Пойраз

      Дни пролетают как белые пятна, между которыми ночь

Дурное Влияние

      На часах не было и семи, когда Олег вышел с чемоданом из гостиницы и закурил. Он ждал такси. Ветер улегся под утро, и Стамбул заволокло дымкой. Было еще темно, с Босфора веяло холодом, улицы были безлюдны и молчаливы, — лишь с портов долетало, тая в тумане, тяжелое грохотанье.       Олег прикрыл глаза. Трудно было выносить эту тишину, — душа привыкла к зыбким огням Нью-Йорка, к напористому разговору наглых негров, к полуневнятному речитативу дилеров, к крэкнутым крикам, к пульсации техно… Странно было стоять так, зная, что на тебя никто не смотрит. В Нью-Йорке всегда нужно быть немного настороже. В Нью-Йорке приходится курить на ходу: только встанешь смирно, тотчас кто-нибудь прикатится, что-нибудь предложит или оближет взглядом, — что тоже, говоря начистоту, предложение.       Олег любил от утра только первые пять минут после пробуждения, когда тишина освежает и кажется новой. Потом на душе становилось мутно, и нужно было придумывать, что переделать в ожидании ночи. Сходить на пробежку, — час. Принять душ, побриться, — последнее теперь занимало не 15 минут, а 30, потому что, один раз из интереса сведя этим с ума очередного любовника, он теперь брил себе всё; итого 45 минут. Позавтракать, — полчаса. Полистать журналы, прикинуть, какие кассеты купить, — ещё полчаса. Иногда у него были съемки, а если нет, задача становилась сложнее. Посмотреть фильм на DVD, почитать, сходить за продуктами, прогуляться? Иногда Роберт заезжал в обеденный перерыв, и так как он никогда не предупреждал об этом заранее, в час дня Олег готовил обед на двоих, — больше от скуки. Роберт (27 лет) был фотографом Out, изящным, среднего роста, немного застенчивым брюнетом, они познакомились в гей-клубе, переспали, потом еще раз, потом еще парочку, потом потеряли счет, сколько раз, и теперь Олег жил в его шикарной съемной квартире и иногда позировал, когда Роберту нужна была модель. Но в порно (Сергей не ошибся) сниматься не перестал.       Олег нащупал ключи в кармане. Возвращаться домой не хотелось, — но не потому, что не хотелось домой, а потому, что перелеты, особенно такие длинные, Олег не любил. Такси задерживалось. Наконец Олег услышал скрежет шин, и два нетерпеливых гудка прорезали задремавшую тишину.       Олег задавил чинарик, поднял чемодан и подошел к автомобилю. Нагнулся к стеклу, постучал. Стекло опустилось, в полумраке салона медленно разгорелся свет, и Олег увидел Сергея. От неожиданности он отшатнулся.       — Закидывай чемодан на заднее и полезай, поедем Босфор смотреть.       Олег не нашелся, что возразить. Когда сел на пассажирское, пахнущее терпкими холодноватыми духами (любимыми у Кати, — кокаин не отбил память вдруг затосковавших ноздрей), Сергей спросил:       — Ты завтракал?       Олег покачал головой.       — В бардачке термос и бутерброды.       — Нужно отменить такси. И бронь на билеты.       — Отменяй, — пожал плечами Сергей. Бэха плавно тронулась с места.       Пока они ехали куда-то, Олег непривычно нетвердым голосом отменил такси (которое уже успело подъехать к гостинице) и бронь на рейс до Нью-Йорка. Светало. Они все ехали, и Олег, чувствуя странную неловкость, смотрел в окно. Он не хотел ни о чём говорить, после бессонной ночи кожа горела, и Олег чувствовал, как медленно подступает оцепенение, сжимая горло и грудь в объятиях. Ему очень хотелось, чтобы Сергей ничего не говорил, а лучше — привез куда-нибудь наконец-то и оттрахал до изнеможения, но под кожей у того кипело, он это чувствовал, так что бесполезно было хотеть того, чего хотелось.       — Чем ты занимаешься? — спросил Сергей, выруливая на перекрестке.       — Снимаюсь для журналов.       По тому, как замерла чужая рука на руле, Олег понял: Сергей ждет, чтобы он сказал ему все. Олегу было несложно сказать это, предлог и слово, неуютное на языке, но простое, из двух слогов, — но зачем? Олег не любил унижать себя и чувствовал, что именно этого от него и хотят.       — И в порно, — наконец сказал он. — Откуда ты знаешь?       — Неважно.       Сергей опустил стекло. Олег понял, что тот хочет закурить, протянул сигарету (Сергей поймал её своими безвольными, всегда слегка полураскрытыми губами) и прикурил её новой, с турецким флагом зажигалкой. Купил в ларьке у аэропорта. Свою забыл дома.       — Сережа…       Сергей не откликнулся. Только напряглась мышца на смугловатой, в частых темных волосках руке. Фредди Меркьюри. Он всегда напоминал Олегу Фредди Меркьюри, — не молодого, но повзрослевшего и потяжелевшего к смерти.       За окнами проносились городские предместья. Небо прояснилось к востоку, поползли голубоватые плеши по плотной седине, и то и дело луч восходящего солнца, вырываясь из-за туч, пронизывал дымку, и та сияла и искрилась над бескрайней далью пригородов. Олег смотрел в окно, и пальцы его машинально перебирали деревянные бусины браслета.       — Зачем ты этим занимаешься? Из-за денег? Если тебе нужны деньги, ты всегда можешь…       — Мне это нравится, — отрезал Олег и впервые за поездку посмотрел Сергею в лицо. Тот мельком взглянул на него и вновь устремил глаза на дорогу.       — Нравится?       — Да.       — Я не понимаю, — честно ответил Сергей.       — Мне объяснить?       — Попробуй.       В голосе Сергея Олегу почудилась легкая издевка. Дыхание вновь перехватило. Снова подбирать слова, снова сковывать их в ровные, как полки в строю, предложения, когда в глазах темнеет и замирает сердце в груди, — как он отвык от этого!       — Понимаешь, когда-то я прятал это, прятал даже от себя. А теперь мне иногда кажется, что я только это и есть. А всё остальное было только наносное, только чтобы спрятать это, чтобы никто не узнал. И вся жизнь была как мираж. Мне больше ничего не хочется: только нравиться, только быть желанным… Но ты не поймешь. Ты мужчина, у тебя стержень, тебе надо: подчинять и властвовать, куда-то стремиться, куда-то идти. Ты без этого не можешь. А я как цветок.       Они резко свернули влево, влетели в небольшой сонный городок. Асфальт был плох, и на большой скорости их подбросило пару раз, — болью прострелило позвоночник, и Олег поморщился. Главная улица промелькнула мимо, Сергей выкрутил руль, и они скользнули в узкий переулок. Белая дымка прильнула к лобовому стеклу, облепила авто. У Олега замерло сердце: а если они собьют кого-то? — но бэха уже выкатилась, сердито шурша колесами, на галечный пляж. Сергей резко затормозил, поставил машину на ручник и заглушил двигатель. Олег внутренне подобрался. Ему вдруг стало страшно.       Сергей перегнулся через коробку передач, сжал его плечо, сминая олимпийку, и поцеловал. Сердце застучало, как бешеное, Олег, холодея, вцепился в чужие предплечья и ответил на поцелуй, запрокидывая лицо, приоткрывая губы. Руки скользнули к бедрам, скользнули под край олимпийки, под реглан, — холодные, как два осколка. Вот они идут вверх, по ребрам, и Олег чувствует, как сильно вспотел. Чувствует свою кожу через чужое прикосновение. Сердце набирает обороты, и он не понимает, зачем ему губы, зачем ему руки, — тело онемело и выскользнуло, и полетело, как блинчик, касаясь темной глади, — сейчас, сейчас пропадет.       — Ну же… Чего ты как каменный? Ты же этого хотел?       — Пошли на заднее, — выговорил, не чувствуя связок, Олег.       Выбираться из аквариума салона не хотелось, и он полез через сиденья. Больно стукнулся затылком. В голове просветлело, и вновь стало до одури страшно. Сергей перебрался следом.       — Отсоси мне, — сказал он, упираясь лопатками в дверцу.       Олег лег животом себе на колени, между его расставленных ног, — задник кроссовки больно уперся в лодыжку, — расстегнул ремень, вытащил из шлевок, чтобы не мешался, и отбросил вниз. Брюки из тонкой шерсти приятно защекотали губы, когда он обхватил ртом член через ткань.       — Испортишь… — сквозь зубы выдавил Сергей. Олег усмехнулся.       Расстегнул ширинку, приспустил брюки вместе с боксерами. Привставший член выскользнул на живот, на черную водолазку. Сергей, ругнувшись, задрал её, и Олег, вскинув глаза и жалея, что они не накрашены, поцеловал головку. Затем облизал, прихватил губами… Втянул щеки, обхватывая член ртом. Прижал язык к зубам, медленно опустил голову… Еще немного…       — Блять…       Головка коснулась перепонок неба и проскользнула по ним, как по струнам, в горло. Твердые пальцы легли на затылок, скользнули в ямку у шеи. Большой палец чуть придавил кадык, затем скользнул вбок… Олег почувствовал, как плоть касается плоти сквозь тонкую стенку горла. В джинсах стало узко, стон прокатился под ребрами, и он отстранился, старательно облизывая ствол. Помог себе пальцами. Когда заглотнул еще раз, выпустил из горла и вновь принял чуть ли не до гланд, тяжелая ладонь легла на затылок и придавила. Он, механически сглатывая горлом, начал считать: один, два, пять, восемь… Почему-то он забыл, что нужно дышать носом, и легкие сжались, пульсируя от нехватки кислорода. Страх (десять, тринадцать) молнией пробежал по телу и вспыхнул в закрытых глазах. Горло сжало судорогой, он (пятнадцать) дернул плечом, и пальцы, прихватив-перекрутив загривок, вздернули его вверх, — сперма слабо брызнула ему на лицо, он вывернулся и отвернулся, — зря: попало на воротник.       Сергей тяжело дышал. Олег, стараясь не смотреть на него, искал по салону салфетки.       — Что ищешь?       — Салфетки.       Нашел. В бардачке. Стал вытирать лицо, морща губы.       — Ты чего? Обиделся, что ли?       — Ничего. Осталось что-то?       Покрутил головой перед Сергеем, зажмурившись.       — Нет, вроде.       Они помолчали.       — Поехали, что ли? — с неожиданной, глуховатой неуверенностью в голосе предложил Сергей.       — Куда?       — Не знаю.       Олег вскинул глаза и посмотрел Сергею в лицо. Тот, — разом как-то посерьезневший: губы поджаты, брови нахмурены, — встретил его взгляд и вдруг, словно нащупал в нем тонкую жилку надежды (Олег чувствовал, как она дрожала, пронизывая тело) и смилостивился, тепло улыбнулся.       Сердце стукнуло в груди, и Олег, прикрыв глаза, потянулся к вдруг позвавшему сильному, широкому (так влечет бархан укрыть на себе всё пространство истосковавшейся, открытой ветру кожи) телу, прильнул к груди. Водолазка пахла дорогой химчисткой и катышками. На затылок легли грубоватые и нежные пальцы, и Олег, забывая линейность времени, по которой восход, как прости нам долги наши — якоже мы прощаем должникам нашим, предваряет пустыню дня, взглянул сквозь ресницы на запотевшее лобовое стекло: как расцветал по нему, словно по инею, огнедышащий цветок рассвета.