Лагерный вихрь чувств

Следующие два дня превратились для первого отряда в загадку, а для Рины — в персональный ад. Иван Андреевич словно испарился. Нет, он физически присутствовал в лагере, но полностью отгородился от отряда ледяной, непробиваемой стеной. Все организационные вопросы он переложил на Ольгу. На утренних зарядках он стоял в стороне, глядя в планшет, на пляже вообще не появлялся, а во время приемов пищи в столовой садился за самый дальний вожатский стол, ни разу не подняв глаз на первый отряд. Его лицо осунулось еще сильнее, под глазами залегли глубокие черные тени, он выглядел как человек, переживающий тяжелую личную трагедию. Он изводил себя чувством вины, считая, что переступил черту и сломал девочке жизнь. Рина же первые сутки проплакала в подушку от обиды и непонимания. Ей казалось, что её отвергли, назвав ошибкой то, что для неё стало самым ярким и искренним моментом в жизни. Но на вторые сутки слезы сменились твердой, взрослой решимостью. Она вспомнила его глаза в том домике. Вспомнила, как дрожали его руки. Это не было похотью или мимолетной глупостью. Это была любовь. И он просто трусил из-за своих дурацких тридцати лет. Наступила последняя ночь смены. Прощальный костер догорел, подростки, плача и обнимаясь, разошлись по корпусам — паковать чемоданы перед утренними автобусами. Лагерь погрузился в тишину, нарушаемую лишь стрекотом цикад. Рина дождалась, пока ее соседки по палате уснут. Она тихо встала, накинула куртку и выскользнула на улицу. Она знала, что Ольга сегодня дежурит в спальном корпусе младших отрядов. Иван был в вожатской один. Она подошла к маленькому домику администрации и тихо, но настойчиво постучала в дверь с табличкой «Вожатые 1 отряда». Дверь открылась не сразу. На пороге появился Иван. Он был в тех же спортивных штанах и черной футболке. Увидев ее, он замер, и его лицо мгновенно превратилось в суровую маску. — Мыслева? Время два часа ночи. Быстро в корпус, — он попытался закрыть дверь, но Рина решительно выставила вперед ногу, не давая ему этого сделать. — Нет, Иван Андреевич. Или просто Иван. Я не уйду, — она с силой толкнула дверь, проскальзывая внутрь комнаты. Иван тяжело вздохнул, закрыл дверь и отошел к окну, поворачиваясь к ней спиной. Комната была погружена в полумрак, горела лишь настольная лампа. — Рина, уходи, пожалуйста, — тихо, безжизненным голосом произнес он. — Не делай хуже. Завтра утром вы уезжаете. Все закончилось. Лагерь закрывается. Нам не о чем говорить. То, что произошло в лесу... я уже извинился. Я повел себя не как педагог, а как скотина. Забудь это как страшный сон. Рина молча подошла к нему со спины. Она сделала шаг, другой, а затем протянула руки и крепко обняла его за талию, прижимаясь щекой к его широкой, твердой спине. Иван весь подобрался, вздрогнул, его тело стало жестким, как камень, но он не оттолкнул ее. — Прекрати себя казнить, слышишь меня? — тихо, но удивительно твердо сказала Рина. — Хватит прятаться за своей педагогической этикой. Я все знаю. И я люблю тебя. — Рина, ты ребенок... — его голос сорвался на хрип. Он попытался аккуратно разжать ее руки на своей талии, но она держала крепко. — Тебе семнадцать. У тебя вся жизнь впереди. Университет, новые люди, ровесники. Через год ты даже не вспомнишь своего лагерного вожатого. Ты путаешь благодарность или легкое увлечение с чем-то серьезным. — Мне через два месяца восемнадцать, Иван, — она с силой развернула его за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. В полумраке комнаты ее зеленые глаза смотрели на него с такой взрослой, осознанной мудростью и искренностью, что он онемел. — И я прекрасно умею отличать мимолетную глупость от того, что чувствую. Мне плевать на разницу в возрасте. Мне нужен ты. Твоя дурацкая гиперопека, твои злые голубые глаза, твои руки. Я не маленькая девочка, которую ты совратил. Я взрослая девушка, которая выбрала тебя. Пожалуйста, перестань быть трусом. Иван смотрел на нее, и его последняя броня, которую он так мучительно строил эти два дня, с треском рассыпалась в прах. Он увидел в ее глазах не детскую влюбленность, а настоящую, глубокую преданность. Его губы дрогнули. — Я так боялся... так боялся сломать тебе жизнь, маленькая моя, — прошептал он. Иван резко притянул ее к себе, обнимая так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Вожатый уткнулся носом в ее светлые волосы, вдыхая родной лавандовый запах. Рина тихо засмеялась, утирая покатившуюся от облегчения слезу, и обняла его за шею. — Ты ее не сломаешь. Ты ее только начинаешь, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки и нежно, уверенно целуя его в губы. Этот поцелуй был совсем другим — спокойным, обещающим и полным абсолютного доверия.