этом «да» слышится всё: и усталость, и раздражение, и бесконечная, всепоглощающая нежность, которую он редко показывает открыто. — Люблю.