Пойраз

      Зайдя с оживленной и ветренной улицы в полумрак прохладного кафе, Сергей не сразу заметил Олега, сидящего за столиком на двоих у запотевшего окна. А когда заметил, не захотел узнать — так разительно тот переменился. В нем всегда была некоторая хрупкость и уязвимость, но сейчас, исхудавший и словно ослабевший, в легкой брезентовой шкетке, он казался странно грациозным, почти беззащитным. Сергей помедлил у дверей, не сводя глаз с полузнакомой фигуры, и Олег, точно почувствовав что-то, отвернулся от окна и вытащил вкладыши из ушей, быстрым, настороженным взглядом оглядывая зал. Вдруг губы его чуть дрогнули, и лицо просветлело. Сергей понял, что его увидели. Больше не было смысла оттягивать момент встречи, и он подошел к столику.       — Здравствуй.       — Здравствуй, если не шутишь, — сказал Олег, доставая Walkman из кармана ветровки. Он остановил воспроизведение и, неторопливо накрутив наушники на плеер, положил на край столика.       Челищев сел.       — Что слушаешь?       — Black Tie White Noise. Последний альбом Боуи. Ты будешь кофе?       Сергей кивнул. Пока Званцев делал заказ, на хорошем, с американским акцентом английском объясняя официанту, как именно ему следует всё приготовить, Сергей искоса, делая вид, что смотрит в окно, его разглядывал. Он с трудом узнавал в нем того Олега, которого знал (или думал, что знал) с первого курса университета. Ему приходилось напоминать себе, что этот нервный, с истощенным красивым лицом, с волосами, на которых еще заметна была розовая краска, и с колечками в обеих мочках, педераст — его старый друг, ради которого он когда-то оставил прежнюю жизнь и без раздумья рисковал собой. Казалось, что это совсем другой человек, волнующе-незнакомый и одновременно до странности близкий: “Ты в сновиденьях мне являлся, незримый, ты мне был уж мил…”       — Зачем ты вернулся? — спросил Челищев, когда официант отошел от их столика.       — Я обещал сыну, что вернусь. Ты не рад меня видеть?       — Ты изменился.       — Я был в Нью-Йорке.       — Ты здесь надолго?       Званцев покачал головой.       — Почему?       — Меня ждут… там.       — Кто?       Званцев смутился и, замявшись, сказал с преувеличенной прямотой:       — Boyfriend.       Сергей поморщился.       — Кто он?       — Американец… Фотограф.       — Интересно, — протянул Сергей почти презрительно. — А ты, получается, на правах музы?       — Получается, так. Послушай, я понимаю, что ты шокирован, но разве я не заслужил пожить так, как мне хочется? У вас с Катей всё хорошо: у тебя — ваша дочь, у неё — мой сын… Она и дети в безопасности, я больше ничего им не должен.       — Зачем ты тогда вернулся, если решил, что больше им ничего не должен?       — Я соскучился.       — И ты думаешь, что твой сын будет рад узнать, что его отец — педик, порно-модель и наркоман?       Лицо Олега на секунду исказила гримаса боли, и он закрыл его руками, склонившись над столом. Принесли кофе.       — Я не могу, понимаешь, не могу больше быть нормальным! Я всю жизнь боролся, уехал в Афган, сделал ребенка, женился, — и зачем?       Над столиком повисло молчание. Олег, испугавшись чего-то, поднял голову, — и с ужасом увидел замешательство в чужих глазах. Он проговорился.       — Подожди, так значит…       — Да.       — Что: “да”?       — Да, я был в тебя влюблен, поэтому бросил вуз, как только Катька выскочила замуж… Ты это хотел услышать?       Сергей посмотрел на него с недоверием:       — Значит, ещё тогда?..       — Что: “еще тогда”? — передразнил Олег.       Сергей не ответил. Они молчали несколько минут: Челищев неспеша пил кофе, Олег водил полированным ногтем по крышке черного Walkman’а. Чувствовалось, что Сергей хочет, но не решается что-то сказать. Наконец он осмелился.       — Я догадывался, — сказал Сергей, заглянув Званцеву в лицо.       — Тем хуже, — мрачно отозвался Олег.       — Я должен извиниться…       — Ты не виноват, — быстро перебил его Званцев. Сергей покачал головой:       — Я специально дразнил тебя. Помнишь, у Андрея, на третьем курсе, в марте?..       — На дне рождения?       — Да…       — Я помню, мы пили на спор… Мне стало плохо, ты отвез меня домой. На такси. Больше не помню. У нас что-то было… тогда?       — Нет, но я раздел тебя, чтобы уложить спать, — твоя мать была на ночном дежурстве, — и ты… ты лип ко мне.       Олег зажмурился.       — Какой стыд…       — Ты целовал мне руки и плакал.       — Перестань…       У Олега не было сил выслушивать это. Прошло почти двенадцать лет, — а стыд жег так, как будто это случилось вчера.       — Я специально напоил тебя. Ты никогда не умел пить, тебя всегда разводило с трех стопок… Я догадывался, что ты… из этих, я хотел убедиться… — черт его знает, зачем. Прости, пожалуйста, Олег, за то, что я сейчас скажу… Но мне было так мерзко тогда… А на следующий день, в воскресенье, я встретил Катю в кино и пригласил ее в кафе*. Ты знаешь, мы учились вместе в школе, и я был влюблен в нее в десятом. И я стал ухаживать за ней. Тебе назло. А потом и ты… Мне казалось, что ты ей нравишься больше, и мне казалось это противоестественным: “Ведь он голубой, неужели она это не чувствует?” — думал я. И я… я рассказал ей… В конце четвертого курса, в апреле, кажется. Она сказала, что это подло с моей стороны, что это не моё дело — кто ей нравится больше и что ты ей как брат. Она перестала отвечать на наши звонки, ты спрашивал меня, что случилось… Я соврал тебе, что мы теперь вместе, но она не хотела говорить тебе, чтобы не расстраивать. Тебя, вроде, устроил такой ответ, и я успокоился, погрузился в диплом. А потом ты исчез куда-то… Твоя мама сказала, что ты уехал в Крым, отдохнуть: договорился как-то с научруком. Мне было стыдно, но я старался не думать об этом. А потом… впрочем, зачем я тебе это рассказываю. Ты сам знаешь, что было потом.       — Я долго не мог понять, почему ты меня обманул тогда, — глухо проговорил Олег.       Он заглянул в чашку и допил остатки кофе, поморщившись от гущи.       — Ты знаешь, что это Катя засадила меня в Кресты?       Сергей покачал головой.       — Она нашла у меня письма… От мальчика, — русского, — с которым я познакомился во время командировки в Польшу. Она не подала виду, но я заметил, что тайник кто-то трогал. Решил, что если она не поднимает тему, то лучше сделать вид, что я ничего не видел. Я давно подозревал, что она знает о моих… склонностях. Я старался быть хорошим мужем, я по-своему любил её — быть может, она была единственной женщиной, которую я любил, — и у меня было чувство, что ей важно не столько быть моей женой, сколько… Как бы это сказать? Короче, ей были нужны возможности, которые ей давал этот статус. В какой-то момент я понял, что она прибирает мои дела к своим рукам. Я был не против. Я устал от бизнеса, и мне нравилось, что у меня появилось свободное время. А потом… а потом на стрелку нагрянул СОБР.       Олег замолчал и подозвал официанта, чтобы повторить заказ. Потом встал, стянул ветровку, — под ней обнаружился темно-синий реглан с короткими рукавами, — и бросил:       — Я отойду… ненадолго.       Вернулся он повеселевший, сел на стул боком и вытянул ноги. Закурил, вытащил кассету из плеера и стал вертеть ее в руках, даже не взглянув на Сергея — словно его здесь не было.       — Кофе остынет, — заметил Челищев нарочито непринужденно.       — Не хочется как-то. Можешь выпить сам. У тебя есть планы на вечер? Я слышал, в Стамбуле бывают неплохие рейвы. Не знаешь? Нет? Жаль. Вот бы в Питер вернуться. Ты не скучаешь по России-матушке? Чем Катя занимается? Зуб даю: без дела не сидит. Не в её правилах. Ты не скучаешь здесь? Хочешь, погуляем вечером? — Олег быстро взглянул на Сергея. — Часика через два. Как раз марафет навести успею. Я тут недалеко живу, в гостинице. Или тебе меня стыдно? Серёжа, ведь ты меня стыдишься, даже сейчас, не правда ли? Милый, хороший, признайся — ведь так?       — Перестань, — с видимым презрением одернул его Сергей и попросил счет. Официант взглянул на Олега и принес один на двоих. Олег оскалился, кокетливо сверкнув глазами, и аккуратно затушил сигарету в стеклянной пепельнице.       Сергей поднялся.       — Пойдем.       Олег не сдвинулся с места.       — Пойдем, я провожу тебя, — повторил Челищев.       Олег пожал плечами, как будто ему было все равно — идти или не идти, встал, накинул ветровку, положил плеер в карман. Они вышли на улицу. Темнело. С залива подымался холодный сильный ветер и гнал облака на юг, обнажая звездное небо. Олег достал Camel, и Сергей дал ему огня. Тот закурил и поежился.       — Пошли, ты замерзнешь.       — Тебе со мной скучно?       — Нет, но ты слишком легко одет. Нам далеко?       — Тут за углом.       Сергей проводил его до дверей небольшой гостиницы.       Олег закурил еще одну и посмотрел Сергею в глаза.       — Ты останешься?       — Я не могу… Я обещал Кате забрать ее после важной встречи.       Олег усмехнулся:       — Снова бизнес? — Потом посерьезнел, спрятал взгляд. — Приходи утром, позавтракаем, погуляем… Я еще не видел Босфор зимой.       — Олег…       — Не хочешь? Ну, что поделать… Передавай Андрюшке привет.       Олег бросил чинарик на брусчатку и старательно затушил его каблуком. Он чувствовал, что нужно попрощаться и уйти, но не мог первым сказать: “До свидания”, не мог первым протянуть руку для последнего (он это чувствовал) рукопожатия.       — Олег.       Он вскинул глаза.       — Мне нужно идти.       — Хорошо.       Сергей помедлил мгновение, и Олег скорее почувствовал, чем увидел, как взгляд его черных глаз, блестящих в полумраке внезапно нахлынувшей ночи, скользнул ниже, к губам. И он, не в силах превозмочь темного томления, — (так в белую ночь Нева медленно накатывается, беременная приливом, к граниту), — чуть пошатнулся и, поднимая голову и раскрывая губы, как створки раковины, слепой и вдруг совсем беспомощный, шагнул вперед. Его остановила нежная, но твердая ладонь.       — Не надо.       А потом Сергей быстрым шагом, почти бегом пересек узкую улицу, — словно его могло сбить авто, — и скрылся за поворотом. Вспыхнули фары, освещая сумрачным сиянием брусчатку, и зарычал движок. Машина тронулась и уехала, и свет медленно рассеялся в тумане.       *В моей истории Катя перевелась после второго курса с заочного на очное обучение.