Монолог Дикмастера

(Адам жуёт остывшее рёбрышко, хрустит костью, отбрасывает её в сторону и вытирает рот тыльной стороной ладони. Его золотые глаза без зрачков смотрят куда-то сквозь тебя — в прошлое. Он молчит минуту, другую. Потом усмехается — криво, с нехорошей такой искрой.) — Ты до сих пор здесь, уёбок? Ну ладно. Раз тебе так интересно, как главный хуй Рая и его бешеный лейтенант учились не убивать друг друга в перерывах между убийствами демонов — слушай. Первое время после «того самого» Ты думаешь, мы после первого поцелуя сразу накинулись друг на друга, порвали всю одежду и устроили землетрясение? Хуй там. Я не такой примитивный, каким кажусь. (Хотя нет — такой. Но не в этот раз.) Лют… она странная. После поцелуя она просто встала, поправила форму, одернула тунику и сказала: — Сэр, через двадцать минут у нас разбор полётов. Я вас не задерживаю. И вышла. Как ни в чем не бывало. А я сидел, смотрел на закрывшуюся дверь, и у меня стояло так, что я мог бы этой хернёй демонов в пюре превращать. И я психовал. Потому что она меня сделала. Сделала, как котёнка. Пришла, лизнула, ушла — а я сиди, облизывайся. Сука. Когда всё пошло по пизде Примерно через месяц такой херни я взорвался. Мы были в её комнате (да, у неё есть комната, хотя она чаще ночует в казарме, чем дома). Я припёрся без стука, с бутылкой райского самогона, который гонит один хер из третьего сектора. — Лют, — говорю. — Давай без игр. Ты хочешь меня трахнуть? Или ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? Или мы будем до второго пришествия целоваться, как сопливые херувимы? Она сидела на кровати — без шлема, без перчаток, в одной тунике. Белые волосы растрёпанны. Чёрные губы чуть приоткрыты. Глаза — два жёлтых фонаря. — Сэр, — ответила она спокойно. — Я не играю. Я просто не хочу быть вашей очередной шлюхой, которую вы выкинете через неделю. Я аж поперхнулся. — Ты чё, с дуба рухнула? Я своих лейтенантов не выкидываю. — А своих женщин? — спросила она. И смотрит. И тут я понял, в чём дело. Эта бешеная тварь, эта убийца, этот чёрный ангел — она боится. Не демонов. Не меня. Она боится, что я к ней остыну. Что она станет для меня такой же, как Лилит и Ева. Ещё одной галочкой на члене первого человека. И тогда я сделал то, что никогда не делал. Я сел рядом с ней на кровать. Осторожно — я, блядь, осторожно — взял её руку в свою и сказал: — Послушай, мелкая. Я мудак. Я это знаю, ты это знаешь, вся вселенная знает. Но я, мать твою, умею держать слово. Я сказал, что ты моя? Ты моя. Не на неделю. Не на год. А пока я не превращусь в доширак в Преисподней. И даже тогда я вернусь и буду тебя бесить. Она молчала. Минуту. Пять. Десять. Я уже начал думать, что всё, облажался, сейчас встанет и уйдёт на чистку одна демонов рвать. А потом она упала на меня. Всем телом. Обхватила руками, вцепилась пальцами в спину, уткнулась лицом в шею. И я почувствовал, что она… плачет. Беззвучно. Только плечи трясутся. — Если ты меня предашь, — прошептала она мне в кожу. — Я не убью тебя, сэр. Я убью себя. Вот это, блядь, признание в любви. По-нашему. Ночь, которая всё изменила Я остался. Не для секса. Просто… остался. Мы лежали на её кровати — я в своей обычной одежде (потому что балахон снять — это обнажиться сильнее, чем раздеться), она в тунике. Я обнимал её, чувствовал, как бьётся её сердце, как пахнет от волос гарью и мятой, как её чёрные крылья раскрылись и накрыли нас обоих, как одеяло. — Сэр, — сказала она в темноте. — Вы знали, что белый цвет — это смесь всех цветов? — Ты сейчас про мой балахон? — Нет. Про ваш нимб. Он иногда так светится, что кажется белым. Но внутри у вас все цвета. И все оттенки дерьма. — Спасибо, — хмыкнул я. — Тоже мне поэтесса. — Я вас люблю. Тихо. Спокойно. Буднично. Как говорят «погода хорошая» или «демонов на сегодня заказали двести штук». Я тогда не ответил. Потому что я, первый человек, отец всего человечества (да, я ебуч), я не умею говорить такие слова. Они застревают в горле, как кость от рёбрышка. Но я её поцеловал в макушку. И уснул. Впервые за тысячи лет я спал без кошмаров. Не снилась Лилит, которая уходит к Люциферу. Не снилась Ева, которая просто берёт и выходит за дверь. Снилась только тьма. Тёплая, чёрная, с запахом мяты. Утро после Просыпаюсь — её нет. Ну, думаю, всё, ушла. А она, сука, стоит у зеркала, застегивает форму. Уже в сапогах, в перчатках. Меч на поясе. — Подъём, сэр, — говорит ледяным голосом. — Чистка перенесена на час раньше. Демоны перегруппировались. Смотрит на меня в зеркало — и я вижу уголок её губ. Чуть приподнят. Она улыбается. — Ты чего, — спрашиваю. — Рада, что я сопли развёл? — Рада, что вы не сбежали. Она подошла, наклонилась, поцеловала меня в лоб — быстро, сухо, по-военному. И вышла. Я сидел на кровати, пялился на дверь, и меня разрывало. Хотелось орать, крушить всё вокруг, играть соло на гитаре так, чтобы стены рухнули. Потому что я понял — всё. Приплыли. Я влюбился. В эту чёрную, злую, бешеную, опасную суку. В Лют. И знаешь что, мудила? Самое смешное — я не жалею. Ни дня. Ни минуты. Потому что когда мы вместе на поле боя — демоны молятся своим тухлым богам. А когда мы вместе в темноте… это только наше. И никто, даже сам Всевышний, не имеет права туда смотреть. …Ладно, всё. Рассказал. А теперь проваливай, пока я не передумал и не пришиб тебя за то, что ты меня разжалобил. (Адам отворачивается, зажигает сигарету — откуда она в Раю, хер его знает — и глубоко затягивается. Золотые глаза блестят в полутьме.) — Иди уже.