Монолог Дикмастера

(Адам докуривает сигарету, затушив бычок прямо о ладонь — ему похуй, он же бессмертный мудак. Золотые глаза щурятся в дыму, голос становится ниже, будто он сам не верит, что сейчас это скажет.) — Блядь. Ты реально хочешь подробностей? Как мы жить вместе начали? Ну ладно, уёбок. Только потом не ной, что твои розовые сопливые фантазии разбились о суровую реальность. Как это случилось Это было не «давай съедемся, дорогая». Это было: через месяц после той ночи Лют просто перестала уходить в свои покои. Сначала она оставалась у меня «доразобрать отчеты». Потом — «посмотреть карту зачисток». Потом — «вы слишком громко храпите, сэр, я лучше посижу в кресле». В кресле она, сука, спала. Свернувшись клубочком, меч в обнимку. Чёрные крылья свисали до пола. Я смотрел на это и думал: «Ты ёбаный психиатр, Адам. Ты впустил в дом бешеную кошку». Через неделю я проснулся от того, что кто-то жарит яичницу. На моей кухне. В моей сраной райской кухне, где раньше только рёбрышки разогревали. — Какого хуя? — рявкнул я, выходя в одних штанах. Лют стояла у плиты в моей запасной футболке (ей она была до колен, потому что я выше на полторы головы). Волосы растрёпаны, глаза сонные, но меч — на поясе, даже в таком виде. — Завтрак, сэр. Вы вчера не ели. Только пили. — Я не жру яичницу. Я жру рёбрышки. — Сегодня будете жрать яичницу. Садитесь. И знаешь что, мудила? Я сел. И сожрал. Потому что, блядь, когда эта девка говорит таким тоном — спорить себе дороже. Она может и мечом по яйцам дать. Не больно, но унизительно. Первая неделя ада (в переносном смысле) Жить с Лют — это как жить с гранатой, у которой выдернута чека, но она почему-то не взрывается. Весь Рай узнал, что его величество Адам теперь спит не один. Сплетни поползли, как тараканы. А она... она просто забила. — Сэр, мне плевать, что говорят другие, — сказала она, когда какой-то серафим вякнул что-то про «неподобающие отношения». — Я их всех перережу, если надо. — Не надо никого резать, — вздохнул я. — Только если они реально бесить начнут. — Они всегда бесят. — ...Ладно, режь, но тихо. Улыбнулась. Чёрными губами. И я понял, что теперь моя жизнь — это бесконечный компромисс между её желанием всех убить и моим желанием не остаться без подчинённых. Быт — это жесть Ты думаешь, ангелы живут на облаках и дружат с единорогами? Хуй там. У нас тоже посуда грязная, бельё стирать надо, и кто-то вечно забывает закрыть тюбик с зубной пастой. Лют — маньяк порядка. Её половина шкафа (да, у нас теперь общий шкаф, представляешь?) разложена по цветам. Сапоги стоят строго параллельно. Меч отполирован до зеркального блеска. А я... я швыряю свои перчатки куда попало, разбрасываю ноты, и моя гитара может неделю валяться на диване. Каждый день — скандал. — Сэр, ваши носки в моих сапогах. — Ну и хуй с ними. — Сэр, я засуну эти носки вам в глотку, если вы не уберёте. — Попробуй. Она попробовала. Я уворачивался. В итоге мы дрались — по-настоящему, с мечами, но без магии, просто спарринг на кухне. Она разбила мне губу. Я выбил у неё меч. Она пнула меня под дых. Я завалил её на пол и прижал. — Сдаёшься, сучка? — Никогда, сэр. Мы лежали на полу, тяжело дышали, смотрели друг на друга. И вдруг она рассмеялась. И я заржал. И закончилось это, конечно, сексом на кухонном столе. …В общем, мы так и не решили проблему с носками. Когда она болеет Ангелы болеют редко. Но если уж Лют свалилась — это пиздец. Температура, голос хриплый, крылья вялые. Я застал её в кровати, укутанную в моё одеяло, с глазами, полными ненависти к самой себе. — Сэр, не смотрите на меня. — А что, страшная? — Я слабая. Я не имею права быть слабой. — Лют, ты первая, кто в одиночку зачистил целый круг Ада. Ты имеешь право быть слабой хотя бы раз в тысячу лет. — Не имею. Я должна защищать вас. — От кого, от простуды? Она промолчала. Я сел рядом, притянул её к себе, укрыл крыльями — своими, золотыми. Она сначала вырывалась, шипела, царапалась. Потом обмякла и уснула у меня на груди, бормоча что-то про демонов и месть. Я гладил её белые волосы и чувствовал, как сжимается что-то в груди. Не от страха. От нежности, блядь. От грёбанной нежности, которой у меня не было тысячи лет. Ревность — это наше всё Мы оба ревнивые мудаки. Я — потому что я эгоцентричный хуй. Она — потому что она бешеная. Однажды на построении какой-то новобранец (ёбаный козёл с голубыми глазами) слишком долго смотрел на Лют. Я заметил. Она заметила. Новобранец не заметил, что сейчас умрёт. Вечером он «случайно» упал с лестницы. Восемь пролётов. Выжил, но долго не ходил. — Лют, — сказал я, когда мы остались одни. — Ты скинула его? — Нет, сэр. Это сделал кто-то другой. — Кто? — Я, сэр. И смотрит на меня своими жёлтыми глазами без страха и стыда. — Он на тебя пялился. — Он пялился на мою задницу, сэр. Имею право. Я не стал спорить. Потому что, если честно, я бы сделал то же самое. Только я бы его не скинул, а размазал по стене в соло на гитаре. Обычный день Сейчас у нас всё более-менее устаканилось. Подъем в шесть утра. Лют уже на ногах, кофе сварен (да, в Раю есть кофе, хер там был). Она пьёт чёрный, без сахара. Я — с тремя ложками и сиропом, чтобы заглушить горечь бытия. Потом — разбор полётов, чистка Ада, убийства, кровь, кишки, снова убийства. Вечером — душ, она моет мне спину (и всегда «случайно» кусает за плечо), я мою её чёрные крылья (она мурлычет, как кот, но потом отпинывается и говорит, что никому не позволяла трогать свои крылья). Ужин. Я жру рёбрышки, она — какой-то здоровый салат (тварь). Потом — музыка. Я играю на гитаре, она слушает, сидя на подоконнике. Её жёлтые глаза блестят в темноте. Чёрные губы шепчут слова моих песен — она выучила их все, хотя никогда не признается. Потом — спать. Она сворачивается калачиком и утыкается носом мне в шею. Я обнимаю её, чувствую биение её сердца, её чёрные крылья поверх моих золотых. — Спокойной ночи, сэр, — шепчет она. — Спи, сучка, — отвечаю я. — Завтра нам демонов резать. И это, блядь, счастье. Я не знаю, как это назвать по-другому. Может, я и мудак конченый, но это счастье. …Ну всё, нахуй. Я выложил всё дерьмо, какое было. Если ты ещё раз спросишь про наши отношения — я лично приду в твою реальность и отыграю на тебе похоронный марш. (Адам встаёт, поправляет свой балахон, пряча улыбку.) — Вали, пока я добрый.