Забираю права

Диана спала на левом боку, уже переодевшись в ночную сорочку, колени слегка подтянуты, одна рука сложена под подушкой, которую она привезла из дома. Из настоящего дома в Москве. Глеб храпит. Сегодня, наверное, самый лучший сон, какой у него был за вечность. Потому что какой бы внимательный и чуткий он ни был, ни он, ни Диана не слышат, как открывается дверь. Что разбудило Диану, было тепло. Не температурное тепло, потому что такое было бы можно проигнорировать, вплести в сон, через который она дрейфовала. Это другое. Это влажное тепло, концентрированное и целенаправленное, прижавшееся к тонкому хлопку её трусов в складке, где сходятся бёдра, и бёдра Дианы непроизвольно дёрнулись прежде, чем мозг попытался разобрать, что происходит. Что за… Её глаза открылись в ничто. Абсолютная темнота. Пальцы вцепились в простыню под собой, и она втянула воздух сквозь зубы, потому что тепло сместилось, теперь было прямо на коже, хлопок отодвинут пальцами, которых она не видела, и рот, мягкий, неспешный, точно знающий, куда направляется, сомкнулся на её клиторе с нежным посасыванием, которое послало белую раскалённую нить ощущения прямо через её живот в грудину. — Глеб… — начала она, голос треснул от сна, и её рука слепо опустилась вниз, коснулась волос. Кудри. Заметные кудри. Не Глеб. Но знакомые. Очень знакомые, потому что это те самые кудри, к которым она прикасалась с младенчества. Всё тело Дианы напряглось. Каждая мышца замкнула одновременно, полная системная заморозка. Её рука осталась в волосах. Она не могла её отнять. Не могла ничего, потому что рот не остановился. Наоборот, подстроился под её внезапное напряжение, язык широко уплощился и потянул вверх медленным, твёрдым движением, от которого бёдра Дианы задрожали, несмотря на каждый кричащий сигнал из мозга, велящий им сомкнуться. Этого не происходит. Я ещё сплю. Это сон. Сон. Сон. Но она чувствовала духи матери, теперь они были по всей спальне. И не было сомнений, что это пальцы её матери теперь обвивают её левое бедро, удерживая, большой палец давит в ямку у тазовой кости с той самой знакомостью, от которой живот Дианы дёрнулся одновременно тошнотой и возбуждением, два чувства столкнулись, как прилив и отлив. — Мама, — прошептала Диана. Слово вышло сломанное, детское слово в разрушенном женском голосе. — Мама, что ты делаешь? Ни ответа. Конечно, ни ответа, потому что даже если бы Этери и сказала что-то, Диана бы не услышала ясно, не с её ухудшающимся слухом, не с пульсом, который наполнял её череп, словно кто-то сунул её голову под воду. У неё было только ощущение. Язык теперь кружил, плотнее, точнее, очерчивая капюшон клитора кончиком и снова прижимаясь плоско, чередуя узоры, которые ощущались как отработанные, как у кого-то, кто точно знал, какая ткань на какое давление откликается и с каким интервалом. Этери тренировала с той же механической интуицией. Могла посмотреть на угол лезвия фигуриста и за один оборот понять, что надо менять, могла чувствовать физику чужого тела, как будто она передавалась через лёд в её собственные ноги. Она ведёт меня через это, как тренер, подумала Диана дико, и из её горла вырвалось рыдание, которое на полпути превратилось в стон, потому что язык Этери опустился ниже, ненадолго вошёл в неё, влажный и заострённый, прежде чем снова потянуться вверх, и бёдра Дианы дёрнулись вперёд, в лицо матери, совершенно без разрешения какой-либо сознательной её части. Меня сейчас стошнит. Я сейчас кончу. Меня стошнит и я кончу одновременно, и я никогда от этого не оправлюсь. Почему и откуда она знает, как это делается? Её правая рука инстинктивно нашла руку Глеба и сжала так, что заболели костяшки. Почему он не реагирует? Глеб чутко спит. Одно движение, и он бы проснулся. А он всё ещё спит, всё ещё храпит. И даже если бы проснулся, как ей это объяснить? Её левая рука всё ещё была запутана в кудрях Этери, и она с обрушивающимся ужасом поняла, что давит вниз, притягивает мать ближе, тело работало в контуре, совершенно отдельном от её разума. Удовольствие нарастало в тазу, как что-то архитектурное, и она чувствовала, как становится мокрее, теперь могла слышать это, непристойные жидкие звуки рта Этери, работающего по ней, и от этого звука лицо Дианы горело так, что, казалось, кожа сейчас покроется волдырями. — Прекрати, — задохнулась она. Но бёдра раскрылись шире. Свободная рука Этери скользнула вверх по животу Дианы, толкая ночную сорочку вверх за рёбра, и её ладонь легла плоско на грудину Дианы, между грудей, надавив твёрдым, ровным весом. Так, как успокаивают паникующее животное. Так, как удерживают грудь фигуристки на отработке поддержки и говорят дыши, дыши, я тебя держу. Диана чувствовала сердцебиение Этери через эту ладонь, или, может, своё, отражённое обратно. Ровное, неторопливое, полностью не соответствующее опустошительному темпу её языка. Она даже не запыхалась. Пульс ровный. Мама даже не… Оргазм наступил мгновенно. Только что Диана тонула в темноте комнаты, пытаясь сложить слова в пожалуйста, перестань или пожалуйста, не останавливайся или что ты со мной делаешь или я не могу, а в следующий момент её позвоночник так резко выгнулся над матрасом, что каркас застонал под ней, и она кончила — с материнским ртом, плотно прижатым к её клитору, и материнской ладонью, плашмя лежащей на её сердце, и со звуком, рвущимся из её груди, который не был ни стоном, ни криком, но чем-то между, гортанным и истерзанным — "ааах-аахннн-ххн-" — всё её тело сотрясалось волнами, начинавшимися от центра и расходившимися к пальцам, пальцы ног скрутились так сильно, что свело судорогой, мышцы бёдер сомкнулись вокруг головы Этери в тиски, которые она не смогла бы разжать, даже если бы захотела. Это длилось дольше любого оргазма, который у неё когда-либо был. Достаточно долго, чтобы посреди него она замолкла, открыв рот, без воздуха, с глазами, видящими белые помехи в кромешной темноте комнаты, и когда отголоски наконец сошли до дрожи, она рухнула обратно на матрас с вздымающейся грудью, со слезами, бегущими вбок в волосы, и рукой, всё ещё сжимающей кудри Этери, как трос со спасательного плота. Это сон. Это сон. Пусть это будет сон. Этери отстранилась. Диана сразу почувствовала потерю тепла — прохладный воздух ударил по влажной, перенасыщенной коже — и она дёрнулась, шипя, бёдра рефлекторно сомкнулись. Матрас сдвинулся. Вес перераспределился. Этери поднималась вдоль её тела, и Диана могла её чувствовать. Костлявая острота материнских плеч, давление маленькой груди через тонкую ткань на её рёбра, и затем лицо Этери оказалось над ней, нависая, и Диана почувствовала запах самой себя на материнских губах, и это было настолько глубоко неправильно, что её желудок свело сухим спазмом, который она едва подавила. Этери поцеловала её. Сначала с закрытым ртом, почти целомудренно. Сухие тёплые губы прижались к губам Дианы — раз, два — так же, как она целовала Дианин лоб в детстве перед соревнованиями, а потом — открыто, медленно, её язык скользнул мимо губ Дианы, неся резкий, солоноватый вкус собственной киски Дианы, и Диана услышала, как сама заскулила в материнский рот, маленьким сломанным звуком — мммх — и её руки поднялись к плечам Этери, чтобы оттолкнуть её, но вместо этого просто остались там, дрожа. Я должна оттолкнуть её. Я должна закричать. Я должна растрясти Глеба. Я должна — Почему я так сильно кончила? Этери прервала поцелуй. Отстранилась. В темноте Диана не могла разглядеть её выражение лица. Только смутный её силуэт, бледный ореол кудрей, ловящий какой-то невозможный окружающий свет откуда-то, острая линия челюсти. Большой палец Этери провёл по скуле Дианы, смахивая слезу, и она наклонилась к левому уху Дианы — к её худшему уху, тому, что почти ничего не улавливало — и что-то прошептала. Диана уловила два слова. Может быть, три. Почувствовала их больше, чем услышала. Форма губ Этери у раковины уха, тёплое дыхание. Это только начало. Её мать теперь стояла перед кроватью, и почему-то облака снаружи разошлись, и лунный свет хлынул в комнату, осветив её именно в этот момент, и Диана теперь могла ясно видеть свою мать. Она заметила, как мать одета. По-деловому. Уже не в ночной рубашке. Это не Мама. Это Этери Тутберидзе, печально известный российский тренер, выпустивший множество олимпийских чемпионов. Это было то, что расширенные зрачки Дианы зарегистрировали первым, сквозь дымку посторгазменных помех и влажный стыд, всё ещё пульсирующий между её бёдрами. Чёрные шерстяные брюки, кремовая шёлковая блузка, заправленная в пояс, верхние три пуговицы застёгнуты. Кашемировое пальто верблюжьего цвета, сложенное в изножье кровати, и серебряный крестик в ямочке у горла. Всё аккуратно и идеально, как и всегда. Единственным, что было не на своём месте, был её член. Он висел из расстёгнутой ширинки её брюк длинной тяжёлой дугой, выступая из расступившейся чёрной шерсти. Толстый у основания, достаточно толстый, чтобы желудок Дианы перевернулся от визуальной математики этого. Лишь слегка сужающийся к раздавшейся, тёмной головке, которая уже плакала прозрачным из щёлки. Вены пробегали по всей длине ствола рельефными, картированными линиями, одна толстая на нижней стороне набухала, по мере того как он наполнялся ещё, кожа на оттенок темнее остального тела Этери. Достаточно длинный, чтобы головка покачивалась у её пупка, когда она выпрямилась. Диана издала звук. Не слово. Маленькое мокрое ухн, умершее у неё в горле. Мама. Мама, что — Рука Этери сомкнулась у основания собственного члена и сделала один медленный, оценивающий ход. Её выражение лица не изменилось. Тот же привычный безразличный фасад. Как будто это её не касалось. Глеб издал тихий сонный звук слева от Дианы. Низкое ммф в подушку и перевернулся на полдюйма к стене. Одеяло сдвинулось. Он не проснулся. Этери даже не взглянула на него. Она двинулась. Два пальца зацепили резинку трусов Дианы и порвали их. Этери вытащила разорванный хлопок из-под бёдер дочери и скомкала его в кулаке тем же движением, каким комкала бы использованную салфетку у себя на столе. Положила на тумбочку. Разгладила один раз большим пальцем. Подол ночной рубашки Дианы пополз вверх под плоской ладонью Этери. Вверх по бёдрам. По мягкой выпуклости живота. Сбился у рёбер влажным белым венком. Этери не подняла его выше. Она не раздела Диану. Она даже не разделась сама. Она просто забралась на матрас на колени, полностью одетая, кроме члена, торчащего из её расстёгнутой ширинки, и прижала его головку к скользкому, набухшему входу Дианы. Дыхание Дианы остановилось. Нет. Нет, Мама, что ты делаешь? Зачем ты — — Посмотри на меня. — Диана покачала головой, зажмурив глаза, слёзы уже прокладывали дорожки к ушам. — Диана. — Резче. Тренерский голос. Тот, что снимал слои с олимпийских чемпионок в международных трансляциях. — Посмотри на меня. Диана открыла глаза. Лицо Этери нависло в восемнадцати дюймах над её собственным. Собранное. Абсолютно собранное. Единственное, что выдавало её — её зрачки, оба зрачка, расширенные так широко, что карие радужки превратились в тонкое кольцо, и мышца вдоль её челюсти, дёрнувшаяся раз, второй. Её грудь поднималась и опускалась размеренными, осознанными интервалами, так, как Диана тысячу раз видела, как она дышит у борта. Шесть счётов вдох. Шесть счётов выдох. Контролируй воздух, Диана, твой воздух — твоя музыка. — Вот, — сказала Этери мягко. — Вот ты. Не прячься от меня. Её рука взлетела, чтобы оттолкнуть Этери в грудь, но Этери поймала её запястье в воздухе со скучающей точностью и прижала к матрасу рядом с бедром Дианы, не разрывая зрительный контакт. Хватка не была жестокой. Просто хватка тренера, удерживающего ученицу в растяжке. — Мама, пожалуйста... я не понимаю... что ты делаешь? Зачем? — Тссс, малышка. Я делаю то, чего ты всегда от меня хотела, — сказала Этери низко. Она толкнулась внутрь. — Люблю тебя. Первый дюйм раскрыл Диану медленным, жестоким растяжением, от которого её спина выгнулась с матраса в едином непроизвольном спазме — хх-ХХК — её свободная рука взлетела ко рту, зубы впились в мякоть ладони достаточно сильно, чтобы оставить полумесяцы. Член Этери был толстым, толстым, толще, чем у Глеба, толще, чем что-либо, когда-либо бывшее внутри неё, и даже скользкий от слюны Этери и её собственного предыдущего оргазма — Диана чувствовала каждый рельеф каждой вены, тянущийся по её внутренним стенкам, пока Этери погружалась. — Боже мой, — выдохнула Этери, и это была единственная трещина, которую она себе позволила. Её руки опустились по обеим сторонам рёбер Дианы. — Вот. Вот так. Весь я в тебе, Дианочка. Ты приняла меня всего. Диана всхлипнула. — Это слишком... пожалуйста, это... — Это не слишком. Твоё тело знает. Посмотри, какая ты мокрая. — Голос Этери был бархатом, мёдом, тем голосом, которым она читала Диане сказки на ночь, когда Диане было четыре. — Твоё тело ждало. Твоё тело знало, для чего моё, ещё до того, как у тебя были слова для этого. Это неправда. Это неправда. Это не — — Ммнггх... мама... мама, п-пожалуйста... Шёпот Дианы выходил истерзанным, густым от слизи. Слёзы уже текли, горячие и непрерывные. Её бёдра дрожали, раскрытые на бёдрах Этери, обтянутых шерстью — грубый скрежет брюк по мягкой внутренней стороне её бёдер, прохладное касание серебряной пряжки ремня к её животу, сюрреалистическое приличие того, что её разрывает женщина в деловом костюме, пока её муж спит в десяти дюймах слева. Руки Дианы взлетели — но не чтобы оттолкнуть Этери, её тело перестало позволять ей это — а к собственному лицу, закрывая глаза, рот, пытаясь заглушить звуки, выходящие из неё. Крошечные сломанные хныканья. Ммх. Мм-нх. Ах. Она уже снова приближалась, её бёдра дрожали вокруг бёдер Этери, её киска трепетала теми тугими непроизвольными сокращениями, о которых она никогда не могла солгать. — Не надо. — Этери поймала запястья Дианы. Прижала их к подушке над головой. Одной рукой. Оба запястья зажаты под тремя кольцами и устойчивой хваткой, и Диана издала задушенный звук, потому что чувствовала, насколько сильна её мать до сих пор — пятьдесят два года, и её рука вообще не дрожала. — Не закрывай лицо. Я хочу видеть его. Я так долго ждала, чтобы увидеть его. — Мама, я не могу. Я не хочу... пожалуйста... — Ты хочешь. — Свободная рука Этери опустилась к челюсти Дианы. Её большой палец прижался к мокрой нижней губе Дианы, оттянул её, скользнул ненадолго ей в рот и отступил, провёл по столбу её горла, вниз между грудей и лёг плашмя на сердце. — Чувствуешь? Этот быстрый барабанчик? Это желание, котёнок. Твой ум медленный. Твоё тело уже ответило. — Мама, пожалуйста, я не хочу этого... это ненормально. Этери не ответила. Этери погрузилась до конца. Её бёдра прижались плотно к задней стороне бёдер Дианы, её яички — тяжёлые, опустившиеся, тёплые у изгиба попы Дианы — и остановилась. Она выдохнула через нос. Один долгий, контролируемый выдох. Тик на её челюсти дёрнулся один раз. Её свободная рука разгладила бедро Дианы одним собственническим движением, как разглаживают складку на соревновательном костюме. Затем она отстранилась, почти полностью, и вбила его обратно. Каркас кровати один раз стукнул о стену — тннк — и Диана зажала обеими руками собственный рот, прикусив основания ладоней, мокрое хннггх, которое она издала, вибрировало о её пальцы. Её пятки врезались в матрас по обеим сторонам коленей Этери. Её глаза закатились. Член Этери бил куда-то глубоко, туда, где Диану никогда не касались, и ритм, который задала Этери, не был ритмом любовницы. Это был метроном. Сначала медленно. Размеренно. Каждый толчок вытягивался почти полностью и затем входил до корня той же контролируемой механической силой, с которой поршень работает в прессе. Шп... шп... шп... шп... Звук бёдер Этери, встречающихся с мокрыми бёдрами Дианы, был почти скромным под одеялом. Влага была непристойной. Диана слышала её сквозь кости, мокрое всасывание и отпускание её собственной киски вокруг материнского члена — шлк, шлк, шлк — и маленькие непроизвольные сбои её собственного дыхания, пойманные между зажатыми пальцами. Лицо Этери не менялось. Это было самым худшим. Это было то, что Диана будет прокручивать неделями. Светлые кудри Этери мягко покачивались с каждым толчком. Лишь слабейшее покачивание, и её рот оставался мягким, почти приоткрытым, почти безмятежным. Её глаза были прикованы к лицу Дианы с тем терпеливым аналитическим вниманием, которое она уделяла замедленному повтору. Её кремовая шёлковая блузка не помялась. Серебряный крестик не качался. Одна капля пота формировалась у её левого виска, медленно стекая по боку лица, и эта одна капля была единственным свидетельством того, что с ней вообще что-то происходило. Она не... она даже не... Мозг Дианы отказался от предложения. Где-то на восьмом толчке что-то в Этери сдвинулось. Это было мало. Сжатие в уголках глаз. Раздутые ноздри. Её хватка на запястье Дианы переместилась на бедро Дианы и впилась достаточно сильно, чтобы к утру посинеть. Её ритм сломался. Не в хаос, ещё нет — в ускорение. Метроном набирающий скорость. Каждый толчок жёстче предыдущего, её член тянулся глубже, мокрый гребень той одной толстой вены на нижней стороне тёрся прямо о переднюю стенку Дианы при каждом выходе. — Ммфф... ммфф... мама... ннг... Заглушенные всхлипы Дианы теперь вырывались из её зажатых рук. Мир сводился к давлению, вибрации и её собственному внутреннему хныканью. Рука Этери покинула её бедро, нашла челюсть Дианы и повернула её лицо к стене, прочь от Глеба. Как будто чтобы пощадить его. Как будто это была вежливость. Глеб, который всё ещё мирно спал. Глеб, которого, как Диана только что поняла, опоили. — Хорошая девочка, — пробормотала она. — Моя хорошая девочка. Посмотри на себя. Такая мокрая для меня. Такая мокрая, что испортила Глебу простыни. Диана всхлипнула. Не говори его имени. Не говори его имени в этой постели, пока ты во мне. Не надо. — Он не знает, как дать тебе это, правда? — Не вопрос. Бёдра Этери продолжали двигаться в том идеальном темпе, и её рука скользнула с груди Дианы на щёку, обхватив её, большой палец смахивал слёзы, пока она их создавала. — Я смотрела твои соревнования. Олимпиаду, Чемпионаты мира. То, как он держит тебя в вращательной поддержке. Он не знает твоего тела, котёнок. Он его выучил. Я его создала. — Пожалуйста, перестань говорить... — Я создала каждую кость в этом теле. Я выпрямила тебе позвоночник. Я сделала тебе своды стоп. Я сделала тебе слух — да, да, и это тоже, я и это забираю, я всегда это забирала, я всё это сделала, и теперь я забираю обратно то, что моё. Потому что ты моя. Диана, тонущая, с почти распавшимся разумом, всхлипывающая через отголоски, которые не прекращались, каким-то образом обнаружила свои руки свободными и подняла их, не зная зачем, и убрала волосы матери с её лица. Обеими руками. Обхватила челюсть Этери. Посмотрела в эти расширенные зрачки и прошептала — сырое, разрушенное: — Ты никогда меня не любила. Что-то треснуло. Диана видела, как это произошло. Линия разлома, прошедшая по самообладанию матери, архитектура, рухнувшая разом. Рот Этери открылся. Её дыхание впервые вышло рваным. Её бёдра запнулись, затем вбились вперёд, жестокий жёсткий толчок, выбивший воздух из лёгких Дианы в задушенный крик. — Ты... — прохрипела Этери. — Ты думаешь... Её рука сомкнулась на горле Дианы. Не сдавливая. Обхватывая. Большой палец у пульса, пальцы обхватывали. И тогда она трахала Диану. По-настоящему трахала, никакого больше темпа, никакого больше самообладания, её бёдра захлёстывали в жестоком, животном ритме, который пригнал Диану вверх по матрасу, пока её голова не ударилась о изголовье и не осталась там. Кудри Этери упали на лицо Дианы. Её кремовая шёлковая блузка потемнела от пота между грудей. Её макияж не размазался, но размазалось лицо — мышцы расходились, челюсть обмякла, глаза мокрые и яростные и голодные, взгляд женщины, державшей дыхание двадцать три года и которой только что сказали, что поверхности не будет. — Ты думаешь, я тебя не люблю? — Каждое слово подчёркнуто толчком, входившим достаточно глубоко, чтобы оставить синяк. Диана издавала звук, который не был словом. Непрерывное, сломанное скуление. Боль и удовольствие сплелись так полно, что она не могла их разделить. Этери была слишком большой, слишком глубокой, угол был неправильный. Она не могла поднять руки. Не могла шевелить ногами. Мать прижала её к матрасу своими бёдрами, рукой на её горле, и членом, зарытым так глубоко, что Диана чувствовала его в животе. — Я перевела тебя в танцы... — Толчок. — Потому что смотрела, как Женя... — Толчок. — Теряет три сантиметра плотности костей до того, как ей исполнилось шестнадцать... — Толчок. — И я знала... — Толчок. — Что если оставлю тебя в одиночницах... — Толчок. — Я сломаю тебя так же, как сломала их... — Толчок. — И я могла сломать кого угодно, но не могла, не могла... Её голос треснул. Голос железной леди треснул в супружеской постели её дочери в Монреале, и Диана сквозь белые помехи, разрыв и оргазм, к которому она неслась, хочет того или нет, услышала это. — ...сломать тебя. Диана кончила с криком, у которого не было формы. Зрение почернело по краям, потом почернело целиком, и единственное, что удерживало её в сознании, была рука у горла, твёрдый член внутри неё и низкий, животный хрип матери — звук, абсолютно непохожий на её отточенный публичный голос. Этери не остановилась. Её бёдра рванулись вперёд резким, неконтролируемым толчком, который загнал головку члена туда, куда она заходить не должна была, и там был мокрый, горячий, рвущий укол, и Диана взвыла в собственную ладонь, высокое надломленное иии-ххх, что не звучало по-человечески. Кровь. Была кровь. Диана почувствовала, как она расцветает горячим между её бёдер, медленно расползаясь, смешиваясь со слизью. Она могла её учуять, и Этери могла её учуять тоже. В тот самый момент все её чувства обострились, и она стала чрезвычайно остро воспринимать окружающее, особенно мать. Ошибка, на самом деле, потому что Диана увидела тот момент, когда ноздри Этери раздулись и её бледные глаза стали чёрными, зрачки разлились во всю радужку, самообладание разлетелось разом, как уроненная чашка. — Девочка моя, — выдохнула Этери. — Мама тебя сейчас сломает, потому что только мама имеет на это право. И она начала трахать Диану так, как хотела трахать её с тех пор, как Диане было шестнадцать. Каркас кровати глухо стучал об стену ровными ударами — тук, тук, тук, тук — и Глеб простонал во сне, перевернулся на другой бок и натянул подушку на голову. Диана затолкала угол наволочки себе в рот и стиснула зубы. Член Этери поршнем входил в неё, скользкий теперь от крови, возбуждения и слюны, толстая венистая длина вколачивалась в неё снова и снова, и свободная рука Этери поднялась и легла плашмя на низ живота Дианы, ладонь распласталась ровно там, где Диана могла чувствовать, как член матери выпирает изнутри. — Вот, — прошептала Этери, почти удивлённо. — Вот ты где. Смотри, как идеально подходит. Твоё тело всё-таки сделано для мамы. Диана кончила снова. Её глаза закатились, в ушах звенело так сильно, что барабанная перепонка могла лопнуть. Каждая мышца свело, киска сжалась на члене Этери так сильно, что всё её тело приподнялось над матрасом, долгое беззвучное хххххххх вырвалось из её горла, пока она дрожала сквозь это, слёзы лились вбок в волосы, пальцы ног поджались так сильно, что левую икру свело судорогой. Она почувствовала, как хлынула вокруг материнского члена — горячо, скользко, мокро затопило простыню под ней — и оргазм не кончался. Он катился. Он катился и катился, и Этери продолжала её трахать сквозь него, эти длинные тонкие, но сильные руки удерживали её бёдра на месте, когда-то ровное, невозмутимое лицо наконец треснуло во что-то изголодавшееся. Этери кончила внутри неё с долгим содрогающимся выдохом и низким, выпотрошенным аааххх, который она приглушила в ключицу Дианы. Сперма была горячая. Горячая, почти обжигающая, пульсировала длинными тяжёлыми толчками, которые Диана чувствовала, как они её наполняют, один за другим — шесть, семь, восемь импульсов, больше, чем тело должно производить — пока она не почувствовала медленный непристойный перелив, вытекающий обратно вокруг ещё погружённого основания члена Этери, скапливающийся под ней на простыне. Этери удержалась там. По самую рукоять. Её лоб прижался к ключице Дианы на счёт три. Крестик на её шее был тёплым на грудине Дианы. Потом она вышла. Медленно. Осторожно. Мокрый шлррк выходящего члена был самым громким звуком в комнате. Диана лежала раскрытая, влажно ловя воздух в подушку, её бёдра дрожали врозь, кровь и сперма размазались по внутренней стороне её бёдер длинной медленной струйкой. Этери подняла с тумбочки порванное розовое хлопковое бельё. Она развернула его один раз. Разгладила его ровно на ладони. И затем, тем же быстрым отработанным движением, каким она протирала лезвие конька после тренировки, она вытерла Диану дочиста — между бёдер, в скользкой складке, где нога переходила в бедро, размазанное на задней стороне бёдер, куда всё стекло. Она вытерла собственный член той же тряпочкой. Заправила себя обратно в открытую ширинку брюк. Застегнула их. Затянула ремень. Она скомкала бельё — теперь промокшее, тёмное от крови и спермы — и сунула его во внутренний карман пальто. Потом она села на край матраса. Просто села. Её вес продавил пружины. Она протянула руку и заправила влажную прядь волос Дианы за ухо тыльной стороной костяшки, и её лицо вернулось к публичному облику. Мягкие глаза, мягкий рот, та маленькая клиническая теплота, что она иногда показывала на церемониях награждения. — Надо было сделать это раньше, — сказала Этери, очень тихо. — Когда ты ещё была маленькая. Когда ты ещё помещалась у меня на коленях. — Её костяшка обвела изгиб скулы Дианы. — Тогда бы ты поняла. Грудь Дианы раскололась во второй раз за две минуты. Меньше. Она имеет в виду — О боже. О боже, о боже, о боже — Этери наклонилась. Прижала свои сухие, прохладные губы ко лбу Дианы. Она посмотрела на часы. Маленькая платиновая вещица на левом запястье. — Мой рейс в шесть сорок, — сказала она. Спокойно. Собранный голос полностью восстановлен, как будто последних сорока минут не было, как будто Диана не истекала кровью в простыню под ней. — Мне надо выехать в аэропорт через двадцать минут. Диана издала звук. Маленький, мокрый, сломанный звук. Она не могла пошевелить ногами. Она уезжает? Мама уезжает? Она только что — — Не делай такое лицо, Диша, ты же знаешь, я не выношу, когда ты грустишь, — Этери издала тихий смешок и наклонилась. Заправила влажную прядь за ухо Дианы с хирургической нежностью. — Я знаю, я говорила, что останусь на неделю, но возникло срочное дело, и мне надо немедленно возвращаться. Маме надо обратно на работу, хорошо? — Её большой палец прошёлся по щеке Дианы, собирая слёзы, которые всё ещё падали и не перестанут падать ещё несколько часов. — Ты так хорошо ублажала маму сегодня, спасибо, дорогая. — Мягко. Как будто она благодарила Диану за то, что та подала соль. — Спасибо. Она поцеловала Диану в лоб. Тот же поцелуй, что она давала Диане перед каждым соревнованием с её шести лет. Сухой. Краткий. Помада оставила маленькое пятнышко цвета глины-розы, которое Диана найдёт часами позже в зеркале ванной и будет оттирать тряпочкой, пока кожа не покраснеет. Потом Этери встала и надела пальто. Застегнула. Подняла свою сумочку — маленькую чёрную Hermès, которую Диана никогда не видела, чтобы она оставляла, — и свой телефон с тумбочки. Когда Этери выходила из спальни, Диана только сейчас осознала, что мать так и не сняла сапог. Она остановилась у двери спальни. — Я в Торонто в следующем месяце. Восемнадцатого. Там тренерский семинар. У меня будет номер в отеле в центре. Le Germain, кажется. — Она не смотрела на Диану. Она смотрела в телефон, что-то листая. Её большой палец двигался со скучающей эффективностью. — Скажи Глебу, что федерации ты нужна в Торонто на медиа-день. Бумаги я устрою. Приедешь накануне вечером. Поужинаем. А потом… — Её глаза поднялись. Встретились с глазами Дианы через разгромленную кровать. — Я возьму тебя снова. Как следует. С большим временем. Сегодня я спешила. Горло Дианы издало звук. Не слово. Она как будто делает из меня секс-игрушку — Я люблю тебя, Дианочка. — Этери улыбнулась. Маленькой, настоящей, опустошающей улыбкой. Той самой, которую Диана ждала всю свою жизнь. — Я всегда любила тебя больше всех. Ты же теперь это понимаешь, да? Она не стала ждать ответа. Надела солнечные очки — Céline, коричневая черепаха — и вышла из спальни. Через несколько секунд Диана услышала застёгивающийся чемодан, и входная дверь квартиры открылась и закрылась. Диана не могла встать, чтобы запереть её. Тело её всё-таки было разрушено. Долгое время Диана не двигалась. Диана лежала в мокром от матери, от собственной крови и собственной спермы, голая, дрожащая, и повернула лицо в подушку — подушку Глеба, которая пахла его шампунем, — и открыла рот, чтобы закричать, и то, что вышло, было тонким, мяукающим звуком, который умер, не успев пройти сквозь зубы. Её бёдра не закрывались. Её киска пульсировала медленным, опухшим биением, внутри ещё горячо и мокро, медленная струйка крови-и-спермы сползала, впитываясь глубже в матрас. Она чувствовала свою мать на каждом сантиметре своей кожи. Её ночнушка сбилась у рёбер, мокрая по подолу. Она прижала пятку ладони к собственному рту, а другую — к низу живота, к тому месту, куда легла плоская тренерская ладонь Этери, и зарыдала в собственные пальцы долгими, безвоздушными всхлипами. Она пыталась их приглушить. Так старалась. Первые десять минут ей удавалось. Мокрые прерывистые вдохи, откушенные в ладонь, лицо повёрнуто в подушку, свободная рука стиснута в одеяле. Следующие десять — всхлипы росли. Диафрагма судорожно дёргалась рваными толчками, которые она не могла контролировать, сопли свободно текли по верхней губе, слёзы пропитали подушку тёмным расползающимся пятном под щекой. К двадцатой минуте она издавала маленькие беззвучные стоны сквозь зубы, раскачиваясь на боку, колени плотно поджатые к мокрому животу, остывающая слизь между бёдер образовала липкую корку, которую она не смела вытереть. Она всё шептала это. Мама. Мама. Мама. Как будто слово могло отменить само себя. Спустя сорок минут Глеб зашевелился, просыпаясь.