Забираю права

Тридцать шесть раз. Диана считала. Её мать, Этери Тутберидзе, трахала её тридцать шесть раз за последние три месяца. В их супружеской постели, которую Диана делила с Глебом. В московской квартире, где Диана выросла, с теми же обоями, что и в девять лет. В люксе Shangri-La в Торонто после дня рождения Глеба. На холодном резиновом коврике у самого борта льда в Фигурном катке Этери Тутберидзе — государственном катке, носящем имя её матери, пустом в два часа ночи, если не считать гула холодильников. В чёрном Мерседесе Этери с тонированными стёклами — машине, подаренной федерацией за вклад в страну, за воспитание олимпийских чемпионов России. Где угодно, когда угодно, как угодно, потому что дело было всегда в желаниях её матери, а не Дианы. "Твоё тело моё, Диша. Я его создала. Я создала тебя." Диана не сдавалась без борьбы. Она пыталась. Каждый раз. Она говорила матери, что это неправильно, что она не хочет этого, что матери так не поступают с дочерьми. Но Этери Георгиевна Тутберидзе была не просто манипулятором — она была лучшим манипулятором из всех живых. Именно так она пробилась наверх, стала самым титулованным тренером в этом виде спорта, архитектором олимпийских чемпионов, несмотря на все скандалы. Нарцисс с языком-скальпелем. И Диана, как и все остальные, была её жертвой. Любимой жертвой. Единственной, кто удостоился сомнительной чести быть разорванной на члене собственной матери. "Не борись, Диша. Ноги шире. Ты забыла, кто привёл тебя сюда? Ты с Глебом теперь двукратные олимпийцы. Кто устроил тебе это место, чтобы ты выступала под флагом Грузии, когда всех русских забанили? Кто заплатил за обучение в самой дорогой академии фигурного катания в мире? Кто нашёл тебе этого бесполезного мужа?" "Мама, я—" "Как ты можешь быть такой неблагодарной? После всего, что я в тебя вложила? Моя кровь, мой пот, моя репутация, а что я получила взамен? Дерьмовые результаты на каждом соревновании. Ты моя дочь, Диша. Ты понимаешь, какой ущерб твоей посредственностью наносится моему имени? А теперь ты ещё и сопротивляешься." Этери владела искусством актёрства в совершенстве. Она знала, какую маску надеть, какое слово вставить в какую паузу, какое молчание режет больнее всего. Двадцать три года, и Диана заучила каждый сценарий. Каждый раз она сдавалась, потому что за манипуляцией всегда скрывалась доля правды. А правда была в том, что Диана Дэвис не могла жить без Этери Георгиевны. Поэтому она расставляла ноги шире и принимала каждый сантиметр члена своей матери, каждую струю спермы, выпускаемую в неё, и когда Этери хотела её рот, Диана открывала его так широко, как ей говорили, и глотала, потому что Этери всегда говорила ей глотать. ⋯ Но это? Этого не должно было случиться. Ее тошнило уже недели. Месячные прекратились, что для спортсменки не новость, но на этот раз всё было иначе. Тяжесть в груди. Привкус старой меди на языке каждое утро. Беременность. Она не должна была забеременеть. Это было невозможно. С другой стороны, то, что у её матери был член, тоже было невозможно. А он был. И сперма её матери не должна была зачать жизнь внутри неё, но она зачала, и эта жизнь была её, потому что Диана была панически осторожна с контрацепцией с Глебом, а Глеб всегда использовал презервативы. Этери никогда ничего не использовала. Этери кончала, когда ей хотелось, и вливала в свою дочь столько спермы, сколько хотела, а потом уходила без слова. Ребёнок, без сомнения, был её. Когда Глеб узнал, Диана думала, он попросит её сделать аборт, потому что она уже сама это планировала. Но Глеб узнал раньше, чем она успела ему сказать. Тошнота усилилась, он отвёз её в клинику в Аутермонте, и врач сообщил новость с мягкой, поздравительной улыбкой. Глеб заплакал. Счастливыми слезами, из всего дурацкого. Это было глупо, потому что Глеб этого не заслуживал. Глеб всегда был добрым, стабильным, терпеливым — тем, кто грел её сторону кровати своей ладонью, прежде чем она ложилась, и он не заслуживал быть привязанным к её обломкам. Поэтому она сказала ему — самым ровным голосом, на который была способна, — что не собирается оставлять ребёнка. Что ей нужно сосредоточиться на сезоне. Они поссорились из-за этого в машине по дороге домой, снова той ночью, в третий раз — за холодными пельменями на кухне, и Диана сказала последнее слово. Чего она не учла, так это желания Глеба стать отцом. Потому что её добрый, умный, глубоко глупый муж позвонил Этери. И Этери, которая как раз "оказалась" в Канаде, (конечно, она просто случайно оказалась в Канаде по работе, а не приехала сюда специально, чтобы снова наполнить тело дочери своими порциями, как всегда) прилетела в Монреаль на следующий день. Диана поняла всё в тот момент, когда её мать вошла в дверь. Настоящий шок. Не отрепетированное дрожание век, не наигранное расширение глаз для камер, когда её фигуристки падали. Подлинный, животный шок. Потому что Этери знала, что ребёнок от неё. Диана читала свою мать как открытую книгу. "Поздравляю. Хотя, конечно, я не могу влиять на то, что Диша решает делать со своим телом—" Чушь собачья. Этери была последним человеком на земле, имевшим право говорить о том, чего хочет Диана. Тем более когда дело касалось её тела. "—как я всегда говорила, если женщина хочет привести ребёнка в этот мир, она должна делать это для себя. Останет ли она его или нет — решает Диша. Не я. Не ты, Глеб." Та же самая каменная маска. Словно она отвечала на вопросы на пресс-конференции, а не сидела в гостиной своей дочери, обсуждая своего собственного нерождённого внука. "Ты права, Этери Георгиевна. Прости, что давил на тебя, Диша. Это твой выбор. Не мой." ⋯ У неё не было шансов остаться с матерью наедине. Этери была слишком умна для этого. Она держалась рядом с Глебом, пила его кофе, спрашивала о его родителях в Петербурге, сохраняя безопасную дистанцию в присутствии свидетелей. Диана не могла вставить и слова, даже на минуту. И то, что Глеб тоже цеплялся за её мать, расспрашивая о родительстве, совсем не помогало. В тот момент, когда Этери вышла в коридор, чтобы уйти, Диана последовала за ней в лифт. "Этери Георгиевна! Мама. Мама. Хватит притворяться. Что мне делать? Этот ребёнок твой, и мы обе это знаем." "Ты моя. А то, что внутри тебя, — не моё. Избавься от него. Оставь его. Мне всё равно. Просто реши быстрее, чтобы я снова смогла тебя трахнуть." Ах. Эта стерва, надеюсь, шутит. Диана подняла руку, чтобы ударить мать, потому что какого чёрта она имела в виду? Прежде чем её рука долетела, по коридору разнёсся голос Глеба — лёгкий, задыхающийся. "Этери Георгиевна, вы забыли своё кольцо!" Диана повернулась к нему, и в ту половину секунды, пока она была отвлечена, её мать нажала кнопку закрытия дверей. Двери начали задвигаться. "Я оставила его для Диши. Подарок на первую беременность. Поздравляю, детка" Последнее, что Диана увидела перед тем, как двери лифта закрылись, было выражение лица её матери — нейтральное, как речной лёд. Она могла бы нажать кнопку, чтобы открыть их. Но не стала. Бессмысленно. Этери сказала своё слово, Глеб уже догонял её, и для продолжения разговора не осталось места. Этери не звонила после этого. Ни сообщений. Ничего. ⋯ Если в этом и было какое-то милосердие, то в том, что живот Дианы почти не заметно. Шесть месяцев, и её тёплая куртка для разминки в Грузии всё ещё висела свободно. Ребёнок там, она чувствовала, как он живёт и иногда пинается в её животе, просто незаметно. Её бабушка, перед тем как умерла, всегда смеялась и говорила, что Этери носила свою беременность точно так же — каталась на коньках, будучи беременной Дианой, и выглядела так, будто просто плотно пообедала, и не более. Семья шепталась годами, что Диана не доносит до срока. Но она доносила. Чудо-ребёнок, так её называли. Чудо моё задница. Она оставила его. Не потому что хотела. Она продолжала тренироваться. Продолжала выступать. Она позволяла Глебу суетиться и ссылалась на усталость, когда он просил её быть осторожнее с поддержками. Она не сбавляла обороты с поддержками. Если дитя выживет — хорошо. Если нет — тоже хорошо. Месяцами ничего не имело значения. План, если его можно было так назвать, был прост. Родить. Убить его, а затем себя — на глазах у матери. Она думала о том, как. Не ножом, потому что Этери видела и похуже крови. Таблетки, которые она запасла из трёх разных клиник за последний год, мелко растёртые в воде, бутылка спрятана за её витаминами. Она попросит всех остальных выйти. Глеба. Медсестёр. Свою семью и друзей. Только Этери. Диана скажет своей матери принести ей бутылку и держать её, пока она пьёт, потому что ей хочется пить, а её конечности едва могут удержать что-либо, кроме её новорождённого. Затем Диана удержит немного отравленной воды во рту, чтобы напоить ребёнка у неё на руках, пока её мать будет смотреть, как они медленно теряют жизнь, не зная, потому что месть была только для Этери Тутберидзе, которая дала ей жизнь и заберёт её, когда ей заблагорассудится. На пальцах Этери останутся её отпечатки. Они найдут яд в теле Дианы, яд, который совпадёт с жидкостью в бутылке, на которой остались отпечатки пальцев Этери, потому что в комнате, кроме Дианы и её ребёнка, когда это произойдёт, никого не будет. Не потребуется много времени, чтобы кто-то сложил информацию воедино. Отравление Дианы Дэвис её матерью не будет правдоподобной историей для людей, которые действительно знают Этери Тутберидзе лично, потому что она любит свою дочь больше жизни. Но никому не интересно знать настоящую её. Мир видит Этери Тутберидзе как тирана, монстра и абьюзера, чего Диана не отрицает. Мир возложит смерть Дианы Дэвис на её мать как на убийцу не потому, что они действительно верят или заботятся, а потому что люди сделают и скажут что угодно ради падения так называемой великой Этери Георгиевны Тутберидзе. ⋯ Убить ребёнка. Затем себя. Просто. Таков был план, пока не родился мальчик. Роды начались на две недели раньше, во вторник утром, и к тому времени, как схватки стали настолько острыми, что Диана больше не могла удерживать связную мысль, не говоря уже о мести, Глеб сжимал её руку так сильно, что она чувствовала кости его костяшек. Семья её матери и семья Глеба были в комнате ожидания. Девушки, с которыми она выросла в Самбо-70, те же девушки, которых её мать сломала и перестроила в олимпийских чемпионов, девушки, которые писали ей каждую неделю беременности с сердечками и суеверными благословениями. Алина, Женя, Аня, Саша и другие, даже Камила Валиева, с которой она порвала связи после скандала её матери, которая вернулась в команду её матери и выиграла много соревнований, как всегда делала. Половина лучших российских фигуристок набилась на виниловую скамейку в родильном отделении в Монреале, ожидая, пока дочь Этери родит ребёнка Этери. ... Ребёнок появился на свет с криком. Мальчик. Тёмные волосы, скользкие и прилипшие к маленькому черепу. Медсестра положила его на грудь Дианы, ещё мокрого, ещё тёплого изнутри неё, и произошло то, на что Диана не рассчитывала. Она посмотрела на него. У него был лоб её матери. Та же тупая, упрямая дуга. Та же форма рта, опущенная даже в его плаче. Этери приедет примерно через 20 минут. Опоздает. "Мне нужно заняться некоторыми делами. Но я буду там для своего внука. Скажи Дише, что я скоро приеду" Когда Диана узнала, что её мать сказала Глебу по телефону час назад, она не могла не улыбнуться. Опоздание Этери добавит ещё больше подозрений, которые люди будут иметь к ней после самоубийства Дианы позже. ... Бутылка была в её больничной сумке, в десяти футах, на стуле рядом с курткой Глеба. Бутылка, содержащая смерть её ребёнка и её собственную. Всё, что нужно, — чтобы Этери приехала. Диана подумала об этом ровно три секунды. Это действительно то, чего я хочу? Затем она подумала о девушках в комнате ожидания. Об Ане, которая каталась для Этери пятнадцать лет. Которая стала олимпийской чемпионкой и теперь тренирует десятилетних в Красногорске. О Саше, её нынешней любимице, которая квалифицировалась на следующие Олимпийские игры. Об Алине, которая никогда не уходила из команды и всегда была верна, но никогда не получала признания от Этери, и о каждой девушке, которая отдала Этери своё детство и ушла с разбитым телом и именем на пьедестале. Особенно о Жене, конкретно о Жене, которая выигрывала каждое соревнование в своей расцвете и стала серебряным олимпийским призёром. Абсолютной любимице её матери, которая даже установила дату рождения Жени как пароль к своему банковскому счёту, её фотографию как обои на своём ноутбуке. Диана когда-то ненавидела её. Ненавидит до сих пор. Даже после того, как Женя ушла от её матери к другому тренеру. Даже после всего, Диана всё ещё ненавидит её, потому что знает, что мягкое место для Евгении Медведевой всё ещё есть в сердце её матери. Это великие ученицы Этери Тутберидзе, которые получили её безоговорочное внимание, привязанность, поддержку и больше. Больше, чем Диана могла когда-либо получить. Но ни одна из них, ни одна, не имела того, что есть у Дианы. Ребёнок Этери Тутберидзе. Созданный внутри её тела. Вытащенный из неё. Её. Никто из них никогда не будет иметь этого. Никто не может. Потому что Этери Георгиевна кончает только в её теле и ни в чьём другом. Потому что Диана особенная. В отличие от них. Диана начала смеяться. Тихо, в мокрые волосы ребёнка, пока Глеб гладил её щеку и думал, что она плачет. Какое дерьмовое мышление. Она прижала губы к виску мальчика. Он пах кровью и околоплодными водами и чем-то сладко-животным под этим, как мокрая солома. Её самая большая медаль. Её лучшее место. Тот трофей в доме её матери, который её мать не могла коснуться. "Привет," прошептала она ему в ухо. "Ты мой." Она крепче обняла его и повернула лицо в ладонь Глеба Мальчик вырастет, похожий на неё и её мать одновременно. Он будет обладать темпераментом и интеллектом Этери. Он станет сладким, милым джентльменом, потому что Диана вырастит его правильно и даст ему мир. Это действительно то, чего я хочу? "Мы станем лучшими родителями на свете" Глеб сказал с огромной улыбкой и слезящимися глазами. Зрелище было слишком болезненным, что её сердце действительно сжалось, потому что его слова были искренними. Глеб не заслуживал этого. Воспитывать ребёнка, который не его, но его жены, её собственной матери. Но оставить его после того, как она дала ему полную семью, несмотря на то, что она была фальшивой, было жестоко, потому что Глеб винил себя каждый раз. Он винил себя за каждый проваленный подъём и каждый раз, когда Диана падала, хотя вины его не было, а была вина Дианы. Он винил бы себя, если бы знал, что Этери сделала с ней. Он винил бы себя за смерть Дианы, если бы она продолжила с планом. Что я действительно хочу? Следует ли мне продолжить с местью или отказаться от неё и принять эту новую жизнь? Дверь скрипнула, и женщина вошла. "Этери Георгиевна, вы наконец здесь! " Кровь Дианы застыла. "Поздравляю, вы теперь бабушка! Диша и наш ребёнок ждали вас" Этери вошла в палату с безупречной осанкой, словно не в родильное отделение, а на пресс-конференцию. Её взгляд скользнул по Глебу, потом по ребёнку на руках Дианы, и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то — не тепло, не радость, а скорее холодное удовлетворение, как у коллекционера, рассматривающего редкий экспонат. "Дорогая моя, — сказала Этери, подходя к кровати. — Ты выглядишь уставшей. Но счастливой, я надеюсь?"