teach me how to care

«Такого не должно быть», — запоздало думает Сынмин. К тому времени у него уже не остается сил переживать. Осознанно отринув все чувства, он растворяется в успокаивающих объятиях Минхо и поцелуях, вытягивающих из него весь воздух. Ему хочется подольше растянуть момент. Минхо целует его так пылко и решительно, что в этом всем чувствуется уверенность, которой Сынмину так не хватает, чтобы проживать каждую секунду происходящего, пока он наконец не нагоняет темп. Этому так легко поддаться. — Здесь? — отстранившись, выдыхает Сынмин. Минхо смотрит на него, хлопая ресницами, и его красивые глаза озорно светятся. Сложнее всего отогнать от себя знакомое чувство. — Лучше бы сначала подобрал место, прежде чем лапать мой член, — невозмутимо отвечает он, вжимаясь в ладонь Сынмина и наклоняясь за очередным поцелуем, в котором столь легко забыться. Но тревогу обуздать непросто. Желание снедает Сынмина не меньше, однако он никак не может расслабиться. Ради всего святого, они работают в университете, где полно профессоров — близких коллег и просто знакомых, — которые постоянно забегают в преподавательскую на втором этаже за кофе или перекусом. Это самое опасное место для любых затей. Но Минхо столь сладок с этими своими стонами, пока целует его с языком, что это пробуждает те воспоминания, которые Сынмин всегда старается затолкать куда подальше. Оказаться застуканным посторонними вряд ли хуже, чем три долгих месяца быть пустым местом для Минхо… да? Он с дрожью в пальцах просяще сжимает плечо Минхо, но туман в голове и беспокойство лишь усиливаются, лишая его уверенности. Он разрывается между желанием оттолкнуть Минхо и притянуть его ближе. Он так долго колеблется, что Минхо в итоге резко отстраняется. Сынмин с вопросом во взгляде натыкается на его глаза и краснеет, но не спешит это скрыть. Минхо вздыхает. «Он, наверное, совсем не знает, в чем дело, — думает Сынмин. Они никогда по-человечески не обсуждали эти вещи настолько, чтобы разбираться в предпочтениях и знать, кому что нравится в постели. Сынмин смотрит на него с таким немым вопросом во взгляде, что у Минхо едва не вырывается «Ты в порядке?». Он сгорает от желания, а у Сынмина оно буквально написано на лице, отчего он не решается прервать момент. Сынмина трясет, когда он чувствует, что Минхо начинает отстраняться. В груди моментально поднимается паника, словно из-за одного брусочка в Дженге начинает качаться вся башня. Но он ведь тугодум и черта с два будет что-то с этим делать. Поэтому вместо того, чтобы удержать, он стоит как вкопанный там, где Минхо оставляет его, и наблюдает, как тот шарится по комнате. Через пару секунд Минхо вытаскивает из-за торгового автомата табличку «Кофемашина не работает!» и наконец с улыбкой поднимает взгляд на Сынмина. — Это должно сработать. Сынмина это мало успокаивает, потому что некоторые мрачные мысли порой материальны. Он боится возвращаться к прошлому, боится отказывать себе в том, что предвкушает. Его по-прежнему преследует ощущение, как все эти месяцы Минхо из раза в раз ускользал от него. Минхо называл его эгоистом, и Сынмин всегда соглашался с этим. Он кивает, выдавливая из себя такую же улыбку. Минхо улыбается еще шире. Сынмин решает, что оно того стоило.

***

Он никогда бы не рассказал об этом своим друзьям, но его первой ошибкой было то, что он не прислушался к ним, делая вид, что равнодушие Минхо его не ранило. Иронично, учитывая, что Минхо буквально с жалостью относился к Сынмину. Минхо смотрел на него бесцветным взглядом, и Сынмина трясло с ног до головы. Рядом стояли наполовину собранные сумки, в которые он складывал свои вещи. Осколки их отношений, которые были разбросаны по разным местам в комнате, попали под перекрестный огонь воспоминаний, разрывая его на части и оставляя внутри полную сумятицу. Он платил половину аренды, но без Минхо чувствовал себя изгоем. Минхо с поразительной легкостью разрешил Сынмину остаться, сказав, что не будет возражать. Сынмин тоже недолго думал, поэтому это было просто. Ему чуть дай — он заберет все. Он редко поддавался импульсивности и чаще подходил ко всему с холодной головой. Но когда дело касалось одного человека, он редко принимал разумные в перспективе решения. Сложившаяся ситуация — яркий тому пример. — Не ты ли недавно нервничал, что нас застукают? — спрашивает Минхо, наконец входя в Сынмина, на скорую руку подготовив его парой капель смазки, которая нашлась в кошельке у того, вечно переживающего, все ли у него с собой. — Так зачем ты теперь так шумишь? Минхо скользит в него в тот момент, когда Сынмин пытается ответить, и от этого движения по спине пробегают мурашки, а с губ срывается стон. Он чувствует, как предэякулят размазывается по их коже, но вместо отвращения его накрывает еще большее возбуждение. Его стон эхом прокатывается по комнате, когда он впивается Минхо в плечо. — Это потому что… я… ты… хен! — отчаянные всхлипы Сынмина никогда не переставали быть музыкой для Минхо. Стоит ли что-то говорить о том, как Сынмину это все нравится, что он даже не может сформулировать предложение — прямо в этой комнате, в его объятиях, весь дрожа в сладостном полузабытьи. Сынмин жмурится от наслаждения и не замечает той нежности, которой полны ласковые глаза, живущие в мечтах и преследующие его в кошмарах. — Потому что что? — усмехается Минхо. Сынмин мало что из этого слышит — его разум застилают воспоминания, и он не чувствует ничего, кроме рук Минхо, его члена в себе и порхающих по шее губ. Он находит в себе силы приоткрыть глаза и в этот момент видит безумно красивого Минхо, который жмурится от напряжения и тихо постанывает с каждым толчком внутрь. Сердце начинает рвать на части. Минхо приоткрывает веки и смотрит на него своим темным взглядом. Он раз за разом толкается в Сынмина, с наслаждением наблюдая, как тот теряет контроль. — Отвечай мне, Сынмин. Потому что что? — Хен-нн… я… с тобой… Его прижимают к столешнице, и Сынмин просто не может говорить, когда Минхо столь выверенно и точно вжимается в него своими бедрами. Каждый раз, что он пытается что-то произнести, слова вырываются вперемешку с непроизвольными стонами. Он слегка подрастерял гибкость за последние три месяца, и интуиция услужливо подсказывает, что будет лучше обхватить Минхо ногой за талию. — Со мной хорошо? — даже не пытаясь замедлиться, спрашивает Минхо. Сынмин заливается краской от всех этих грязных, пошлых звуков. — Смотри сюда, Ким Сынмин, — Минхо отвлекает его от пространных мыслей, намеренно резко попадая по простате, и Сынмин начинает вздрагивать от каждого толчка. — Хен… ах… ах… — он хочет сказать «да». Хочет показать Минхо, как ему нравится, но все, что срывается с его губ, — это стоны и всхлипы. А Минхо… Черт, он ведь буквально удерживает всем своим корпусом вес Сынмина, крепко подхватив его под колено, не давая ерзать и сбивать ритм. Об этом даже просто думать слишком возбуждающе. Он уже очень-очень близок. Минхо касается его губ свободной рукой и еще сильнее вжимает в столешницу, а потом почти грубо хватает за подбородок и поворачивает к себе лицом. — Смотри на меня, когда я тебя трахаю, — резко требует он. — Это меньшее, что ты сейчас можешь, тебе так не кажется? Сынмин пару секунд просто моргает. Минхо неотрывно смотрит на него, словно запоминая его растрепанный вид. Внутри вспыхивает огонек надежды, но Сынмину не хватает самообладания, чтобы разобраться в этих чувствах, не говоря уже о том, в какой эйфории он сейчас пребывает. Он крепко зажмуривается, прячась от собственных мыслей. — Пожалуйста… П-пожалуйста, прикоснись… ко мне, хен… нн-х… Минхо вжимается в него, проникая так глубоко, словно он еще не по самые яйца в нем, и изо рта Сынмина вырывается сдавленный стон, столь протяжный и полный удовольствия, что Минхо готов кончить уже от этого. Так бы и было, не будь он упрямой сволочью. Он почти до синяков стискивает подбородок Сынмина. — Смотри на меня, Ким Сынмин, — требует он, хотя звучит так, словно умоляет, впрочем Сынмин по-любому не услышит разницы. — Смотри на меня, смотри. Собрав последние силы, Сынмин открывает глаза: мир немного плывет при взгляде из-под влажных ресниц, а образ Минхо кажется размытым, но все равно таким красивым и привлекательным с этими капельками пота у него на лбу и крепкой мускулистой рукой, удерживающей его под коленом… Это довольно болезненная поза, но они пробовали и похуже. Даже как-то записались на парную йогу, чтобы облегчить себе задачу. — Хороший мальчик, — шепчет Минхо, опуская руку и обхватывая твердый, сочащийся смазкой член. Он пару раз двигает ладонью по стволу, заполняя комнату непристойными, влажными звуками, и шипит, когда Сынмин сжимает его изнутри от столь неожиданного внимания к тому самому изнывающему месту. Взгляд Минхо темнеет, пока он наблюдает, как Сынмин — этот извечный неженка — весь извивается и сладко постанывает. — Нравится? — интересуется он, попеременно целуя его щеки. — Хочу кончить… Пожалуйста… хеннн-и, — умоляет Сынмин, стараясь не дать глазам закрыться. Минхо смотрит на него в ответ с плохо скрываемым и трудным для понимания ураганом чувств. — Ну так кончай, если хочешь, — отвечает он, прекращая пялиться, и отворачивается с хорошо знакомым безразличием на лице, чем сразу же вызывает в Сынмине какую-то странную тревожность. — Ты же не думаешь, что мне есть до этого какое-то дело. Сынмин возмущенно вскрикивает, когда Минхо убирает руку, хватает его за талию и принимается долбиться в него только лишь для того, чтобы наверняка довести их обоих до оргазма.

***

Было время, когда их любви хватало, чтобы разжечь желание прощупать, поиграться с гранью дозволенного. Несмотря на то, что Минхо излучал собой теплоту, Сынмин наслаждался его деланной грубостью — безразличие возбуждало его, и он активно искал его проявления. Теперь же он с трудом это выносит. Ему тяжело видеть безразличие к себе в минуты редкой близости, которая между ними остается. Когда Минхо просто одевается и выходит из преподавательской, не удостоив его ни единым взглядом, словно ему все равно, глубоко внутри что-то ломается. Это напоминает повтор событий того дня, когда Минхо впервые захлопнул дверь у него перед носом. И все же. «По крайней мере, это лучше, чем не разговаривать месяцами», — пишет он позже тем же вечером в своем дневнике, стараясь не думать, как унизительно звучит эта фраза на бумаге. Ручка замирает при мысли зачеркнуть предложение и вместо этого выводит парочку еще более жалких строк. Что плохого в том, чтобы быть честным с самим собой? «Я справлюсь», — упрямо пишет он. Все, что Минхо выкинет с ним, он крепко стиснет в кулак, даже если у него пойдет кровь. Так что с того момента он старается не обращать внимания на неутолимую жажду чего-то большего, когда они с Минхо кончают. Каждый раз он находит в себе силы встать и уйти первым. Раз уж он выбрал себе такой путь, то хотя бы должен быть сильным.

***

На фоне того затишья, что длилось последние месяцы, все кардинально меняется. Не сказать, что они полностью возвращаются к прежним отношениям, нет. Каким-то образом это все перерастает в нездоровый замкнутый круг: трахаются они на работе, а дома относятся друг к другу как к пустому месту. Будто на работе кто-то нажимает между ними переключатель — когда они в университете, напряжение между ними возрастает вдвойне, пока Сынмин не перестает этому сопротивляться. Он практически привыкает к гнетущей тревоге каждый раз, как их поцелуи перерастают в ласки, для которых негде уединиться. Но помнить о чем-то становится еще труднее, стоит лишь забыться в прикосновениях Минхо. Единственная радость от этой пытки — он начинает гораздо чаще видеться с Минхо. Минхо работает на кафедре физкультуры и большую часть времени проводит на стадионе или в спортивном зале, а у Сынмина занятия в гуманитарном корпусе напротив стадиона, и тем не менее Минхо каким-то образом удается выловить его в преподавательской во время свободных окон. Хоть они и работают в одном вузе, так странно, что после стольких разногласий его душа все еще трепещет при виде силуэта Минхо. Раньше Сынмин иногда даже посматривал на стадион во время занятий в надежде хотя бы мельком увидеть его. Не то чтобы он перестал это делать, просто теперь боль от образной колотой раны превратилась в маленькую радость, живущую неприятным осадком где-то внутри и постоянно напоминающую о его незавидном положении. И больше всего он задумывается над этой ситуацией, лишь находясь на расстоянии. — Господин Ким, — чей-то голос внезапно вырывает его из мыслей. Оторвавшись взглядом от ноутбука, Сынмин натыкается на мило улыбающегося Хана Джисона и принимает от него кружку. Нахмурившись, он смотрит на подобие холодного американо и потом вновь поднимает глаза. — Ты сегодня всех угощаешь что ли? Хан Джисон со смешком качает головой. — Мне начинает казаться, что у тебя здесь завелся тайный поклонник. К тебе так часто стали приезжать доставщики… Кого ты там очаровал? Или, может… — он смешно округляет глаза, — да ну нет… это случайно не студент? Сынмин усмехается, чувствуя, как его бросает в краску. — Такое ведь происходит не каждый день, — бормочет он в кружку, которую держит в вспотевших ладонях. — Врешь. Ты с какого-то момента стал каждый день пить кофе, и не думай, что я не замечаю, как иногда после обеда на твоем столе появляются загадочные ланчбоксы. Не знаю, кто их может тут хранить, и этот кофе… потому что тот, кто это делает, посылает доставщика… я не могу понять мотива. — Мотива? Джисон хмурится. — Просто если бы ты кому-то нравился, этот человек давал бы о себе знать, ну, там, запиской какой-нибудь. Сынмин вздыхает. В груди что-то екает при мысли, что в его жизни нет места тем сантиментам, о которых говорит Джисон. Больше нет. — Кажется, вы смотрите слишком много романтических комедий, господин Хан. Я попрошу Чонина порекомендовать вам парочку достойных фильмов, чтобы вы перестали смотреть второсорт в свободное время. — Эй! Ромкомы не второсорт! — Джисон восклицает с таким возмущением, что на него оборачиваются. Сынмин морщится. — Тебе пора обратно к старшим курсам, — смотрит он на виновато улыбающегося Джисона. — Мы еще вернемся к этому разговору.

***

Минхо входит в преподавательскую, когда Сынмин отставляет в сторону ланчбокс. Он идет к своему столу, не отрываясь от телефона, и принимается рыться в бумагах. Стараясь особо на него не глазеть, Сынмин решает выйти и прогуляться по кампусу. Поравнявшись со столом Минхо у двери, он слышит его низкий голос. Несколько профессоров заняты своими делами, но они сидят на расстоянии, и Сынмин позволяет себе бросить на Минхо вопросительный взгляд. Сердце заходится, как бешеное, когда его встречают пронзительные глаза хищника, готового наброситься на свою жертву. — Уборная на пятом этаже. В десять часов, — повторяет Минхо настолько тихо, чтобы это было похоже на короткое приветствие, но в то же время достаточно четко, отчего кровь приливает к щекам Сынмина. Он молчит и, склонив голову вместо кивка, направляется к лестнице. Не то чтобы это было неожиданностью, просто он никак не может свыкнуться с той легкостью, с которой Минхо даются такие предложения. Конечно, это ж ведь он сделал первый шаг две недели назад. Это ведь он первым поцеловал Минхо, начал трогать его через штаны, практически поддавшись внутреннему импульсу, потому что пылкое желание доставлять Минхо удовольствие было его неизменной привычкой. Только когда Минхо начал извиваться в его объятиях, он понял, как сильно ему не хватало этой страсти, с которой его целовали, и как Минхо ласкал в ответ, возвращая ему вдвое больше. Возможно, сейчас их отношения трещат по швам, но, несмотря на всю свою грубость в последнее время, желание Минхо отвечать взаимностью по-прежнему сводит Сынмина с ума, пускай даже это не совсем то, чего он хочет. Его толкают спиной к стене, и он готов ко всему, чем его одарит Минхо — к жалости, равнодушию, ненависти, похоти. Выбирать не приходится. Эта мысль — последняя, прежде чем он оказывается вжат щекой в дверь туалета, который стал их частым местом для тайных встреч. Сынмин рад, что эта дверь отделяет их от остального коридора, потому что в дни их рандеву ему спокойнее от знания, что сюда никто не вломится. Здесь, в окружении этих грязных стен, он может притвориться, что поклоняется божеству, что все на самом деле в порядке, а остальной мир просто не существует, и на какое-то мгновение кажется, что он столь же желанный для Минхо, как и прежде — до того, как поставил на всем крест.

***

Когда Сынмин перестает витать в облаках, он обнаруживает себя по-прежнему в туалете, стоя спиной к двери — вот его новая реальность. Минхо гораздо меньше беспокоит это все — он уже быстро застегивает ширинку, словно от оргазма, до которого его довел Сынмин, кричал кто-то другой. Сынмин все никак не поймет, как Минхо удается так быстро взять себя в руки, в то время как его будет еще пару часов потряхивать, как в лихорадке. Но он силится не падать духом в последнее время, так что подобная слабость ему теперь «не свойственна». Возможно, все из-за того, что он уже давно не пытался противостоять кому-то вроде Минхо — кому-то, кто не уступает без боя. Всегда так интересно добиваться его покорности. Выматывает изрядно, но зато как затягивает. Сынмин поднимает усталый взгляд и с наслаждением отмечает, какие у Минхо по-прежнему растрепанные волосы, размазанная подводка и помятая дорогая рубашка. Он рассеянно смотрит на его румянец и довольно покрасневшую шею. Есть вещь, которую Минхо не в силах изменить: он все еще способен так на него влиять. — Что-то не так? — заправив рубашку в брюки, щурится Минхо. Сынмин отводит взгляд. — Нет, все в порядке. Ты как, нормально? Минхо слегка удивляется. — Да… — кончики его ушей очаровательно розовеют. — А ты? — Я тоже, — в груди разливается тепло, хоть Сынмин и понимает, что это наверняка лишь формальная вежливость. До него доносится смешок. — Уверен? Что-то ты особо не сопротивлялся сегодня. А я-то думал, мы по-прежнему соревнуемся, кому первым ступить на тропу позора. — Нечего здесь соперничать, — укоряет его Сынмин. Ему больно думать о том, что Минхо стал воспринимать это как соревнование, но даже если и так и он решится сделать первый ход, то точно не сегодня. Колени дрожат, как в тот раз в преподавательской, а ему меньше всего хочется грохнуться на пол, как едва родившемуся олененку, спасибо, но только не перед своим бывшим, уж увольте. Он чувствует, как Минхо задерживается на нем взглядом, но упрямо пялится в пол и тут внезапно чувствует прикосновение к голове. Минхо проводит рукой по его волосам знакомым теплым движением, потом еще раз и еще… и считать эти разы кажется странным, но Сынмин ничего не может с собой поделать. Три, четыре, пять. Его сердце бьется сильнее, чем когда они трахались пару минут назад. Его спутанные волосы сами расплетаются от одного прикосновения руки Минхо. Шесть, семь, восемь… — Отдыхай, Мин, — Минхо шепчет так, чтобы эхо от его слов не разнеслось по всему помещению, а лишь осталось до конца дня в памяти Сынмина.

***

Во всем мире есть лишь одно место, где его готовы принять, когда он совсем опускается на дно. После работы он приезжает туда, где знает каждый угол как свои пять пальцев — по адресу, где может побыть в тишине, сбежав от суеты. К Бан Чану. Их с Чаном в каком-то смысле постигла одна и та же участь брошенных людей, которым пришлось заботиться о себе. Он нечасто беспокоит Чана просто потому, что хочет дать ему жить своей жизнью. Но сегодня ноги сами ведут его к двери прежде, чем он успевает это осознать. Сынмин никогда не знал, каково иметь семью, но с Чаном он чувствует нечто наподобие семейных уз. Когда дверь открывается и заспанный Чан предстает перед ним в шапочке и во всем черном, Сынмину хочется разрыдаться. Эта картина такая родная, и Чан со своим неизменным гостеприимством заключает его в свои крепкие объятия. — Наконец-то вспомнил о своем хене? — улыбаясь, басит Чан. Сынмин еще крепче прижимается к нему, утыкаясь носом в рубашку. — Да. Приготовь мне рамен, я очень хочу есть. Чан с усмешкой снова гладит его по голове. Он никогда не задает много вопросов, и сейчас следует своей привычке, за что Сынмину с ним невероятно комфортно. — Останешься на ночь? — Ага. — Ладно, малыш, — бормочет Чан. — Должно быть, у тебя был тяжелый день. — Ага, — тяжело вздыхает Сынмин. Он прекрасно понимает, что втихую сбежать на ночевку после глубокого горлового, предваряющего секс, — не совсем то, что имелось в виду под «холодным рассудком», который он клялся себе сохранять в первые дни всего этого испытания. Минхо настолько плевать, что у Сынмина на душе скребутся кошки из-за всех его невзаимных и ненужных чувств. Квартира сочится отголосками воспоминаний, как оторванная конечность, из которой хлещет кровь, несущая с собой в скором времени неизбежную кончину. По некогда оживленной гостиной разносится эхо отчаяния. Сынмин понимал: чтобы не дать разрушительной страсти к Минхо взять верх, нужно на время исчезнуть. Поначалу мысль провести ночь подальше от той удушающей атмосферы квартиры казалась отличной, пока Сынмин вдруг не понял, что уже не может заснуть на кровати Чана, как прежде. Воспоминания о произошедшем за год с момента ухода из этого дома обрушились на него, одно за другим напоминая о счастье, что когда‑то было так близко — в его собственных руках, — но ускользнуло, потому что он никогда не чувствовал себя достойным его.

***

Когда на следующее утро в преподавательскую на шатких ногах вваливается явно не выспавшееся тело, Минхо первым бросается помочь ему не упасть. Глупый упрямый Сынмин пытается стряхнуть с себя руку вместе со слоем пыли. — Почему тебя не было вчера дома? — бормочет Минхо, с трудом игнорируя тяжесть на душе, которая копилась с прошлого вечера и сейчас вызывает желание поругаться с Сынмином. Его хочется схватить и хорошенько встряхнуть. Он не знает, почему его так пугает мысль потерять Сынмина из виду, но это так. Трудно отделаться от безумного собственнического чувства, которое возникает при взгляде на Сынмина. Он надеется, что, прищурившись, сможет это скрыть. — Я был у Чан-хена, — бубнит Сынмин, явно не понимая причины беспокойства. Будто ему неизвестно, что Минхо плевать. Как же бесит. Взгляд Минхо становится пытливее. — Ты что, совсем не читаешь сообщения? — не выдерживает он. Сынмин замирает на месте, и сердце Минхо пропускает удар. — Нет, — Сынмин вешает пальто и отворачивается.

***

Минхо-хен (1) 21:27 Доешь кимчи на столе Я слишком много наготовил в среду, и меня уже тошнит

***

Правда в том, что так называемый Джисоном «тайный поклонник» не шлет Сынмину записок. Но спутать его не с кем. Минхо пишет на розовых стикерах с цветочным принтом и кладет их в ланчбоксы, которые отправляет почти каждый день. Сынмин понятия не имеет, когда он это успевает, ни свет ни заря уходя на утреннюю зарядку, и даже не допускает мысли, что тот делает все сам. Но знакомый вкус явно говорит, что это не кто иной, как Минхо, — для этого даже не нужны язвительные записочки про чрезмерную готовку и нежелание смотреть, как в попытке сэкономить Сынмин будет выживать на одном американо. На самом деле Сынмин понятия не имеет, почему Минхо не все равно. Это что, какой-то извращенный способ оплаты за секс с целью избежания недопониманий? От этой мысли становится еще более тошно, чем после каждого их с Минхо… рандеву. И все же он больше склоняется именно к этому варианту, потому что какая еще может быть причина беспокойства за его рацион? Особенно учитывая то, что дома Минхо относится к нему как к призраку. Он замечает Сынмина, только когда хочет, и уходит, когда все его потребности удовлетворены — живое доказательство того, насколько легко Сынмина можно отбросить в сторону, будто ненужную вещь. В минуту слабости он наконец рассказывает обо всем друзьям за воскресным бранчем и тут же жалеет об этом. — В смысле ты спишь с Минхо-хеном? — удивляется Хенджин. Чонин лишь качает головой все с тем же разочарованием, что и три недели назад, когда он впервые увидел красного как помидор Сынмина в преподавательской и тут же понял, что это как-то связано с его бывшим. — Инни… Я думал, ты контролируешь ситуацию! — Эй! У меня тоже есть личная жизнь! За ним очень тяжело приглядывать, — прищуривается он, — особенно когда кое-кто отлично прячется. Залившись краской, Сынмин весь вжимается в спинку стула. Он прекрасно понимает причину их разочарования, но все равно не знает, почему ждал слов поддержки, хоть какого одобрения своим действиям, к которым нельзя отнестись со снисхождением. По правде говоря, он еще никогда не чувствовал себя таким одиноким, как те три месяца, что делил дом и работу с человеком, которого знал наизусть и при этом должен был делать вид, что все наоборот. Сынмин однажды окрестил свои чувства скорбью. Скорбью по тому, кто буквально от него в двух шагах. Он не находил себе места от любви — непринятой и неразделенной. — Все не так просто, — говорит он, нарушая повисшую паузу, полную той мерзости и уныния, которыми обычно пропитывается воздух от грязных тряпок. У Сынмина нет сил смыть с себя это ощущение, поэтому каждый день он спит рядом с живым трупом в надежде не уподобиться ему рано или поздно. Все сидят, опустив глаза, и только Хенджин молча стискивает его ладонь в ободряющем и теплом жесте, которого все равно недостаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. — Почему вы вообще расстались? — с досадой в голосе спрашивает Чонин. Сынмин начинает играться с пальцами Хенджина, постепенно заливаясь краской при мысли о том дне, который помнит как вчера. Как объяснить, что он сам во всем виноват?

///

Сынмин знал, что расстанется с Минхо с момента, как стал с ним встречаться. Он не рассчитывал, что они протянут долго с его-то низкой самооценкой и воспитанием на фоне блистательного Минхо с отличной репутацией из хорошей семьи, рядом с которым Сынмин был изгоем без роду и племени. Сынмин не слыл романтиком. Никто его таковым не считал, да он и не расстраивался, ведь, по правде, ему трудно любить и быть любимым без какой-то внутренней борьбы и перетягивания каната. Безусловная любовь переворачивала весь его внутренний мир с ног на голову, но не давала выхода эмоциям, из-за чего он делался более замкнутым и долгие годы твердо считал, что не создан для любви. Он не знает, правильно ли судил о себе или нет. — Если не хочешь быть со мной, Ким Сынмин, так и скажи, — говорит ему Минхо в той самой гостиной, где они пару часов назад специально поставили фильм на паузу ради нескольких поцелуев. Теперь там пустые упаковки из-под снеков и темный экран их общего телевизора, который они купили всего месяц назад, чтобы было удобнее вместе смотреть фильмы. Сынмин был тогда вне себя от счастья, что они наконец смогут это делать без страха пролить что-нибудь на кровать, и радовался, как теперь будет смотреть на озаренное лучами солнца прекрасное лицо Минхо. Но в тот день погода подвела: с утра лило как из ведра и не было ни намека на солнце. Этот вопрос был настолько неожиданным, что он невольно подумал, а не обманывает ли его слух из-за шума дождя, поэтому смог выдавить лишь: — А? Минхо нервно теребил свои пальцы, и Сынмину вдруг безумно захотелось взять его руки в свои, чтобы унять тревогу, отчаяние и сомнения. Минуты шли, а он как всегда колебался в своей привычке трусить, из-за которой в итоге все пошло под откос. Не прошло и секунды, как его сердце тут же затрепетало от страха. Мысль «это все из-за меня…» пронзила его, словно кто-то застал его врасплох, нанеся удар по кровоточащей ране. — Ты ничего мне не рассказываешь, — говорит Минхо ему в глаза. — Знаю, все началось с простого секса, но я думал, мы стали чем-то большим. Но ты никогда не даешь повода так думать, и из-за этого… — Минхо медлит в растерянности, с болью опуская взгляд в пол. И потом со вздохом закрывает глаза. — Меня это ранит, Сынмин. С мыслью, что сейчас от него зависит все, Сынмин бормочет: — Я… ничего… не рассказываю? — Абсолютно. Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю. — Но я рассказывал тебе про работу… и про своих студентов… — запинается Сынмин, прекрасно зная, что дело не в этом. — Это все не то! — громкий голос Минхо эхом прокатывается по комнате, и Сынмин заставляет себя не морщиться, хотя отчасти он предвидит этот взрыв. — Ты вечно болтаешь про работу! А какой ты в реальной жизни? Я практически ничего не знаю о твоей семье, о друзьях. Ощущение, будто ты скрываешь меня ото всех, пока я хожу и рассказываю всем о тебе налево и направо. Я что, встречаюсь сам собой, Ким Сынмин? Ты стал вести себя так с момента, как мы вернулись из моего дома. Сынмин будто лишается дара речи — Минхо сидит с таким обреченным лицом, что он на секунду зажмуривается, не в силах этого выдержать. Он словно терпит полное поражение. — Тот месяц был просто пыткой. Ты вечно ходил хмурый у меня по дому, что мне даже пришлось уехать раньше. Я сто раз тебя спрашивал, что не так, и ты вечно молчал. Тебе так не понравилась моя семья? Или тебе нужно больше времени привыкнуть и я слишком поторопился? У нас ничего не выйдет, если ты продолжишь молчать. И в этот момент до него доходит: он так сильно скрывал от Минхо часть себя из страха быть брошенным, был ужасным недоверчивым эгоистом, что посмел ревновать к той чуждой для него любви, с которой его познакомил Минхо, от чистого сердца пригласив к себе домой на летние каникулы. Он весь зеленел от зависти при виде той любви, с которой относились к Минхо, и сам тщетно жаждал ее. Возможно, именно поэтому по возвращении он стал сторониться Минхо, ощущая себя лишним и чужим в этой идеальной семье. В памяти вдруг всплывают обидные слова сверстников, и его передергивает от ужаса. Наверное, правильно, что его бросили. Поэтому он произносит те слова, что раз и навсегда ставят точку на их отношениях: — Да, ты прав. У нас ничего не выйдет. Он почти не помнит, что было потом, и, если честно, последующие месяцы превращаются для него в белый шум. Он сидел, словно робот на радиоуправлении, слышал, но не слушал, что ему говорил Минхо. Потом скрылся в своей комнате, а на следующий день пошел на работу, где по слухам узнал, что Минхо взял отпуск. Домой он вернулся в надежде, что их пути не пересекутся, и на утро все повторилось вновь, а потом еще раз и еще. Будни превратились в рутину. Через несколько недель молчания Минхо перестал играть с ним в «я тебя не замечаю» и «кто лучше спрячется» и просто напустил на себя холодную вежливость. Сынмин смирился с тем, что между ними все кончено, когда к нему стали относиться как к пустому месту. Их отношения уже было не склеить одним «прости», поэтому он проглотил все слова, извинения и мольбы, хорошенько спрыснув их алкоголем в тесных стенах комнаты, а позже изверг это все в унитаз, искренне надеясь, что ушей Минхо не коснулись звуки этого позорища.

***

— Но ты же знаешь, что хен бы тебя понял? — проникнувшись глубиной трагедии, спрашивает Чонин. — Я не очень хорошо знаком с ним, но я убежден, что хен у нас один из самых понимающих людей. Хенджин сильнее прижимает к своей груди Сынмина, у которого впервые с момента расставания текут тихие слезы. Сердце болит так, словно его разорвали пополам. — Он испугал тебя своими действиями? Сынмин качает головой. — Я испугался самого себя… — выдавливает он, — …того, что раню его, если тотчас не уйду. Сынмина нельзя было назвать безнадежным романтиком, но он знал цену страсти. Он прекрасно понимает, каково это — запутаться в чувствах, которые давят на грудь не только тебе, но и тому, кого ты любишь. Проще сразу сбросить груз, пока не стало поздно. Пускай даже придется пожертвовать собой. Сынмину и так на роду написано лишиться кучи всего, так пускай хотя бы один раз будет стоить того.

***

Сынмин почти не помнит, о чем думает секунду назад, когда Минхо без какого-либо предупреждения плавно проникает в него пальцами и тут же проезжается по пучку нервов, словно он здесь только ради этого. Вот же подлец. Это все из-за того, насколько Минхо сегодня потрясает своей внешностью. Сынмин уже и забывает, что тот любит приодеться для спортивных мероприятий, надевая что-то, помимо извечного спортивного костюма или парочки рубашек, в которых ходит весь год. Сегодня на нем пурпурная атласная блуза в паре с брюками и беретом, в ушах жемчужные серьги, а на губах алеет помада такого оттенка, какого Сынмин еще никогда не видел. По случайному совпадению его первая встреча с Минхо была на таком же мероприятии, когда он только-только стал профессором — на межвузовском спортивном состязании. В их общении с самого утра пробегает искра — мимолетные взгляды, которыми они обмениваются всякий раз при встрече, превращаются в настоящую дуэль. В итоге, когда они под конец дня встречаются в преподавательской, Сынмин первым вежливо (по крайней мере, настолько, насколько это возможно, когда ты пялишься на кого-то) делает Минхо комплимент, а тот своей привычной колкой манере парирует: — Так бы и поцеловал меня, да, Ким Сынмин? Сынмин сглатывает слюну и делает шаг вперед. — Не исключено… — Раньше ты не был таким трусом, — говорит Минхо и, притягивая его к себе за галстук, вовлекает в поцелуй. После этого им уже не составляет труда избавиться от брюк и расстегнуть рубашки, будто бы поцелуй лишает их последних крупиц сознания. Сынмин не успевает опомниться, как уже входит в Минхо, ощущая внутри тугую тесноту и вспоминая, насколько легко это было делать раньше, когда это случалось чаще. Он пытается хорошенько запомнить те стоны, по которым так теперь скучает. — Ты такой… ах… такой... такой к-красивый, хен, — выстанывает он в спину Минхо, оттягивая чуть-чуть атласную ткань, чтобы поцеловать голую кожу. У Минхо тут же бегут мурашки, и Сынмина это самого будоражит. Он даже не помнит, когда успевает надеть резинку — вот настолько ему сносит крышу от всей этой ситуации. От такого Минхо. Поэтому Сынмина слегка выбивает из колеи, когда Минхо вдруг морщится и начинает выкручиваться из его объятий, пытаясь слезть с члена. Сынмина будто вырывает из оцепенения осознание, что они уже закончили. Он тут же стаскивает презерватив и, завязав, кидает в мусорку. Однако оказывается, что они, по всей видимости, еще не закончили. — Зачем ты… — пытается он возразить, но, кажется, Минхо еще больше распаляет факт того, что он доводит Сынмина до оргазма. Поэтому недолго думая, они меняются местами и Сынмина толкают на стол — и вот он уже лежит прямо напротив бумаг, за которые начинает переживать, как за свои. — Т-твои документы… — пытается он предупредить Минхо, но в ответ получает шлепок, который окончательно рушит всю цепочку мыслей. — Забудь о них, мой хороший, — бормочет Минхо, и внезапно Сынмин чувствует, как его вход опаляет дыхание. В такой позе он чувствует себя беззащитным, но в то же время весь сгорает от предвкушения. Как же он по этому скучал. Он уже не помнит, когда в последний раз позволял кому-то так себя трахать. Как бы Минхо ни был груб пару минут назад, он прекрасно знает способ заставить Сынмина начать упрашивать, столь неторопливо поглаживая подушечкой пальца вход, словно им некуда торопиться, а эта комната — не преподавательская, куда скоро должны прийти их коллеги. Изнывая от нетерпения, чтобы в него уже наконец вошли, Сынмин весь мучается от его беззаботности. Так всегда — стоит лишь Минхо заполучить его в свои руки, как он начинает измываться над ним, будто у них есть время всего мира. Сынмина пробирает крупная дрожь — он уже почти доведен до предела, но к нему все еще никто не прикоснулся. Он даже не помнит момент, когда сдается и начинает стонать. И умолять. — Хен… Минхо-хен, пожалуйста… Он практически слышит недобрую усмешку в голосе. — Что «пожалуйста», Сынминни? — Прошу… перестань дразнить, — Сынмин уже весь сходит с ума от возбуждения и желания ощутить Минхо в себе. Ему самому стыдно от удовольствия, которое он получает от этих ласк. Возможно, все потому, что именно Минхо открывает для него мир таких экзотических наслаждений, которые не смог бы повторить никто другой. Он чуть было не вскрикивает, когда в него наконец — боже, наконец-то — проникают пальцем. Поначалу Минхо все делает медленно, ощупывая, какой он изнутри тесный, и порой просто надавливает на стенки, но не двигается, пока Сынмину не становится приятно и он практически растекается лужей по столу. В один момент он чувствует в себе второй палец, который начинает раскрывать его уже более активно. — Хен, — невнятно бормочет он, теряя остатки былого стыда и желая лишь одного — оказаться как можно ближе к Минхо. — Мм-м? Сынмин оборачивается и, как через туман, видит его взгляд, сосредоточенный на том месте, которое тот методично трахает пальцами. От этого зрелища у него еще сильнее твердеет и желание кончить возрастает в разы, хотя Минхо еще даже не прикоснулся к нему. И еще даже не нащупал того самого пучка нервов. Когда Минхо начинает по-настоящему ласкать его, Сынмин не может сдержать громких стонов, которые лишь раззадоривают Минхо то и дело проезжаться подушечками по простате, чтобы в итоге довести его до крика. Сынмин хочет было обхватить себя, но Минхо бьет его по ладони и, юркнув рукой вниз, начинает поглаживать его соски. Сынмина застают врасплох — он даже забывает, как дышать, и морщится, а каждое касание по-прежнему ощущается слишком ярко и неприятно, превращая его в обессиленное существо. Что только Минхо на руку. — Маленький озабоченный Сынмин, — усмехается он. — Вечно стонешь, как течная сучка. Это звучит так грубо и жестоко, будто Минхо по-настоящему нравится смотреть, как тот весь беспомощно извивается, крутится и скулит. — Неправда… Ах… Я… — у Сынмина все больше начинает заплетаться язык, чем Минхо и пользуется, щипая его за сосок, и Сынмин тут же вскрикивает от смеси боли и удовольствия. Минхо недовольно цыкает и приказывает: — Повернись. Но не то чтобы ждет, пока Сынмин сообразит — сам разворачивает его к себе одним быстрым движением и почти с силой прижимает к столу. Сынмин всхлипывает и, подняв умоляющий взгляд на темные глаза Минхо, трогает пальцы, что недавно были в нем. Как же ему это нужно. Минхо смотрит на свою руку, а потом усмехается ему в лицо: — Что ты за безмозглая драная шлюшка. Сынмину не дают времени оскорбиться — Минхо тут же вжимает его в стол, и Сынмин только и успевает, что упасть на локти, а затем он снова оказывается беззащитен с раздвинутыми ногами. Но теперь Минхо закидывает их себе на плечи. Эта поза странная, но ему не до этого, у него безумно стоит. Он постанывает каждый раз, как все те же два пальца движутся в нем, и отчаянно желает большего. Он уже хочет было приняться умолять, как вдруг Минхо накрывает губами его сосок, и Сынмина как будто всего прошивает током. Он запрокидывает голову назад, и по щеке скатывается маленькая слезинка. Каждая его клеточка возбуждена до предела, лишая остатков сил, а Минхо продолжает развязно вылизывать и жарко кусать его кожу на груди. Каждый раз он упирается пальцами в простату, и Сынмин не уверен, что сможет это дольше терпеть. Он инстинктивно пытается прикоснуться к своему сочащемуся смазкой члену, но стоит лишь со всхлипом обхватить головку, как Минхо пронзает его взглядом. Его губы покидают сосок с характерным и невероятно пошлым «чпок», и он заводит руку Сынмина за спину. Сынмину остается скулить от досады, бессилия и неуютного ощущения, что все это время за ним следили. — Ах… Хен… Пожалуйста… — умоляет он, но Минхо только сильнее сжимает запястье и начинает быстрее трахать его дырку. Сынмин выкрикивает его имя. — Минхо… Хен… хен… пожалуйста… Ему нужно, чтобы его просто один раз коснулись. Еще чуть-чуть — и он кончит. От этого непривычного воздержания голова идет кругом и безвольно падает на бок, а по щекам начинают катиться тихие слезы. — Веди себя хорошо, малыш, — низким голосом приказывает Минхо. Не в силах вырваться, Сынмин продолжает упрашивать. У него уже ноет в локте, пока он старается не двигать другой рукой, и хотя у Минхо чуть меньше пальцы, им все равно легко обвиться вокруг тонкого запястья. Сынмина превосходят даже по этому пункту, доводя до исступления. Минхо понемногу оттаивает. — Высунь язычок, малыш. Либо Сынмина начинает подводить слух, либо голос Минхо почему-то становится еще более тихим, но в любом случае это звучит приятно. Сынмин тут же подчиняется, стараясь не закрывать глаз, и, как только Минхо отпускает его, сразу же хочет вернуть все назад, но воспользоваться новым положением не спешит. Ему больно в сгибе, и ему хочется укрыться от этого голодного взгляда, который буквально пожирает его всего целиком, словно Минхо по-настоящему готов его съесть, отчего возбуждение лишь нарастает. — Пожалуйста… хен… — он уже готов умолять вновь, но страх ослушаться заставляет держать язык высунутым наружу, пока с него не начинает капать слюна. Спустя пару минут пристального разглядывания сего зрелища Минхо с восхищением заявляет: — Если здесь кто и красивый, то это ты, Минни. Он смахивает волосы со лба Сынмина и целует его так нежно, что это совсем не вяжется с тем развратом, которому они только что предавались. Впрочем, именно такого проявления чувств Сынмину как раз-таки и не достает. Минхо смотрит на него с такой теплотой, что у Сынмина начинает складываться ложная картина происходящего. Минхо касается его языка, на мгновение решив побаловаться с его ртом, но потом, видимо, передумывает и надавливает с намеком закрыть рот. — Хочешь кончить? Его пальцы уже давно просто остаются глубоко внутри, прижатые к тому самому чувствительному и в то же время не очень приятному месту. — Да… Прошу… Пожалуйста, хен… — Попроси как следует, — голос Минхо почти не отличить от его собственного. — Хен… позволь мне кончить… пожалуйста… я могу это только с тобой, — в мольбах Сынмина вновь сквозит отчаяние, стоит Минхо продолжить трахать его пальцами. Каждое движение вытягивает из Сынмина вскрик… его еще никогда не трахали вот так. — Правда? Прямо никогда-никогда? — усмехается Минхо, и Сынмин кивает, не понимая, что озвучивает свои мысли вслух. — И тебе так хорошо только со мной, да, детка? — Да, хен… только с тобой, ни с кем другим. Когда Минхо наконец обхватывает его член, слезы вновь невольно катятся по щекам. Все чувства напряжены до предела, и ему все мало. Сынмин уже настолько мокрый, что Минхо с легкостью трахает его идеально отточенными движениями, доводя до оргазма буквально за пару секунд. Сынмин едва ли находит в себе остатки сил предупредить: — Я… Я сейчас кончу… Что и происходит с дозволения Минхо, которое буквально звенит в ушах, оставляя после себя в голове лишь пустоту. К Сынмину потихоньку возвращаются силы, когда он восстанавливает дыхание. Его посещает мысль попросить Минхо поухаживать за собой, но он быстро ее прогоняет. Он садится на столе, свесив голые ноги, и кажется самому себе со стороны совсем маленьким. Минхо уже почти оделся и теперь, не обращая на него внимания, натягивает брюки. Сынмин дергает его за рукав, и тот оборачивается, но не успевает ничего сказать — по внутреннему радио объявляют, что его ждут на поле. Минхо будто бы на секунду теряется, и Сынмину остается гадать, не померещилось ли ему. Вполне вероятно, что да. Минхо вплотную приближается к нему, сжимая плечо, и Сынмину тут же начинает хотеться большего. Наклонившись к уху, Минхо шепчет: — Ты сегодня умница, Минни. Приведи себя в порядок, и увидимся внизу, ладно? Сынмин кивает, как во сне, но внезапное чувство какой-то пустоты становится довольно явственным, стоит Минхо закрыть за собой дверь. От этого звука он начинает захлебываться слезами, оставаясь один на один с вопросом, не это ли — дно его страданий?

***

Его заветной мечтой избавиться от сложного водоворота чувств, которые преследуют его весь прошлый и следующий день, становится желание переспать с незнакомцем. Возможно, он хочет не самого Минхо, а близости как таковой. Он и сам знает, как фальшиво это звучит в его голове, но не хочет бросать эту идею. Он пойдет на все, лишь бы заполнить чем-нибудь эту не покидающую его пустоту. В глубине души он понимает, что это никогда не прокатывало в прошлом, и на этот раз даже может прикинуть вероятность успеха. Он чувствует необъяснимую злость по отношению к себе и к Минхо, какую-то не похожую на обычную печаль, которая становится его извечным спутником, заставляя тосковать по прикосновениям. Всякий раз, что он засыпает с Минхо, это чувство усиливается, и он лишь гадает, не умрет ли от этого медленно действующего яда. Как раз-таки из-за нехватки прикосновений он и оказывается в гуще людей все еще в своей рабочей одежде. Огни в клубе настолько яркие, что Сынмину хочется спрятаться от них. Хоть он и приезжает сюда в попытке оттянуть возвращение домой, но даже в толпе не может обрести душевный покой. Для него входит в привычку сбегать из собственной квартиры, атмосфера которой почему-то делается вдвойне напряженной с недавних пор. От безразличия Минхо становится лишь больнее, а его взгляд пронзает насквозь. Ситуацию не спасает даже то, что Сынмин помнит каждый уголок дома, хранящий в себе память о них, и эта мысль крадется за ним в кошмарах. Лучшее решение проблемы — найти утешение в чужих объятиях. Может, если он переспит с кем-то, то сможет все забыть. Он сидит, не предпринимая попыток познакомиться и рассеянно болтая в кружке какой-то напиток, когда внезапно чувствует кого-то рядом. Сынмин пробегается взглядом по острым чертам лица напротив, которому блестки и улыбка придают особое очарование. — Один здесь отдыхаешь? — спрашивают его таким невероятно низким голосом, который моментально завораживает. И внутри просыпается знакомое чувство, когда тебя замечают. Когда тебя по-настоящему видят. — Уже нет, только если ты не против, — на губах сама по себе появляется игривая улыбка. Сердце тут же начинает трепетать при мысли, что вот он — его билет к ночи без тревог и забот.

***

В ходе непринужденной беседы он узнает, что перед ним Феликс, обаятельный шеф-повар, владелец собственного ресторана в Итэвоне, с которым он в основном просто флиртует, не углубляясь в подробности личной жизни. Они доходят до того, что в какой-то момент такси подвозит их к роскошным апартаментам Феликса, и Сынмину кажется, что он уже на пути к новой жизни. Но удача не благоволит ему. Он охотно позволяет целовать себя везде, даже трогать и прижимать к двери, в какой-то момент Феликс прикусывает ему щеку, смеется, и Сынмин не против даже этого. Но едва он падает на постель и губы Феликса оказываются у него на шее, все тело сковывает. Феликс поднимает взгляд, тут же почувствовав неладное, и накрывает его губы поцелуем, что немного успокаивает, но Сынмин уже не может унять нарастающей внутри тревоги. От собственного поведения в глубине сознания поднимается ужас. После Минхо кто-либо другой кажется пресным. В конце концов Феликс отстраняется с озабоченным выражением. — Ты же знаешь, что не обязан этого делать, если не хочешь? — мягко произносит он, замечая, как Сынмин уже в пятый раз за вечер чувствует себя не в своей тарелке. — Да, знаю… Я просто… Не знаю даже, — он со вздохом прячет лицо в ладонях. — Сам не знаю, что сегодня на меня нашло. Возможно, эти слова становятся знаком для Феликса, он отстраняется и укрывает Сынмина одеялом. Тот уже думает, что его оставят в комнате одного с намеком поскорее убраться из квартиры, но от такого действия его еще больше охватывает чувство вины за то, что он разрушил все планы этого прекрасного человека на приятный вечер с продолжением. — Если хочешь, можем вернуться в клуб, — Сынмин сверлит взглядом потолок. — Я вызову тебе такси, а сам поеду домой. Время еще позволяет. — Либо… мы можем просто поваляться в обнимку, — предлагает Феликс. — Если тебе, конечно, не хочется домой. Потому что в клуб меня не тянет. Сынмин резко переводит взгляд на Феликса, чья улыбка слишком яркая для человека, которому только что обломали вечер. Предложение звучит более чем заманчиво для того, кому столь сильно не хватает простой человеческой близости, что Сынмин не в силах ни великодушничать, ни отказывать, поэтому ему остается лишь искренне верить, что объятия все исправят. Пускай даже его будет обнимать не тот самый человек. — Хорошо… — он отводит взгляд и откидывает одеяло. — Давай поваляемся… — Мне другого и не надо, — широко улыбается Феликс.

***

С Феликсом оказывается невероятно приятно обниматься, и это надолго остается в памяти Сынмина. Он берет у Феликса номер с намерением в будущем отплатить за доброту хотя бы простым ужином в ресторане. Он не знает случаев, чтобы с кем-то пытались расплатиться едой за неудавшуюся интрижку на ночь, но Феликс лишь усмехается со словами, что любит рушить стереотипы. Звучит чертовски банально, но Сынмина это смешит. Он благодарен за то, что мысли о Минхо покидают его хотя бы на какое-то время, что на какой-то миг он вновь может представить себя на свидании с кем-то, влюбленным, искренним и готовым открыться кому-то, кто не его чертов бывший. Возможно, он смог бы начать с чистого листа и сделать Феликса своим единственным. У них с самого начала все идет не по плану, но в этом даже что-то есть, они бы смогли притереться. Но тут ему вдруг вновь представляется Минхо, одиноко сидящий в их общей квартире. — Да какое ему до меня дело? — вздыхает Сынмин, думая, что Феликс уже спит. Но тот бормочет: — Никакого, если он идиот. Губы Сынмина трогает улыбка. Хотелось бы ему не испытывать стольких чувств к тому, для кого он значит куда меньше, чем для незнакомца.

***

Идти на работу во вчерашней рубашке неуютно, но за свою трусость полагается платить. После завтрака с Феликсом возвращаться домой уже нет времени, не говоря уже о том, как страшно пересекаться с Минхо в одной квартире после того инцидента. В целом Сынмину не за что стыдиться или винить себя — после расставания у них обоих были романы на стороне, и, учитывая соглашение оставить квартиру их общим домом, они давно прошли ту стадию, где факт проживания в одном месте вгонял бы в краску после ночи с незнакомцем. Но теперь в воздухе повисает что-то странное и непривычное, и Сынмин не знает, связано ли это с их недавним перепихом накануне или с тем, что он уже давно не оказывался в чужой постели. Он входит в преподавательскую, и к его радости Минхо там еще нет. Не то чтобы это сюрприз — у Минхо часто занятия начинаются в семь утра, а это одна из тех вещей, которая стала раздражать Сынмина незадолго до их разрыва, потому что каждый раз он просыпался в холодной постели без намека на ту же записку. Лишь завтрак в пакетике рядом с микроволновкой в знак выполненной части своих обязанностей, и именно от этого Сынмин отказался, стоило им порвать друг с другом. Уж лучше он будет готовить сам, чем это. Он нечастый гость в университетской столовой, учитывая, что его «тайный поклонник» почти каждый день оставляет ему обед, и этот вкус вызывает такие родные чувства, что Сынмин не готов вновь говорить «нет». Минхо в любом случае будет делать по-своему и не прекратит, пока сам не захочет. И именно там он впервые с момента их прошлого раза видит Минхо. Он спокойно сидит обедает, пока не замечает иссиня-черные волосы, и его тут же пронзают пристальным взглядом. И за маской вечного спокойствия Сынмину отчетливо видно какое-то недовольство. — Минхо-хен, садись к нам! — громкий голос Джисона заставляет его вздрогнуть. Сбывается то, чего он так боится. — Зачем, во имя всего святого, ты его зовешь сюда? — щипает он Джисона под столом, и тот ойкает. — Ай, господи… может, потому что он мой друг? — удивляется Джисон. — И давай-ка уже не втягивай меня в эти ваши склоки. — О чем болтаете? — Минхо ставит рядом свой поднос, а Сынмин со странным напряжением следит за ним взглядом. Он знает, что лучше бы этого не делать, но куда там. — Ни о чем. У этого товарища просто проблем хоть отбавляй. — Эй! — Хах… ладно, что у тебя нового? Сынмин какое-то время просто молча смотрит на Минхо, а потом возвращается к своей еде. Эта их «склока» — ни разу не «что-то новое». На работе все считали, что между ними пробежала кошка, стоило Сынмину прийти сюда работать. На деле же они просто соблюдали нейтралитет и, понимая шутки друг друга, культивировали чувство товарищества. Потом они поняли, что стали делить одну квартиру, и чувство товарищества переросло в нечто большее. Начав встречаться, они просто ради прикола решили никому об этом не говорить. Сынмина это особо не волновало, но вот Минхо был очень закрытым человеком, и ему наверняка не понравились бы шуточки от коллег в свою сторону, поэтому он больше никогда не поднимал этот вопрос. Когда их пытались свести и подружить, они вежливо говорили «нет» и шли домой, чтобы поскорее забыть об этом. Размышляя теперь об этом, Сынмин понимает, как это было неправильно с их стороны. — …которая напоминает мне… Сынмин… на тебе что, вчерашняя рубашка? Этот любопытный дьяволенок просто ни дать ни взять с видом ангела закидывает в разговор такую бомбу, отчего Сынмин цепенеет. Краем глаза он видит, как тянущаяся к салату рука Минхо замирает. Его взгляд остается прикованным к Минхо, в то время как тот откладывает в сторону палочки, подпирает щеку кулаком и практически зловеще смотрит в ответ. Как же это знакомо. Сынмин резко отводит взгляд, когда его прошибает осознание, какие бредовые мысли заполняют его голову, например… неужели Минхо ревнует его? — Почему мы вообще это обсуждаем?.. — не глядя на Минхо, он начиная наполнять свою тарелку кучей еды, словно это поможет ему. — О боже… ты переспал с кем-то? — выдыхает Джисон, к счастью, сообразив понизить голос, но Сынмину еще больше хочется провалиться сквозь землю. Приняв его молчание за согласие, Джисон в шоке восклицает: — Да ты весь красный! Это правда! Ну, наконец-то! — Заткнись. Увы и ах — никто не затыкается. Весь оставшийся обед Джисон трещит о том, как горд за Сынмина, пока тот хочет слиться со стеной, в приступе ужаса и мучительного стыда боясь, лишь бы Минхо ничего не надумал лишнего. Он не хочет, чтобы тот отдалялся, усомнившись в его искренной привязанности, и с каждым мгновением в нем крепнет желание доказать обратное. — Надеюсь, все прошло хорошо, господин Сынмин, — в какой-то момент просто говорит Минхо. Он выглядит таким невозмутимым со своей идеальной укладкой, а Сынмину кажется, что вот он — конец всей его жизни. Возможно, любой другой гордился бы тем, что убедил бывшего в его бесполезности, но Сынмин — безрассудно преданный Сынмин — чуть ли не с отчаянием пытается донести до Минхо, что все это ложь. Все это невыносимо — будто кто‑то намертво заливает цементом последние осколки их былой близости, навеки оставляя между ними пропасть. Минхо даже не сердится, ему по большому счету плевать, — вот, что понимает Сынмин, наблюдая, как тот запихивает в себя еду и листает при этом телефон, словно жизнь Сынмина его не интересует. Джисон невнятно бормочет что-то на фоне, а Сынмину уже кусок в горло не лезет. Как так выходит, что мысли о Минхо не отпускают его ни днем, ни ночью, преследуют во снах и кошмарах, в стенах их квартиры, а для Минхо это все не имеет значения? Почему Сынмин тоскует по поздним вечерам, когда они обычно ходили на короткие свидания, и безутешно убивается, шагая по знакомым улицам с чем-нибудь вкусным в руке и случайно видя бродячую кошку, а Минхо все так же бесконечно далек и холоден? Он понимает, что эту боль не исцелить, каждый миг жизнь напоминает ему, что у них было и что могло бы быть, веди себя Сынмин иначе. Прошлая ночь дает ему понять, что близость — ничто, только если она не с Минхо. Он наблюдает за тем, как трепещут ресницы Минхо, готовый воспевать им оды, и понимает, что еще чуть-чуть — и он сломается.

***

Его терзает безумное желание прикоснуться к Минхо. Он не знает, что за зараза порождает в нем эту идею и вселяет безумие, от которого он витает в облаках во время занятий и теряется в коридорах, но когда ноги сами приносят его к уборной на пятом этаже, он понимает, что это тупик. Он отправляет сообщение, готовясь объяснить все минутной слабостью и признать себя попрошайкой, но он уже свыкается с этим бременем и просто надеется, что его минует участь быть проигнорированным. Следующие два часа проходят впустую. Сынмин и без того уверен, что ему не ответят. Задыхаясь от стыда и смущения, он решает даже не приближаться к преподавательской, чтобы случайно не наткнуться на ухмылку Минхо. Ему кажется, что он будет прятаться вечность — возьмет из дома паспорт и укроется в месте, которое не будет значиться на картах. Его собственные занятия заканчиваются, но он знает про еще одно в конце дня, из-за которого Минхо вряд ли сможет ответить в ближайшее время, и ему остается лишь стенать и вздыхать от чувства полнейшего унижения. Он включает ноутбук с твердой решимостью найти, куда можно было бы свалить отсюда навсегда, как вдруг ему приходит уведомление, и он без капли стыда хватает телефон, как какой-то подросток, потому что наконец-то. Ну наконец-то. Вот он — лучик надежды. Минхо пишет: Пятый этаж. Сейчас.

***

— Переспать с двумя за неделю… вот это у тебя жизнь бьет ключом, Ким Сынмин, — говорит Минхо, входя в уборную через пять бесконечно долгих минут, чем заставляет Сынмина всего известись. К тому времени он уже немного успокаивается, понимая, что даже для общества Минхо ведет себя неприлично и унизительно. Поэтому он переводит взгляд на пятно на полу. — Разве у тебя нет сейчас занятий?.. — бубнит он и сразу зажмуривается. Минхо ни к чему знать, что он все еще помнит наизусть его расписание, пускай даже с момента их расставания проходит целый месяц. Он выглядит как сталкер, но все равно заходит на сайт вуза в его поисках. К счастью, Минхо об этом не спрашивает, а просто фыркает: — Напомню: это ты меня позвал. Сынмин нервно облизывает губы, пытаясь выдать в ответ остроту, но его с головой накрывает смущение, щеки пылают, а в горле застревает ком, и ничто не может помочь ему выкрутиться из тупика, в который он сам же себя загоняет. — Что, разового перепиха было недостаточно? — подшучивает над ним Минхо, и его голос отскакивает от стен, оседая в сознании Сынмина. Он просто сделает то, ради чего здесь. Пути назад нет. Он подходит медленно, с решимостью, сквозь которую проглядывает явная нервозность, и Минхо смотрит на него с недоумением, однако не отстранятся. — Что ты там затеял? — спрашивает он, когда Сынмин медленно опускается на колени. Этот намек становится финальным. Он поднимает глаза, стремясь скорее увидеть реакцию, чем получить разрешение, и заслуживает в ответ многозначительный взгляд. Довольный тем, как у Минхо под вьющимися прядями розовеют кончики ушей, он прикасается к спортивным штанам. Минхо не упирается, и Сынмин видит свои трясущиеся руки, сжимающие ткань, стоит лишь наиграться с поясом, и смотрит вверх с напускной дерзостью. — Разве не этого ты хочешь? — наигранно подначивает он, ища хоть какого-то одобрения, и нервно сглатывает. — Вы всегда были без ума от моего рта, господин Минхо. Разве ты не соскучился по мне, хен? — С каких пор я «господин Минхо», когда мы трахаемся? — спрашивает тот, но Сынмину хорошо видно и слышно, какой эффект на того производят касания, что придает ему большую уверенность. — Или после того незнакомца у тебя новый фетиш? Сынмин изо всех сил старается выдержать его пристальный взгляд. — Я ни с кем не спал, хен, — искренне и твердо заявляет он. Минхо резко вдыхает, и Сынмин слышит это только потому, что они в уборной одни. — Прошу, поверь мне. Я… Да, я подцепил кое-кого, но мы не спали. Минхо молчит и лишь в недоумении смотрит на Сынмина, что тот в свою очередь принимает за шанс доказать свою правоту. Одним легким движением он стаскивает с Минхо штаны вместе с нижним бельем и оказывается лицом к лицу с наполовину вставшим членом. Обычно он более терпелив, но сейчас ему так отчаянно хочется всего этого, что мозг и руки уже не слушаются. Он не останавливается, несмотря на то, что уже давным-давно отвык. Ему не впервой. Такое уже случалось, если не в недавнем прошлом, то когда-то, и он хорошо помнит, что нужно делать. Сплевывать в руку не то чтобы приятно, но ему некогда искать в кармане смазку, поэтому он обхватывает член, и от резкого выдоха Минхо пожар внутри разгорается еще сильнее. Ему не особо хочется дразнить и играться, и стоит ему убедиться, что у Минхо уже полностью твердый, как он сразу же берет в рот. И почти тут же с облегчением выдыхает: от ощущения крупной головки на языке все мысли тут же куда-то улетучиваются, а знакомый аромат возвращает чувство спокойствия. Минхо аккуратно кладет руку ему на затылок, и Сынмин берет еще глубже, даже не останавливаясь, когда уже почти давится. На глаза наворачиваются слезы, а он все продолжает, пока член наконец не оказывается максимально глубоко в горле, и только потом его накрывает чувство легкости. С плеч будто снимают тяжесть, и он лишь втягивает щеки, плотно обволакивая весь ствол. — Ким Сынмин, — слышит он выдох, но не отвечает, купаясь в бегающих перед глазами звездочках и окутывающем от такой близости жаре. Он даже не представлял, как скучал по этому, пока его сознание практически полностью не становится свободным от всех мыслей. Когда он наконец начинает двигать головой, Минхо стонет в голос и стискивает в кулак его волосы, посылая по всему телу новую волну удовольствия, что в какой-то степени даже еще больше успокаивает и приводит в равновесие. Сынмин мог бы часами стоять перед ним на коленях в этом туалете в своей рабочей одежде. Но Минхо никогда не отличался терпением. Сынмину никогда не удавалось подолгу ублажать его, чтобы в итоге не быть оттраханым в первые же пятнадцать минут. Не то чтобы что-то меняется. Изначальным планом Сынмина было сделать ему крышесносный минет, но потом мозги начинают плавиться от удовольствия. — Двигайся уже, — рычит Минхо, но по волосам гладит довольно ласково, и Сынмин льнет к руке, как щенок. Он поднимает затуманенный взгляд и обманывается, видя нежность там, где ее нет. — У нас мало времени. У него даже голос звучит мягко. Может, сама судьба смилостивится над ним хоть раз, думает Сынмин. Он настойчиво продолжает посасывать член, почти не двигаясь, и это так хорошо, что он бы часами сидел бы в такой позе, ничего не меняя. В отличие от Минхо, он привык давать, и ему нравится доставлять Минхо удовольствие, нравится быть послушным, покладистым и исполнять прихоти. Но он понимает, что с таким беспорядком в мыслях едва ли справится сам, поэтому кладет руку поверх ладони Минхо себе на затылке и смотрит на него с мольбой в глазах. Минхо быстро соображает. — Не справляешься сам, детка? — говорит он с легкой насмешкой, за которой едва уловимо мелькает отголосок былой теплоты. Когда он вообще в последний раз называл Сынмина деткой с такой интонацией? Минхо не дает ему времени размышлять, а сразу хватает и начинает грубо и быстро трахать в рот, прекрасно зная, как это ему нравится и как заставить его потерять рассудок в попытке оттянуть момент оргазма. Сегодня как раз тот день, когда Сынмину хочется забыться и ни о чем не думать. В какой-то момент Сынмин чувствует, как Минхо обхватывает ладонями его щеки, за которыми ощущается контур собственного члена, и это настолько горячо, что Сынмин непроизвольно стонет. Минхо захлебывается воздухом от вибрации и с очередным всхлипом проникает еще глубже. Он уже близко, и Сынмин с удовольствием чувствует, как его ртом начинаются пользоваться, как хотят. Челюсть безумно ноет, но он не намерен ничего менять и, когда Минхо изливается ему глубоко в горло, проглатывает до последней капли. Минхо замирает, но не отстраняется, и Сынмин утыкается ему лбом в бедро, позволяя поглаживать себя по волосам. Ему так мирно и спокойно, что его начинает клонить в сон. Но жизнь — коварная штука. — Кто там, черт побери, запер дверь? — с громким криком стучатся в уборную. И до Сынмина только тогда доходит осознание окружающей реальности. Он в ужасе вспоминает, как забывает запереть дверь, и именно это, скорее всего, делает Минхо, сразу как заходит внутрь. Сюда никто не вламывается, так почему это происходит сегодня, почему именно сейчас, когда Сынмину это нужно меньше всего? Минхо великодушно помогает ему подняться и наспех вытирает лицо салфетками, что Сынмин расценил как бы как очень трогательный жест, если б рискнул озвучить свои мысли. Но когда Минхо отстраняется, он понимает, что хочет большего. — Хорошо поработал, — Минхо гладит его по голове и в следующий миг заталкивает в кабинку. — Посиди тихо, я разберусь. Сынмин кивает, будто во сне, и где-то глубоко внутри ему хочется, чтобы рука Минхо снова провела по его волосам. Но дверь вновь с глухим стуком захлопывается, и он давится беззвучными рыданиями, в отчаянии проклиная тот миг, когда затевает это все. Впрочем, нет… на самом деле в тайне он мечтает, чтобы они никогда не расставались. В этом и кроется суть всех его ошибок, совершенных по собственной трусости.

***

С наступлением сессии, которая ложится на плечи преподавателей таким же бременем, как и на студентов, их встречи на время прекращаются. Сынмина это затрагивает в особенности как преподавателя, которому приходится писать содержание билетов, дежурить в коридорах, составлять ключи к заданиям, критерии оценивания и заполнять табели успеваемости. А будучи преподавателем английского, он страдает с работой вдвойне, потому что у него много студентов, которые изучают этот язык не только как основной, но и дополнительный предмет, а также куча тех, кто учится на смежных дисциплинах. Конечно, можно поделить нагрузку с преподавателями литературы, но даже при таком раскладе дел невпроворот. Настает пора, когда Сынмин работает на пределе возможностей, когда все лишние мысли испаряются, и весь фокус внимания сужается до вникания в суть ответов и их оценку. Это всегда самое сложное: он знает, что в литературе множество точек зрения, разнящихся от человека к человеку, поэтому старается не быть как старые преподаватели, у которых оценки зависят от их личной позиции и объема знаний. Он понимает, что студенты могут знать чуть больше него, и подходит к каждой работе максимально объективно, что влечет за собой трату уймы времени, но его не так-то просто сломить. Их общая гостиная утопает в море книг, а Сынмин становится еще более раздражительным и понимает, что начинает срываться на окружающих чаще обычного, когда, например, громко ругается на Чонина, перепутавшего его пожелания в кофе на завтраке. Но Чонин относится с сочувствием, когда тот рассыпается в извинениях на следующее утро и покупает ему кофе. Для Минхо все воспринимается иначе, но Сынмин не может предугадать этого. Они слишком давно не болтали дома по душам, из-за чего он оказывается полностью беззащитен там, где, казалось бы, должен чувствовать себя в безопасности. — Что ты так загоняешься? — мимоходом интересуется Минхо, входя в гостиную. Сынмин ему бесконечно завидует, потому что на факультете физкультуры не только меньше студентов, но и большинство экзаменов состоят из практической части, а письменные — лишь два раза в год, и то они в основном связаны с естествознанием и математикой, что объясняет больший процент логики и конкретики в ответах. И если Минхо проверяет все на работе, то Сынмину приходится таскать работы домой целыми стопками вместе с книгами по экзаменационным темам. Поначалу он старается игнорировать Минхо, целиком погрузившись в странную аналогию, которую один студент проводит между «Франкенштейном» и «Бурей», но Минхо продолжает крутиться рядом, как комар, и это становится настолько невыносимо, что он не выдерживает. Ирония в том, что он даже не вслушивается в его болтовню. — Господин Минхо, а не сходить ли вам к черту? — выпаливает он, яростно набирая запрос в интернете. Только когда в комнате внезапно воцаряется тишина, он решает осторожно обернуться, понимая, насколько обидно это могло прозвучать. Его охватывает ужас. Минхо стоит прямо у него за спиной, хотя еще секунду назад сидит на диване, на нем фартук, в руке — нож, а взгляд такой, словно его готовы пронзить насквозь. Сынмин сглатывает слюну. — Ч-что такое? — То есть ты не только грубишь тем, кто пытается не дать тебе умереть от голода, но еще и не уважаешь старших. Что это за новые фокусы, а? Сынмин и сам не знает, что сказать. Возможно, его организм вырабатывает защитный механизм, из-за чего в последнее время в их отношениях чаще мелькает формальный тон, что раздражает Минхо, но Сынмину нравится и ему не хочется ничего менять. Но на этот вопрос у него не находится ответа. — Тебе не обязательно присматривать за мной… — в итоге заявляет Сынмин, с усилием сглатывая под устрашающим взглядом, но не подавая виду. Минхо не впервой вести себя так, когда Сынмин с головой погружен в работу, и от этого внутри все трепещет от предвкушения чего-то особенного. — По-моему, ты сам не совсем осознаешь, что тебе сейчас нужно, — сухо отвечает Минхо. У Сынмина перехватывает дыхание, когда Минхо внезапно оказывается напротив. Тот склоняется над ним, заставляя инстинктивно вжаться в спинку, и упирается рукой у головы, под своим пристальным взглядом загоняя Сынмина в ловушку. Минхо прекрасен. Обычно перед работой он слегка красится, но дома его кожа сияет, и Сынмину больше нравится его естественная внешность, хотя этот образ уже давным-давно стирается из памяти. Сынмину приходит запоздалая мысль, что в такой позе они переходят какую-то незримую границу, потому что дома они всегда держат дистанцию, и сейчас у него нет сил дать отпор. — Я знаю, что именно тебе нужно, Сынмин, — шепчет Минхо, и Сынмин краем глаза замечает, как тот откладывает нож на журнальный столик, а затем его притягивают за талию, и ему ничего не остается, кроме как поддаться. Возможно, Минхо хочет просто быстро перепихнуться, сотворить с ним какое-то грязное дельце, но Сынмин уже изначально дает себе установку не доводит дело до финала, о чем заявляет вслух. Минхо тут же сникает — грубость и весь настрой как рукой снимает, и ситуация отчасти оборачивается в пользу Сынмина. Минхо растягивает его, а потом усаживает к себе на колени. — Если я кончу, то меня потянет в сон, — объясняет Сынмин, хотя его никто не спрашивает, и, не сводя глаз с Минхо, медленно покачивает бедрами на члене. — Мне нужно сегодня допроверить эти работы. Слегка краснея, Минхо вздыхает. Он по-прежнему в фартуке, и от этого выглядит еще притягательнее, и Сынмин с трудом подавляет желание наброситься на него. — Засранец, хватит уже про свою работу, — говорит он, заставляя Сынмина хихикнуть. В итоге он дает Сынмину спокойно работать у себя на коленях, и не возмущается, когда тот слегка поворачивается и насаживается на член так, что сидеть неподвижно становится физически невозможно. — Ну, не двигайся, пожалуйста, — с мольбой просит Сынмин, угадывая его желание. — Я… Мне так лучше сосредоточиться. Ну, пожалуйста. Минхо становится неловко от того, как легко он сдается, и ему остается лишь закатить глаза и остаться на месте, словно в противном случае его ждет неминуемая гибель. Ему нельзя. Они приходят к консенсусу, и ему не очень хочется вслепую нарушать установленные границы, часть из которых он уже и так пересек. Отчасти ему нравится угождать, да и потом — его прямо просят об этом, поэтому он всегда будет исполнять прихоти Сынмина. Всегда. Сынмин с наслаждением откидывается на Минхо и продолжает работать, пока его держат за талию и осыпают плечи поцелуями, и Минхо больно от того, что при всей их близости между ними будто бы зияет огромная пропасть.

***

С самого начала это была плохая идея, и Сынмин сам не знает, во что ввязался, а единственное, что помнит — как в какой-то момент его окружают коварные студенты, рассказывают об организации тематического кафе, и уже в следующую секунду он соглашается прийти в костюме горничной, будь тот неладен. Парни-студенты тоже надевают платья в знак солидарности, и это немного успокаивает, но это не единственная причина, по которой он идет на такое. На самом деле ему нравится идея платьев и юбочек, но он никогда их не носил из-за своих консервативных родителей, однако недолгое знакомство с Минхо открывает ему глаза на целую коллекцию его милых юбок, в каждой из которых ему безумно хочется потрахаться. Ему не терпится попробовать это с момента расставания, потому что все никак не удается, и когда у него наконец-то появляется шанс, он не собирается его упускать только потому, что больше не встречается с Минхо. И да, еще одна деталь… он хочет, чтобы Минхо оттрахал его в этом платье, хоть оно не кажется таким уж сексуальным в стенах учебного заведения со своими нормами приличия. Оно относительно длинное и ниспадает на уровне колен веером кружевных оборок, с простым квадратным вырезом и пришитым фартучком. К нему идет пара чулок, которые он не решается надеть, постеснявшись, поэтому просто выбирает черные ботинки без каких-либо украшений, хотя некоторые надевают кружевные чокеры и милые ободочки. Сынмин был бы рад, но решает не рисковать и развлечься со своей фантазией в стенах дома. В целом ему нравится это событие, и ему приятно носить такое на людях, притом, что удивительно, его никто не высмеивает и его осыпают комплиментами. Времена меняются. И все же он целый день как на иголках и не показывается из-за прилавка в страхе быть увиденным, несмотря на то положительное впечатление, что производит. Клиентов хоть отбавляй, а Джисон пялится на него добрые двадцать минут, но он не дурак и тоже говорит ему приятные слова. Как ни странно, похвала придает уверенности, и Сынмин даже фотографируется с ним, прекрасно осознавая, что еще пожалеет об этом, но это неважно, потому что сейчас он весь в нетерпении ждет одного человека. Это так глупо, учитывая, что именно он старательно избегает Минхо с момента их последней близости. То чувство, что он ощутил тогда, было подобно… нежности, отчего ему захотелось сбежать в страхе снова разбить себе сердце. Умом он понимает, что разбивать ему нечего, да и зачем бежать, когда он постоянно держится на расстоянии даже в моменты близости. И тем не менее он все равно ищет способы избежать общения. Минхо настолько часто намекает в своих записочках на это избегание и собирает ему ланчи, что Сынмину даже не надо ходить в столовую. Это странно, и он в замешательстве — принять это или вновь воздвигнуть вокруг себя стены, и в итоге выбирает оба варианта. Он избегает Минхо, при этом ест его обеды и моет после себя вечером контейнер в знак молчаливого согласия, в котором сквозит отголосок обделенного вниманием желания. Смешно даже думать, что Минхо будет бегать за ним. Он никогда ни за кем не бегает, в отличие от Сынмина. Вот он да, и бегает, и убегает, почему их отношения и распадаются на первом же препятствии. Уже наступает вечер, но Минхо так и не появляется, и Сынмин находит кучу доводов убедить себя перестать надеяться, хотя все равно не знает, почему это приводит его в уныние. Когда все студенты расходятся переодеваться, он остается убираться. Помещение заливает вечерний закат, на площадке редеет толпа, и киоски постепенно начинают закрываться. Может, ему тоже переодеться и спуститься туда, притворившись, что его не сжирает сейчас тоска… Он настолько уходит в себя, что не замечает, как кто-то вторгается в его пространство, пока не слышит тихий свист. — Черт побери, Ким, а ты знаешь толк в нарядах. Услышав столь долгожданный голос, он оборачивается, и сердце ускоряет свой ритм — Минхо стоит напротив с легкой ухмылкой на губах. Но дело не только в этом. У Сынмина чуть не случается удар, когда он видит на нем полицейскую, мать ее, форму. Он не совсем понимает, как эти джинсы должны вписаться в образ стража порядка, а не стриптизера, но, возможно, у Минхо другая тематика, если учитывать его кроличьи ушки. Тут до Сынмина доходит, и его пробивает на смех. — Неужели им нельзя было получше изобразить из тебя Джуди? Минхо хихикает, закрывая за собой дверь. — А ты знаешь способ получше? Сынмин делает вид, что задумывается. — В целом, и так сойдет, — решает он. — Будто прямиком из какого-нибудь захудалого стрипушника. Твой стиль. Минхо фыркает, и Сынмин отводит взгляд к окну, не зная, как лучше начать, как далеко зайти, не начав нервничать. Единственный его образ, который они обсудили, находясь в отношениях, — это образ в платье, и хотя поначалу идея интриговала, он не знает, как Минхо отнесется к этой щекотливой теме сейчас. Все эти мысли лавиной обрушиваются на него, вызывая желание сбежать и вселяя жуткую неуверенность. — Мне пора переодеваться, — бормочет он, избегая взгляда. — Да и тебе тоже, а то выглядишь глупо. Но ему не дают уйти. Минхо крепко хватает его под локоть и прижимает к стене. — Ты правда так этого хочешь, детка? У Сынмина перехватывает дыхание от такого напора — его прижимают спиной к стене, не давая шанса пошевелиться, и Минхо, видимо, получает безумное удовольствие, когда от столь простого действия Сынмина всего заливает краской. Минхо накрывает своей теплой ладонью щеку, любуясь его испуганным взглядом, который никто другой вызвать не может, и Сынмин вновь поддается ему, переставая сопротивляться. — Я, ну… — он отводит взгляд, чувствуя, как щеки начинают пылать. Как же бесит, что его всегда лишает дара речи, стоит оказаться с Минхо. Его еще немного гладят, но рука исчезает, и с губ Сынмина срывается всхлип. А потом Минхо целует его с таким жаром, что у Сынмина все внутри сжимается, потому что это так похоже на те поцелуи, что у них были когда-то давным-давно. Минхо всегда целовал так, когда его переполняли любовные чувства, и на пике страсти он всегда был порывистым, и Сынмин любил это, подобно утопающему, который восхищается морем. — Мм-м? — отстранившись, Минхо окидывает взглядом его розовеющие милые щеки и столь притягательные пухлые губы. Не успевает Сынмин поднять на него свои очаровательные глаза, как Минхо не дает ему опомниться и целует до беспамятства. И делает это настолько страстно, что ему приходится подставить колено, чтобы Сынмин совсем не съехал на пол. Чему и не суждено сбыться, как только руки Минхо ложатся ему на бедра и, не встретив сопротивления, скользят выше… и выше, пока не заползают под шортики. Платье сильно задирается из-за колена Минхо между ног, но Сынмин понимает, в каком уязвимом положении оказывается, только когда чувствует пальцы на голой коже. Минхо так прижимает его к себе за задницу, что они трутся друг о друга и тут же стонут. Но Минхо этого мало, и Сынмина всего окатывает новой волной возбуждения от ласк, которые пробирают до дрожи в коленях. Их губы ни на секунду не покидают друг друга, и из груди Сынмина то и дело вырываются стоны. Минхо скользит своими холодными пальцами по жаркой коже на внутренней стороне бедра, и, едва его ладонь накрывает через шортики влажный от смазки член, как Сынмин резко выгибается в пояснице и откидывается затылком на стену, обнажая шею. Минхо оставляет поцелуй на венке и шепчет: — Ты просто куколка, милый. Неужели ты правда хочешь, чтобы твои старания были зря? — Нет… — Что нет? — подначивает Минхо, играясь с его поясом и попутно покрывая всю шею поцелуями. Сынмину так хорошо, что его сознание вот-вот готово отключиться, а сам он — превратиться в лужу от одного факта, что он одет в платье и Минхо ласкает его сейчас в таком виде. В голове полный беспорядок, и он говорит первое, что приходит на ум: — Нет… хен. — Ответ неверен, — фыркает Минхо и улыбается, когда Сынмин непонимающе на него смотрит. — Но тебе повезло, потому что у тебя наконец-то прошел фетиш на «господина». Сынмин заливается краской от напоминания. Это не был фетиш — он всего лишь пару раз так обратился к Минхо, чтобы позлить, но перестал, осознав, как ему не хватает той близости, заложенной в слово «хен». Но ему все равно ужасно неловко. Сменив гнев на милость, Минхо начинает стаскивать с него белье, постепенно опускаясь на колени, опаляя кожу бедер своим дыханием и жадно пожирая их взглядом. Потом он поднимается и тут же накрывает ладонью член. — Ты такой мокрый, — шепчет он, глядя прямо в глаза Сынмину и посылая волну мурашек. — Хен… — выдыхает Сынмин с чувством, будто тлеющее в нем пламя наконец ярко вспыхивает. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Эта просьба немного сбивает Минхо — это звучит горячо и одновременно трогает что-то в глубине его израненной души. Сынмину навечно суждено быть его слабостью. — Черт, ладно, детка, — он бы и рад подразнить еще немного, но не может. Только не когда слышит это обращение к себе спустя столько времени. Кажется, что его не называли так уже сто лет, хотя проходит буквально пара недель, и одно это сводит его с ума, заставляя лишь сильнее сжать твердый член. Сынмин со всхлипом пытается ухватиться за стену — он такой красивый, и его так легко распалить, отчего в Минхо постоянно дремлет вожделение. Буквально постоянно. Он впивается в его губы в надежде донести этим поцелуем все невысказанные слова. Стащив с Сынмина белье, он сжимает пальцами нежную кожу на заднице, и тот весь начинает извиваться от этого простого касания, когда его хватают под платьем и без особых церемоний подтягивают ближе. С их губ одновременно слетает стон, когда они трутся друг об друга, и Сынмин практически обмякает в руках Минхо. — Только не падай, детка, — Минхо тычется в бедро Сынмину, у которого чуть ли крышу не сносит от того, насколько Минхо это заводит. Так они и трахаются — Сынмин подпирает собой стену, пока Минхо трется об него, и в этот раз хорошо скрываемые эмоции Минхо бьют через край от этого невыносимого наслаждения. Сынмин подмахивает ему, как может, и это выглядит столь очаровательно, что Минхо готов вот-вот кончить. Он все сильнее и сильнее впивается ему в кожу на талии, ткань платья развевается, иногда проезжаясь по члену, от чего перед глазами темнеет. Сынмину хорошо до безумия, и, когда он открывает глаза и видит, насколько тесно они прижимаются друг к другу, наружу вырывается стон от осознания, что Минхо практически все делает сам — сам управляет и позволяет управлять собой, лишь бы достичь оргазма. То, как Минхо держит его и пользуется им в угоду себе, ощущается на грани с чем-то нереальным. — Ну, кто ж еще оттрахает тебя вот так, детка? Давай, скажи мне, — тяжело выдыхает Минхо, ни на секунду не сбиваясь с ритма. — Никто… хен… с т-тобой… так хорошо, — в таком положении слова даются Сынмину адски тяжело. — Ты ведь для меня так принарядился, да? — не унимается Минхо, хотя Сынмин едва может издать звук, и продолжает осыпать его щеки и губы поцелуями. Сынмин весь напрягается, чувствуя, как уже близок. — Хену не помешало бы прикупить тебе побольше платьев, чтобы ты не вылезал из них. Они тебе идут больше всего. — Ннгх… Пожалуйста… Минхо вдруг так ускоряется, что Сынмин весь начинает ерзать спиной по стене. Как же он хочет кончить, как же ему это нужно, но не успевает он что-либо проскулить, как Минхо запихивает ему в рот подол платья. — Такой милашка, — гладит он Сынмина по щеке. — Ты просто прелесть, когда твой рот чем-то занят. Сынмин понимает, что сойдет с ума, если сейчас же не кончит, и, к счастью, Минхо недалеко уходит от него в этом. — Хочешь кончить вместе с хеном, детка? — спрашивает он, и Сынмин кивает, весь морщась, как от укуса. Что за прелестный вид. Минхо наклоняется и сцеловывает слезинки с его ресниц. — Давай, кончи для меня, Минни, — шепчет он. Что Сынмин практически тут же и делает, потому что мысль о том, что он все еще принадлежит Минхо, по-прежнему доводит его до исступления. Когда чувства слегка притупляются, в голове остается такая каша, что Сынмин обессиленно падает на плечо Минхо, но его толкают обратно к стене, и Минхо принимается тереться об него, полный решимости кончить наконец сам. Он то и дело случайно задевает член Сынмина, заставляя того всего ерзать и извиваться от неприятного контакта чего-то вязкого и мокрого на бедрах. Но Сынмину нравится, даже очень, и поэтому он терпеливо ждет, пока на него кончат, смешав их белесые капли в одно целое, и потом добирается до ближайшего кресла. Минхо плетется следом и кладет теплую ладонь ему на плечо. — Все нормально? Сынмин просто молча кивает. Откровенно говоря, он настолько вымотан сейчас, что отбрасывает все сомнения и утыкается Минхо в грудь, пока где-то на задворках сознания маячит мысль, что с ним впервые ведут себя вот так по-доброму. — Сонный? — тихо спрашивает Минхо, прямо как раньше. Внутри разливается горечь, что такого больше никогда не будет, и от тихой надежды лишь становится тоскливее. — Мм-м… так тепло, — бормочет он, и из глаз по привычке текут слезы. А еще секунда — и он уже рыдает в объятиях Минхо. В них так тепло, будто он дома, но Минхо этого не замечает и просто хлопает по спине, отчего внутренности заполняет отравляющая скорбь. Просто хлопает. Молча. И как некстати в коридоре раздаются голоса, и Сынмина сковывает страх — не столько попасться кому-то на глаза, сколько вновь потерять Минхо. Но чему быть, того не миновать. Медленно отстранившись, Минхо задерживается на Сынмине таким встревоженным и полным ужаса взглядом, что Сынмина приводит в себя мысль, неужели он настолько сейчас мерзок со стороны? — Что не так? — смущенно спрашивает он, принимаясь с особым остервенением вытирать слезы. Минхо ведь наверняка думает, что он замарашка. — Давай одевайся, — хрипловато отвечает Минхо, выискивая на полу свое белье. Сынмин со странным чувством переодевается в запасную одежду, и Минхо следует его примеру, быстро влезая в брюки и поправляя свой внешний вид. Сынмин решает не ждать, не в силах вновь лицезреть чужую спину, поэтому в этот раз уходит первым, оставляя за собой некую отстраненность и унося навеки осевшее внутри желание не покидать объятий Минхо.

***

Сынмину кажется, что они ставят точку. Он вновь в своих рабочих брюках и рубашке, не платье — его он решает вначале забрать домой и постирать, а уже потом вернуть в салон. Он старается сохранять невозмутимость, хотя внутри все сворачивается от унижения. Но у него хотя бы больше глаза не на мокром месте. Спустя время ему становится неловко от того, что он расплакался в объятиях Минхо, как последний дурак. У него просыпается страх, что Минхо больше не захочет с ним спать, поняв, как сильно Сынмин привязан к нему. Странно бояться того, что и так безвозвратно разрушает все его существо. Он решает просто пойти домой, даже не став продавать глаза на ярмарке. Это может и подождать, чтобы он точно не упустил ничего важного. На него наваливается усталость за весь день, а секс выматывает окончательно. Ему бы сейчас в душ, съесть чего-нибудь соленого и лечь спать. Он без задней мысли вставляет ключ в дверь квартиры, полагая, что Минхо вряд ли придет так рано. Включает в прихожей лампу и тут же пугается сидящего у обувной полки Минхо, который явно чем-то взволнован. Сынмину требуется не один час успокоиться после того, как он уходит от Минхо, и от такой внезапной встречи на глаза снова наворачиваются слезы. Он не знает, что пробуждает в нем эту раздирающую тоску каждый раз после близости, но сегодня она гложет не на шутку. Он делает вдох-выдох, стараясь успокоиться, потому что, когда Минхо поднимает на него тяжелый взгляд, Сынмин видит перед собой разбитого и жалкого человека — полную противоположность того, кто был с ним пару часов назад. Волнение поднимается новой волной, когда Минхо встает и делает к нему решительный шаг в попытке сократить дистанцию. Сынмин невольно подается назад. Внутренняя буря усиливается от мысли, неужели Минхо намерен оборвать ту тонкую нить, что связывает их сейчас. Может, это всего лишь воспоминания, пустая оболочка, но Сынмин с таким трудом собирал эти крупицы, что не готов так просто их отпустить. Ему противно от того, что он ведет себя сейчас как ребенок, и отдал бы все, лишь бы сбежать от этого. Что-то в его лице удивляет Минхо, заставляя замереть, и его руки повисают плетьми вдоль тела. — Ким Сынмин, — шепчет он. У Сынмина звон в ушах, как будто на него кричат. Слезы подступают к горлу с мыслью «да что же с ним такое?!». Почему он сегодня такой плакса? Это ведь просто обычный, ничем не примечательный день с их очередным перепихом на работе, сотый раз, когда Минхо захочет продавить свою линию одним касанием. И Сынмин хочет этого, так почему к горлу подкатывает ком? Он пытается смахнуть слезы, но кожа все еще сухая. — Что-то не так? — ему противен собственный неровный голос. — Это ты скажи мне, Ким Сынмин, — отвечает Минхо тем мягким тоном, с которым обычно говорит с уличной кошкой. — Мне нужно знать, что не так. — Я… да все в порядке, — вслух это звучит весьма противоречиво. Сынмин видит, как Минхо сжимает кулаки, и под кожей выступают вены, будто бы он нарочно делает себе больно. Ему безумно хочется заставить его разжать кулаки, попросить перестать, но ведь он не сделал этого тогда, несколько месяцев назад, поэтому продолжает бездействовать. Он не вылезает из этой трусливой шкуры, ставшей его неизменным нарядом. — Ким Сынмин, — с мольбой взывает Минхо, и от его взгляда сердце еще сильнее разбивается на части. Да что он вообще творит? Он думал, что Минхо больше не больно, так почему он смотрит так, будто задыхается в агонии? Где он снова оступился? — Прошу, скажи, чем я ранил тебя? Пожалуйста, Сынмин, — просит, нет, скорее умоляет, Минхо. И когда его голос вдруг обрывается, это становится последней каплей — Минхо жмурится, и из глаз начинают течь слезы. Это приводит Сынмина в такой ужас, что он хватается за ручку, но ноги словно прирастают к полу — ему нельзя бросать Минхо в таком состоянии, только не в этот раз, нет. — Прости, хен. Прости меня, пожалуйста, прости. Хочешь, мы прекратим это все? — П-Прекратим? — запинается Минхо, смотря на него своими большими глазами. — О чем ты вообще, Сынмин? — Ну, ты, наверное, понял, какой я жалкий, и поэтому больше не хочешь… спать со мной, потому что… потому что я все еще… — ком в горле мешает говорить. Слова вертятся на кончике языка, но что-то мешает им вырваться наружу. Он никогда не произнесет их, потому что иначе Минхо вновь бросит его. Вина гложет его с момента знакомства с Минхо, как паразит, въевшийся в тело и высасывающий все соки. Минхо несчастлив с ним, но Сынмина приводит в ужас мысль, что тот однажды пойдет своей дорогой. — Ты все еще что? — слезы сдавливают Минхо горло. Сынмин вжимается спиной в дверь, стискивая ручку так, словно от этого зависит его жизнь. Может, сожми он посильнее — его перенесет в какой-то другой мир, где всего этого нет? Где Минхо не стоит одной ногой на пути к осознанию, какой же Сынмин все-таки никчемный. — Пойду я… да, лучше уйду, — шепчет он, в то время как ноги буквально врастают в землю. На лице Минхо вдруг читается настоящий ужас, почти неотличимый от того, что застилал его взгляд пару минут назад. От робости не остается и следа, когда он бросается вперед и пальцы ложатся стальной хваткой на руку Сынмина, не давая никуда ускользнуть. — НЕТ! — Минхо срывается на крик, с силой встряхивая его. Кожа под пальцами горит, но Сынмин не хочет ничего с этим делать. — Пожалуйста, хватит уже каждый раз уходить, черт тебя подери, Ким Сынмин. — Это я каждый раз ухожу? — Сынмин больше не может сдержать слез. Боль, злость и невысказанные слова выливаются наружу, струясь по щекам, и именно в этот неподходящий момент внутри начинает стремительно закипать глухая ярость. Учитывая все, что Минхо вытворял с ним, эта забота кажется не к месту. Кто ему вообще дает право останавливать Сынмина, когда тот решает наконец оказать ему великую услугу? — Это ты всегда уходишь! — выплевывает он, вспоминая все те разы, когда Минхо бросал его после минут близости, заставляя чувствовать себя полным ничтожеством. — Я ушел лишь единожды, а ты раз за разом бросаешь меня! — Так это ты порвал со мной, Ким Сынмин, — напоминает Минхо, и в душе Сынмина все клокочет. — И я жалею об этом каждый божий день! Минхо разжимает пальцы, и Сынмин съезжает на пол. На душе становится легче, когда эти слова наконец срываются с губ, унося с собой столь долго терзавшую его мучительную и невыносимую боль. Он разбит, сломлен, повержен. Он готов принять все, что Минхо скажет ему. Последние крохи самообладания покидают его. Минхо опускается перед ним с тем же отчаянием во взгляде, но за пеленой слез все же мерцает проблеск надежды, и в следующую секунду на щеку ложатся теплые пальцы. — Ты это сейчас серьезно, Ким Сынмин? — тихо и неверяще спрашивает он. — Уже не важно, — Сынмин пялится на свои руки. — Я ранил тебя первым, и хотя ты продолжаешь делать мне больно, не думаю, что могу что-то изменить, ведь первым-то был я. Минхо кладет ладони ему на щеки, слезы уже успевают высохнуть, и это так приятно, столь трогательно и нежно, что хочется верить во что-то большее. Тлеющий огонек надежды в то, что Минхо по-прежнему хочет быть с ним, заходится в легком всполохе, когда признание вырывается наружу, и Сынмин изнывает от желания разделить с ним это чувство. — Ты прав, — соглашается Минхо, приближаясь настолько, что согласие звучит как отрицание. — Мы разбили друг другу сердце, и можем положить этому конец прямо сейчас. Ты слышишь, Ким Сынмин? Мы можем перестать ранить друг друга ровно с этого момента. — Но я не знаю как. Мне просто… мне жаль, что все вышло вот так, хен. — Мне тоже, Сынмин, — Минхо прикасается к его лбу своим. — Я жалею об этом все три месяца. Я злился и все еще злюсь на тебя, и именно поэтому специально делал тебе больно. Мне очень жаль. Я ужасно поступал с тобой. — Даже не буду отрицать, — признается Сынмин, забывая все слова от такого внезапного откровения. — Ты меня настолько вывел из себя, что мне хотелось тебя придушить. А потом и на себя наложить руки, когда ты сказал, что между нами все кончено. Ты просто невыносим, Ким Сынмин, — Минхо шмыгает носом, и его глаза блестят так, словно в них отражаются все звезды мира. — Если бы я только знал, что ты сам не понимал, что делал. — Почему тогда не придушил меня? Может, это отрезвило бы меня. — Да надо было бы, — фыркает Минхо. — Но не смог, потому что люблю тебя. Люблю. — Я тебя тоже, — выдыхает Сынмин, и с плеч будто падает гора. Словно кто-то освобождает его от непосильного бремени, и к нему наконец-то возвращается то легкое и беззаботное настроение, что приходит к путнику под конец его странствий. — Я так люблю тебя, хен. Но такова жизнь, самая что ни на есть настоящая жизнь, в чем он более чем уверен, потому что в его ладонях бьется сердце Минхо. Такова жизнь, и она дает Ким Сынмину шанс любить Ли Минхо.

***

— Нам все же нужно обсудить кое-что, Сынмин-а, — говорит Минхо позже вечером, когда они переодеваются в домашнюю одежду. Они заставляют друг друга обменяться пижамами, и Минхо настолько очарователен в объемной рубашке, что Сынмину хочется вечно целовать и обнимать его, что кажется чем-то нереальным. Минхо затаскивает его к себе на колени и зарывается пальцами в волосы. — О чем? — Я знаю, что делал тебе больно все это время… Когда мы трахались. В какой-то мере это было специально, да, но… не всегда… Я все еще хочу знать, почему ты плакал сегодня. — А, ты про это… — Сынмин опускает взгляд. Он не знает, как правда исправит положение дел, особенно когда у него в руках сейчас целый мир. — Я никуда не уйду, если ты расскажешь, — словно прочитав его мысли, Минхо приподнимает его голову за подбородок и одаривает таким искренним взглядом, что Сынмин решает довериться себе. — Я, конечно, бываю эгоистом, но не так часто, как ты. — Заткнись. — Нет, я правда считаю, что нам нужно проговорить наши недомолвки, особенно твои… но это можно пока отложить. Но мы еще вернемся, — Минхо убирает волосы со лба Сынмина. — Давай, расскажи, каким я был злодеем. Я ведь прекрасно знал, что ты не в восторге от секса в общественных местах, так ведь? — Да уж, но… я довольно быстро привык, — признается Сынмин. — С тобой это было легко и… заниматься этим в уборной не было так страшно. — Значит, сегодня я напугал тебя? — Минхо поглаживает его по спине. — Прости меня, детка. Я как понял, что тебе не нравилось, стал звать в уборную, но сегодня… я слегка увлекся. Сынмин качает головой. — Не в этом дело. Я тоже не особо думал об этом сегодня… может, мне снесло крышу от самой идеи сделать это в общественном месте… — Чушь. Мы больше не будем это повторять. К тому же, я не то чтобы получал от этого большое удовольствие, — вздыхает Минхо с виноватым видом. — Если честно, это главная причина — я просто хотел, чтобы тебе было неуютно, но от этого становилось лишь противнее, и мне это не нравилось. Я так виноват перед тобой, Минни. — Все хорошо… — Сынмин опускает взгляд. — Но есть еще кое-что… — Выкладывай, солнце, — уверенно говорит Минхо. — Если хочешь, я готов извиняться перед тобой до конца жизни. — Нет, хен, я… — Сынмин облизывает губы, не зная, как начать. Раскрывать перед кем-то душу всегда было настоящим испытанием. Для Минхо тоже так-то. Но он должен ответить чем-то равноценным на эту искренность. — Мне… меня бесило, когда ты так грубо обращался со мной… — говорит он, отводя взгляд. — Не знаю, почему… потому что раньше мне это правда нравилось… Минхо на секунду охватывает целая буря чувств, но он тут же подавляет этот порыв. — Приятно знать, что я не зря заслуживаю расправы. Что-то еще? — это звучит как шутка, но Сынмин слышит, что кроется за этими словами — как в мозгу уже начинают крутиться шестеренки, все анализируя. Он берет свободную руку Минхо и целует в ладонь в надежде успокоить его. Может, ему и не стоит пока, но что-то внутри уже готово простить Минхо за все. Он наконец получает то, что так долго хотел. Сердце ноет от маячащей мысли, что когда-то было между ними, но теперь, когда они вернулись к прежним отношениям, разве это вообще важно? Может, любовь ослепила его, но Сынмин верит во второй шанс. — Мне, наверное, нужно немного ласки после близости… наверное, — медленно бормочет он. Это слово в новинку для него — он узнал его, когда отчаянно пытался понять, почему ему так тоскливо после секса, и до сих пор не до конца понимает его полного значения. Его первый раз был слишком ужасен, чтобы хранить о нем воспоминания, а отношения с Минхо стали для него самыми долгими. — Я про то, что, когда мы тогда встречались, то всегда трахались дома и потом еще долго лежали в обнимку, и мне кажется… что именно это мне и нужно. Потому что когда этого не было, мне казалось… тебе было все равно. Лицо Минхо выглядит таким осунувшимся, словно внутри что-то обрывается. Сынмину больно на это смотреть, но, может, эту цену стоит заплатить ради их совместного светлого будущего? — Я знал, что мне это было недоступно, и злился еще больше из-за того, что меня тянуло к тебе сильнее, чем минуту назад. И как же меня это удручало… — Проклятье, — Минхо утыкается лбом ему в плечо. — Прости меня, детка… Черт… Думаю, я понял, о чем ты, черт… — Все в порядке, хен, — Сынмин гладит его по волосам. — Да ни черта! — Минхо резко вскидывает голову с настоящим отчаянием и смятением в глазах. — В тот раз я бросил тебя, потому что не мог смотреть на тебя, зная, что ты больше не принадлежал мне… но именно из-за этого ты потом… начал уходить от меня, и я думал… думал, что ты… — Не переживай, хен. — Я думал, что тебе больше не нужна такого рода близость. Меня это настолько раздражало, что я решил превратить все в соревнование… Все это время виноват был я один. Мне так жаль, солнце. Прости, прости. У Сынмина сжимается сердце от его измученного, страдальческого вида. Его боль уже почти полностью утихает, так почему же Минхо должен продолжать страдать? Сынмин кладет ладони ему на щеки и целует прямо в губы. И ему тут же отвечают. Минхо растворяется в поцелуе, и все встает на свои места, словно наконец собранная мозаика. Сынмин слегка отстраняется и прислоняется к его лбу своим. — Прошлого не исправить, хен, — тихо говорит он. — Мы оба наломали дров, теперь мы квиты. Я прощу тебя, если ты простишь мою привычку вечно сбегать от тебя. Хорошо? — Договорились.

***

— Извращенец, — бросает он в ответ на то, как Минхо разглядывает его всего в душе. Забавно, что сам он ничем не лучше сейчас. Спонтанный секс научил их раздеваться лишь частично, из-за чего Сынмин впервые спустя несколько месяцев видит Минхо во всей красе. — А сам-то. Мои глаза здесь, — Минхо машет перед лицом Сынмина, и тот отводит смущенный взгляд. Они не заходят куда-то дальше, принимая душ: Минхо настаивает на том, чтобы привести Сынмина в порядок, и задерживается на определенных частях тела лишь столько, сколько положено. Сынмин не сопротивляется, растворяясь в океане бесконечной любви, и даже почти засыпает, когда Минхо принимается за его волосы. Как же это приятно — любить и получать любовь в ответ. — Пф… я интересен тебе только своими услугами, — бросает Минхо, и Сынмин понимает, что говорит это вслух, но оставляет это без ответа. — Но ты ведь не упираешься, — резонно замечает он. — Ты сам готовил ужин, заказывал кофе, и кто там трет мне сейчас спинку? — Ага-ага, ты насколько твердолобый, что так и не прочел в этих знаках мой крик о помощи, — с какой-то странной интонацией говорит Минхо. — Будь я добрее к тебе… может, ты бы захотел меня вернуть. Сынмин оборачивается. Минхо продолжает с тем же болезненным выражением: — А я ведь даже не знал… Все эти три месяца я готовил и заказывал кофе — специально на двоих, но не знал, как подступиться к тебе, пока ты не подпустил меня ближе, и я просто… решил воспользоваться шансом хоть как-то проскользнуть в твою жизнь. Как же раздражало наблюдать за тобой со стороны, будто я просто чужак. Сынмин рвано выдыхает от осознания, чего чуть было не лишился по глупости. Взяв Минхо за руку, он поднимает на него взгляд в надежде донести этим все свои мысли. — Тебе больше не нужно этого делать. Я здесь, и я никуда не уйду.

***

Сынмин не против закончить вечер на такой нежной ноте, но проблема в том, что они оба не более чем два тридцатилетних подростка. После душа кажется, что все воспоминания о прошедших месяцах подчистую стирает из памяти. Может, они и вернутся, но точно не сегодня. Сегодня Сынмин чувствует себя любимым. События довольно стремительно принимают новый оборот, и ему потребуется время переварить это все, но не то чтобы это расстраивает. Теперь у них больше возможностей обсудить все, расставить все по полочкам, но сегодня это кажется слишком высокими матерями. Примерно на такой ноте вместо переодевания он седлает бедра все еще одетого в халат Минхо, отвлекая от косметических процедур, и сверкает хорошо знакомым взглядом. — Что, опять за свое? — дразнит Минхо, откладывая все, и обвивает его талию. — Нам надлежит довершить сей союз, — заявляет Сынмин и тут же краснеет о своих слов, и Минхо со смешком крепче обнимает его. — Как скажете, Мистер-Девятнадцатый-Век. — Да пошел ты! — Не так быстро, — усмехается Минхо и под удивленный вскрик берет Сынмина на руки. Он прижимает его спиной к большому зеркалу в своей комнате, по которой тот так соскучился, и у Сынмина встает от одной мысли об этом. Если он и любит что-то больше, чем отдаваться во власть Минхо, так это смотреть в отражение, где его трахают. — Как у тебя дела с гибкостью? — шепот Минхо посылает по всему его телу мурашки. Сынмин тихо всхлипывает, подставляя шею под поцелуи. — Ни одного пропущенного занятия, — иносказательно отвечает он. Минхо окидывает его коварным взглядом, и по спине пробегает приятная дрожь. — Впечатляет.