Последний оазис

Пылающее солнце не щадит окружающих здесь. Оно почти дышит, раскидывая свои обжигающие лучи. Узкие улочки пахнут специями, потом, старым деревом и чем-то сладким. Вроде ягод или дыни. Никто не спешит. Только торговцы вяло перекрикиваются, погоняя сонных ослов, да ребятня бегает босиком, поднимая за собой маленькие песчаные смерчи. Один мальчик очень выделяется из толпы. Мальчишка почти арабской внешности бежит за футбольным мячом. Сладкая смуглая кожа, на которой проступают пятна витилиго. Кукольные черты лица, пухлые губы. Чёрные волосы развеваются в тёплом ветре. Мяч отскакивает другу под ноги, и мальчишка принимает решение отдохнуть на лавочке. Тени от домов падают короткие, злые. Они не спасают — только делают вид, что где-то есть прохлада. Но если прислониться к стене, она обожжёт спину даже сквозь ткань. Он присаживается на лавочку. В тени колонн прячутся старики. Сидят молча, сгорбившись. Смотрят перед собой пустыми глазами. Никто не улыбается. Всех бесит шум от ребятни. Женщины в чёрных хиджабах проходят быстро, стараясь не задевать чужих взглядов, в тёмном ещё жарче. В одном из домов, на втором этаже открывается окно. Старая деревянная рама скрипит, как живая. Оттуда высовывается женщина и начинает вытряхивать половик — облако пыли оседает внизу. Она кричит в сторону смуглого. — Тэхен. Живо домой. Твоя болезнь не игрушки. — Противно тянет она. Мальчишка задирает голову. Щурится от солнца, но улыбается. Широко. Почему-то радостно. — Сейчас, джадда. Ещё минуту. — Никаких минут. Я сказала — домой. Женщина скрывается в глубине комнаты. Тэхен нехотя поднимается, отряхивает колени. Песок сыплется с шортов. Мяч он оставляет другу, пожимая плечами. А потом убегает в сторону подъезда. Внутри подъезд кривой, косой. Некрасивый. Видно светлые бежевые кирпичики, а лестница выглядит относительно новой после ремонта. Он взбегает на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Дыхание сбивается быстро — жара и бег не совместимы здесь. У двери их квартиры замирает на секунду, чувствуя аромат тамии. Толкает дверь. В прихожей полумрак. Стены выкрашены в грязно-синий, кое-где нарисованы невероятно красивые цветы. На полу — циновка, вытертая до ниток. Сам пол из тёмных досок. Пахнет старыми духами и едой. Где-то в глубине квартиры бабушка что-то напевает. Он шлёпает на кухню босыми ногами. Кухня — это самая светлая комната в этой квартире. Здесь стены не синие, а выбеленные, но побелка давно потрескалась, осыпалась у плиты и у окна. Пол деревянный, как и везде, но на кухне он темнее, потому что въелась копоть, жир, вода и другие жидкости. Окно одно, но большое, выходит на юг, поэтому после полудня здесь пекло невыносимое. Сейчас солнце уже ушло в сторону, и по подоконнику ползают длинные косые тени. — Джадда, я пришёл! — Он снимает сандали и бежит в сторону бабушки. Садится за стол, видя фалафель, которую здесь называют тамией. Он тянет руки. — Не ешь. Ты не помыл руки. Помой и приходи. Он вздыхает, но послушно слезает с табурета. Шлёпает босыми ногами до умывальника, который приткнулся в углу, рассматривая свою бабушку. Её зовут Наджия. Ей много лет, в этом году стукнет юбилей: 80 лет. Она маленькая, сухая, сгорбленная. На ней длинное тёмное платье, подол которого почти волочится по полу, и белый платок, завязанный на затылке простым узлом. Лицо её — как печёная картошка: морщинистое, коричневое от солнца и времени. Глаза светлые, почти прозрачные, но смотрят остро, цепко. Руки страшные от частой работы в воде. В суставах узловатые, пальцы кривые, ногти пожелтели. Тэхен снова садится за стол и тянется к еде. Тамия лежит на тарелке горкой. Шарики величиной с грецкий орех, неровные, так как бабушка лепит их быстро, не стараясь сделать идеальными. Цвет тёмно-золотистый, почти коричневый с одной стороны, где касался дна сковороды, и светлее с другой. Корочка плотная, ломкая, в мелких пузырьках и трещинках. Если надкусить, то внутри оказывается рассыпчатая, травянистая зелень, рыхлая, чуть влажная. Пахнет нутом, петрушкой, кинзой и жареным маслом. Фалафель горячая. Тэхен обжигает пальцы, когда берёт первую. Перекидывает из руки в руку, дует. Потом всё равно откусывает половину за раз. Корочка хрустит громко — слышно на всю кухню. Внутри — мягко, чуть горчит зелень, соль бьёт по языку первой, а потом уже нут и чеснок. Сок из помидора, который он откусил следом, смешивается с крошками тамии, и это вкус детства. Каждый день. Но он не надоедает. Приятное тепло, которого и без того немало, разливается по телу. Он хохочет, заливаясь смехом, когда замечает грубый взгляд бабушки.

***

Поистине красивое место — это единственный оазис в пределах столицы. О нём знают многие, но выйти к нему получается лишь у некоторых. Тэхен, при помощи небольшого обмана своей бабушки, всё-таки смог незаметно ускользнуть из дома и направиться к бескрайней, знойной пустыне, простирающейся за окраиной города, что бы увидеть свой любимый оазис. Он предусмотрительно надел на себя красивые, короткие шорты с небрежно рваными концами, свободную футболку и накидку, чтобы пятна витилиго не обгорели. Он пробежал пару километров, прежде чем внезапно осознал, что ненадолго затерялся среди однообразных песчаных холмов и обманчивых теней, которые тянулись от редких кустарников. В этот момент его охватил страх, острый и липкий. Тэхен остановился. Он сел на корточки, чтобы понять, куда ему идти по памяти. Спустя пару минут, показавшихся ему бесконечно долгими, Тэхен всё же заставил себя приподняться на ногах, которые вдруг резко, почти до головокружения, показались ему ватными и совершенно не слушались, словно налитые тяжёлой усталостью и нарастающей тревогой. Он пожалел, что не надел светлую широкополую шляпу, которая спасла бы от жары. Собрав волю в кулак, он решительно топнул ногой вперёд, делая первый шаг, а затем, помедлив ещё мгновение, неуверенно свернул в бок, и с облегчением поймал себя на мысли, что ему показалось, будто он идёт по верному пути. Ему действительно не показалось. Уже всего через тридцать минут он оказался возле оазиса, где росли здоровые деревья, раскинувшие густые листья. Но он застыл на месте, не решаясь идти дальше: его взгляд упёрся в чёрную тонированную Toyota Land Cruiser и припаркованный рядом Jeep Wrangler. Тэхен смутился. Оазис выглядел иначе. Будто им... владеют. Тэхен неторопливо двинулся вперёд, чтобы спросить у кого-нибудь информацию: не является ли этот оазис теперь закрытым помещением? Он увидел мужчину. Взрослого, явно старше его, с крепкой фигурой, говорившей о привычке к физической нагрузке. Мужчина был татуирован по рукам, возможно и по телу, но он был в льняной рубашке, закатанной по локти, и сидел на корточках, убирая что-то в чёрную дорожную сумку. Тэхен замер, бегая взглядом по мужчине. Тэхену явно понравился прохожий, однако он пришёл не за этим. — Извините. — Тэхен неловко окликнул его, выходя вперёд. Руки он взял в один кулачок, скрещивая их в области паха. Мужчина обернулся. Его глаза были карие, с немного азиатским разрезом глаз. Мужчина был подстрижен идеально. Волосы не слишком длинные, но и не короткие. Они небрежно уложены. Татуированный приподнял глаза и вопросительно приподнял бровь. Тэхен продолжил: — Я хотел спросить, этот оазис, он что выкупл... Незнакомец закрыл сумку и взял в руки, приподнялся. Хриплым голосом, с грубым тоном, он перебил его: — Кто ты? — Я? Я.. — Тэхен сильно удивился такой странной реакции от незнакомца. Тэхен же просто спросил. — Меня зовут Тэхен. — Послушай сюда, мальчик. — Кивнул он, запоминая имя. — Это теперь закрытая территория, и тебе следовало бы уйти, ты уяснил? — Но.. но как же? Разве это не достояние общественности? — Поник он, отступая на шаг. — Да. Поэтому теперь это место выкуплено, чтобы такие как ты не застряли у оазиса. — Легко соврал он, надеясь, что этот странный мальчишка наконец уйдёт. Понизил голос до более грубого. Тэхен обернулся на оазис и сел перед ним, рассматривая в последний раз: — Я любил сюда приходить. И никогда не портил это место. Ну неужели больше никак не получится сюда приходить? — Спросил он голоском, полным надежды. Незнакомец не ответил, лишь усмехнулся и покачал головой, загружая свою сумку в багажник своего джипа. Он подумал о том, что этот Тэхен... какой-то уж чересчур доверчивый и наивный, совсем по-детски открытый, словно не замечающий опасностей вокруг. Такой, какого легко сломать, стоит только надавить чуть сильнее или сказать что-то резкое, и он сразу сдастся, растеряется и подчинится. Или наоборот? Этот мальчик столько прошёл ради какого-то оазиса. Может, он не так прост? Это вызывало интерес, однако у него и так дел достаточно. Не будет он тратить время на малолетку. — Можно я недолго посмотрю? Брюнет кивнул, бросив короткий, почти рассеянный взгляд, но вовсе не интересуясь делами этого ребенка, словно тот был частью пустынного пейзажа, не стоящей внимания. Он спокойно продолжил перебирать вещи в багажнике, сосредоточенно что-то раскладывая и проверяя. Спустя пару минут, уже собравшись закрыть крышку, он заметил боковым зрением, что Тэхен сидит на песку своей задницей, даже не подложив под неё ничего, словно это было самым естественным делом. Тогда татуированный тип прищурился и наконец заметил небольшие пятна витилиго, скрытые под полупрозрачной тканью, которые проступали на коже ребенка тусклыми светлыми островками. Это могло бы возбудить, если незнакомец не умел бы себя контролировать. Однако он умеет. Тэхен подтянул к себе ноги, сгибая их в коленях и упираясь ступнями в песок, чтобы не обжигаться об раскалённую поверхность, которая неприятно жгла почти голые ноги. Он поправил свои волосы, провёл ладонью по макушке, сбив пряди в небрежный беспорядок. Он медленно наклонил голову набок, чуть прищурившись, и устремил взгляд на оазис, рассматривая гладкую поверхность воды, тени деревьев и отражения машин в её зеркальной глади. Его лицо казалось каким-то чересчур молодым, почти мальчишеским, с мягкими чертами и ещё не утраченной детской припухлостью щёк — и татуированный наконец заметил это, бросив на него чуть более пристальный взгляд поверх открытого багажника: — Сколько тебе? — Почти шестнадцать. — Когда день рождения? — Через семь месяцев. Он долго молчал, рассматривая, не отрываясь, — взгляд был холодным, колючим, словно брюнет оценивал и взвешивал что-то про себя, не торопясь высказывать ни единой мысли. Будто он изучал не человека, а пустое место или случайный предмет, не заслуживающий ответной реакции. — Иди домой. — Почему? Я же не мешаю. Он не ответил ни слова, лишь коротко указал пальцем на своё бедро, где под тканью льняных брюк угадывался плотный, тяжёлый образ оружия — чёткий контур, не оставляющий сомнений. Тэхен округлил свои огромные, милые глазки, и в них моментально отразился чистый, животный испуг, заставивший его замереть на мгновение, а затем резко вскочить на ноги, отряхивая песок с ладоней, и нервно, часто кивнуть, показывая, что всё понял. — Я понял... Простите, если помешал! Я уже ухожу. — Он запнулся на полуслове, проглатывая конец фразы, и судорожно сделал три быстрых шага назад, словно пытаясь увеличить расстояние между собой и этим человеком, прежде чем резко развернуться на пятках и, низко опустив голову, зашагать прочь от оазиса. Незнакомец недобро усмехнулся, криво и медленно растянув сухие губы в насмешливой, почти злой улыбке, которая тронула лишь один уголок рта и не затронула холодных глаз, — в ней сквозило явное превосходство и лёгкое презрение, словно вся ситуация казалась ему забавной до глупости. Он задержался в этой усмешке на мгновение, а затем, не сказав больше ни слова, равнодушно отвернулся, бросив короткий взгляд куда-то в сторону, и снова уткнулся взглядом в открытый багажник, деловито перебирая вещи и тем самым давая понять, что разговор окончен, а его интерес к Тэхену ещё не окончательно иссяк. Он опустил взгляд в багажник, задержавшись на мгновение, чтобы поправить сбившуюся чёрную дорожную сумку, плотнее утрамбовывая её между другими вещами, а затем, не оборачиваясь, уверенным шагом направился к другому мужчине, который стоял возле другого автомобиля. Автомобиль был чёрный, полностью тонированный, с матовым блеском кузова, отражающим раскалённое солнце, и казался тяжёлым, основательным, словно вросшим в песок. Мужчина возле авто был статным, широкоплечим, с прямой осанкой и спокойной, уверенной позой, что выдавало в нём человека, привыкшего к власти или к опасности. На вид ему было около тридцати пяти лет — примерно столько же, сколько и татуированному, и в его фигуре чувствовалась та же взрослая, мужская собранность. — Джин. Поставь охрану, чтобы такие как этот не заходили на территорию. — Понял. Джин улыбнулся. Он был не таким строгим, как татуированный. Они никогда не были братьями по крови, но всегда были не против называть друг друга так и считать себя братьями — по духу, по времени, по доверию. — Не ржи. — Я и не смеюсь, Мираж. С чего ты это взял? — Ты улыбаешься. — Чон ткнул языком в щёку. — Бесит, когда так делаешь без причины. Лучше разберись с Шерамом. — Да, брат. Я понял. Джин кивнул в ответ, коротко и по-деловому, затем развернулся и сел в чёрный тонированный автомобиль, прикрыв за собой дверцу. Он полез в рюкзак, достал телефон и набрал номер Чимина, чтобы спросить про Шерама — нужно было уточнить детали до того, как они двинутся дальше. Чимин ответил звонким, почти мальчишеским голоском, который нарушил тишину салона и прозвучал неожиданно живо на фоне тяжёлой атмосферы пустыни: — Алло, Джин? — Ты опять пьяный. — Что? — Чимин надул губы, и это было слышно в интонации. — Проспись и узнай про Шерама. Это приказ Миража. — Приказ.. Миража? — Да. Он улыбнулся коротко, одними уголками губ, и, не сказав больше ни слова, сбросил трубку. Чимин — это была его слабость. Его личная, тщательно скрываемая слабость, о которой он сам предпочитал не думать вслух. Эта шлюха, которая умела выуживать любую информацию из воздуха, нравилась ему даже больше, чем новые часы. А у Джина, между прочим, была целая коллекция — дорогая, блестящая, но совершенно бездушная. А Чимин не был бездушным — напротив, он был полон жизни, лёгкой и звонкой, как его голос. Только вот Чимина совсем не интересовал Джин, ни как мужчина, ни как человек, ни как обладатель той самой коллекции. Эта сука ещё позволяет себе колкости в сторону Джина. Его интересовало только новое винишко, которое он мог обсудить за ужином, новая кофточка, которая удачно сядет по фигуре, и очередная сплетня, чтобы вечер прошёл не зря. Всё остальное для него не имело никакого значения. Чимин был блондином с пухлыми губами-бантиком, которые он часто накрашивал в тёмные, почти вишнёвые тона, которые размазывал из-за пьянок. На нём постоянно можно было заметить небольшие золотые украшения — тонкие цепочки, изящные кольца или миниатюрные серьги, которые мягко поблёскивали при любом движении. Он не любил понтоваться. Чимин обожает фразу «тише едешь — дальше будешь». Ростом он был ниже Джина, но и не низкий — скорее средний, с лёгкой, почти танцующей походкой, которая сразу выдавала его среди остальных. Джин знает, что Чимин обязательно разузнает информацию уже завтра и на его столе будет лежать папка. Сейчас это уже не имело никакого значения — вся эта короткая встреча с мальчишкой, его наивные вопросы, рваные шорты и пятна витилиго на смуглой коже. Джин выбросил это из головы, как ненужный хлам, потому что ему нужно было заняться другим, куда более важным приказом Миража. Он откинулся на кожаное сиденье, на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а затем резко выпрямился и потянулся за телефоном, который лежал на соседнем сиденье. Нужно было позвонить людям — тем, кто привык выполнять приказы без лишних вопросов, тем, кто умел быстро и чётко выставить охрану на территорию по первому требованию. Джин пролистал контакты, нашёл нужный номер и нажал вызов, уже мысленно распределяя посты, людей и время, чтобы оазис остался надёжно закрытым до тех пор, пока Мираж не скажет иначе.