Cool parents.

Минивэн «Тойота Сьенна» 2018 года был набит под завязку. Коробки с кухонной утварью, перевязанные скотчем чемоданы, торшер без абажура, торчащий между передними и задними сиденьями, как сломанная кость. Вай вела машину, и каждая миля давалась ей тяжелее предыдущей — не из-за дороги, а из-за тишины в салоне. Они выехали из Джерси-Сити в шесть утра. Солнце только начинало розоветь над Манхэттеном, когда Вай в последний раз обернулась на их съёмную квартиру. Кирпичная коробка на четвёртом этаже, без лифта, с вечно подтекающим краном на кухне и видом на пожарную лестницу — она была их домом двенадцать лет. Теперь в зеркале заднего вида оставались только размытые очертания города, который выплюнул их, как косточку. Кейтлин сидела на пассажирском, поджав ноги в старых кедах, и делала вид, что спит. Вай знала, что это неправда — дыхание у жены было слишком ровным, слишком контролируемым. За пятнадцать лет она выучила все её привычки. Настоящий сон у Кейтлин был глубоким и беззащитным, с приоткрытым ртом и сбившейся на лицо прядью. Сейчас она лежала, прижавшись виском к стеклу, сжав челюсти, и молчала. Розали на заднем сиденье устроила баррикаду из рюкзака, пакета с закусками и собственных коленей, подтянутых к подбородку. В ушах — беспроводные наушники, на лице — выражение мученицы, которую везут на казнь. За первые два часа пути она не произнесла ни слова. Только однажды, когда Вай перестроилась в левый ряд, чтобы обогнать фуру с надписью «Garden State Fresh Produce», с заднего сиденья донеслось едва слышное «угу». Не «спасибо», не «отлично». Просто «угу». Вай сжала руль и включила радио. Какая-то кантри-станция. Певец тянул про потерянную любовь и пыльную дорогу. Она выключила через десять секунд. — Могло быть и хуже, — сказала она вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. — Могли бы ехать на автобусе. Тишина. — Или пешком. Снова тишина. Только шины шуршат по асфальту Гарден-Стейт Парквэй. Вай бросила взгляд в зеркало заднего вида. Розали уставилась в телефон, и по её лицу пробегали синеватые отсветы экрана. Скулы — острые, материнские. Подбородок — упрямый, Вандеровский. Когда она злилась, между бровей залегала складка, делавшая её старше на пять лет. Сейчас складка была глубокой, как шрам. — Роззи, — позвала Вай. Никакой реакции. Наушники. — Роззи! Кейтлин вздрогнула и открыла глаза. Оказалось, она всё-таки задремала. Или притворялась убедительнее, чем думала Вай. — Что? — девочка выдернула один наушник, даже не повернув головы. — Есть хочешь? Там сэндвичи в пакете. Я сделала с индейкой и сыром. Твои любимые. — Я не голодна. — Ты не ела с утра. — Я. Не. Голодна. Вай открыла было рот, но Кейтлин мягко коснулась её бедра. Жест, знакомый до боли: «не сейчас». Вай выдохнула и снова вцепилась в руль. Пробка образовалась сама собой — из ниоткуда, как это обычно бывает в Нью-Джерси. Сначала просто замедлился поток, потом мигнули красные стоп-сигналы впереди, и вот они уже ползут со скоростью десять миль в час. Вай ненавидела пробки не за потерю времени, а за то, что в пробках нечем занять руки. Руки должны работать. Чинить, бить, держать. А в пробке они просто лежали на руле, и это сводило её с ума. — Сколько ещё? — спросила Розали. В голосе звучала скука пополам с презрением. — Час, может, полтора, — ответила Кейтлин, не открывая глаз. — Если пробка рассосётся. — Отлично. Просто отлично. Ещё полтора часа в этой консервной банке. — Ты можешь выйти и прогуляться, — Вай не удержалась. — Пешком, по обочине. Вдоль трассы. Красивый вид на выхлопные газы. Розали фыркнула и снова воткнула наушник. Кейтлин повернула голову и посмотрела на Вай. Под глазами у неё залегли тени — синяки без синяков, следствие месяцев бессонницы после увольнения. Она похудела за последние полгода, и Вай это видела, но не говорила вслух. У них было негласное правило: о самом страшном — молча. Пока одна не сломается и не заплачет в ванной в три часа ночи, а вторая не сядет рядом на кафельный пол и не будет держать её, пока вода в кране перекрикивает рыдания. — Мы почти на месте, — сказала Вай одними губами. Кейтлин слабо улыбнулась. Это была улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты лжёшь, но спасибо». Гринбрук встретил их запахом. Это было первое, что заметила Вай, когда они съехали с трассы и покатили по двухполосной дороге, обсаженной старыми клёнами. Запах травы — свежескошенной, влажной, сладкой. Запах земли и отдалённого навоза с фермы Хендерсонов, которую Вай углядела ещё на карте. В Джерси-Сити пахло бензином, мусором, жареным луком из забегаловок и иногда — рекой, когда ветер дул с Гудзона. Здесь пахло жизнью. Медленной, скучной, чужой. — Боже, что это за вонь? — Розали сморщила нос и наконец вытащила оба наушника. — Природа, — ответила Кейтлин. — Трава, деревья, свежий воздух. — Пахнет, как будто кто-то умер. — Это силос, — Кейтлин вздохнула. — Фермеры заготавливают корм для скота. — Ты серьёзно? Мы переехали в место, где пахнет коровьей едой? Из-за того, что тебя уволили? — Розали! — голос Кейтлин хлестнул, как пощёчина. Вай почувствовала, как напряглась спина жены. Не физически — она всё ещё сидела в той же позе, — но энергетически. Воздух в машине сгустился. — Прости, — выдавила Розали после долгой паузы. Тон был не извиняющимся, а скорее тактическим. Отступление, а не капитуляция. Кейтлин ничего не ответила. Отвернулась к окну. Навигатор объявил: «Через пятьсот футов поверните направо на Ист-Мейпл-стрит». Дома здесь стояли редко, на почтительном расстоянии друг от друга. У каждого — лужайка, почтовый ящик на столбике, подъездная дорожка. Где-то лаяла собака. Мальчишка лет десяти ехал на велосипеде, виляя из стороны в сторону, и замер, провожая их минивэн долгим взглядом. Вай поймала себя на мысли, что взгляд был недружелюбным. Или ей показалось? — Приехали, — сказала она, когда дом номер 47 возник из-за поворота. Он был старым. Двухэтажный, колониального стиля, с облупившейся белой краской и тёмно-зелёными ставнями, одна из которых висела чуть криво. Крыльцо просело слева. На лужайке перед домом рос огромный клён — его корни взломали асфальт подъездной дорожки, как пальцы, пробивающие крышку гроба. Кусты роз вдоль забора давно одичали и превратились в колючую стену. Но в целом — дом выглядел крепким. Живым. Ждущим. — Прабабушка Кирамман жила здесь? — Розали наконец проявила что-то похожее на интерес. — Она была отшельницей или просто ненавидела краску? — Она была бережливой, — ответила Кейтлин, выходя из машины. Ноги затекли, и она пошатнулась, схватившись за дверцу. Вай оказалась рядом мгновенно — привычка телохранителя, оставшаяся с тех времён, когда Кейтлин ещё носила значок. — Нормально? — Нормально. Просто ноги затекли. — Я серьёзно. Ты в порядке? Кейтлин посмотрела на неё. Серые глаза, бледное лицо, прядь волос, выбившаяся из небрежного пучка. Она была самой красивой женщиной, которую Вай знала, и самой уставшей. — Я буду в порядке, — сказала Кейтлин тихо. — Когда мы распакуем коробки. Когда у Розали начнётся школа. Когда мы... задышим. — Дышать можно начинать прямо сейчас, — Вай положила руку ей на талию, притягивая ближе. — Смотри. Трава. Деревья. Никаких сирен. Никаких соседей, сверлящих стены в два часа ночи. — Никакой работы, — добавила Кейтлин, но тут же тряхнула головой, словно отгоняя мысль. — Ладно. Давай открывать. Где ключи? Ключи нашлись в бардачке — старомодные, латунные, на кольце с брелоком в виде маленького шерифа, который Розали подарила Кейтлин на день матери много лет назад. Брелок выцвел, но Кейтлин никогда его не снимала. Замок поддался с третьего поворота. Дверь отворилась с протяжным скрипом, и в лицо пахнуло пылью, старым деревом и чем-то ещё — возможно, лавандой, которой прабабушка перекладывала бельё в шкафах. Прихожая была тёмной. Вай нашарила выключатель — свет загорелся тусклый, желтоватый, от люстры с тремя плафонами, один из которых перегорел. — Ого, — Розали вошла следом, и её кеды оставили следы на пыльном паркете. — Это... просторно. — Четыре спальни, — Кейтлин прошла в гостиную, провела пальцем по каминной полке. Палец стал серым. — Две ванные. Подвал. Чердак. И сад. — Сад, который сожрали розы-мутанты, — добавила Розали, но без злобы. Почти шутка. — Мы его приведём в порядок, — Вай поставила первую коробку на пол и потянулась, разминая затёкшую спину. — Будем выращивать помидоры. И базилик. Кейт, ты же хотела базилик? Кейтлин стояла у окна, выходящего на задний двор. Солнце клонилось к закату, и в его лучах пыль в воздухе казалась золотой. — Я хотела много чего, — сказала она так тихо, что Вай едва расслышала. Розали уже поднималась по лестнице, и деревянные ступени стонали под её шагами. — Я займу самую дальнюю комнату! — крикнула она сверху. — И мне всё равно, что вы скажете! — Бери любую! — отозвалась Вай. И добавила, уже тише, обращаясь к Кейтлин: — Кроме нашей. — У нас нет «нашей» комнаты, — Кейтлин отвернулась от окна. — Мы здесь ничего ещё не выбирали. — Значит, выберем. Вместе. Они стояли посреди пустой гостиной — две немолодые женщины, пятнадцать лет в браке, четырнадцать лет родительства, бессчётное количество шрамов. Вокруг громоздились коробки с надписями «Кухня», «Спальня», «Книги Кейт — НЕ ТРОГАТЬ», «Инструменты Вай». Пахло пылью и лавандой. Где-то наверху Розали уже хлопала дверцами шкафов. — Ты веришь, что у нас получится? — спросила Кейтлин. Вай подошла ближе. Взяла её лицо в ладони — тёплые, грубые ладони механика со въевшимся машинным маслом под ногтями. — Эй, у нас всегда получалось, Кейт. Даже когда не получалось ни хрена. Мы всё ещё здесь. Втроём. Остальное — детали. Кейтлин прикрыла глаза и прижалась лбом к её лбу. — Я люблю тебя, — выдохнула она. Сверху донёсся грохот — что-то упало, и голос Розали прокричал: «Я в порядке! Это просто стул развалился!». Вай ухмыльнулась. — Ну вот. Первая жертва Гринбрука. Стул прабабушки. Покойся с миром. Кейтлин тихо рассмеялась. Настоящим смехом — тем, которого Вай не слышала уже несколько месяцев. — Идём, — сказала она, отстраняясь и вытирая уголок глаза. — Надо спасать антикварную мебель от нашей дочери. — И распаковывать коробки. — И распаковывать коробки. Они поднялись по лестнице вместе, плечом к плечу, и старые ступени пели под их шагами. В доме номер 47 по Ист-Мейпл-стрит начиналась новая жизнь. Пока ещё — в коробках. Но уже с музыкой.

∆∆∆

Коробки не заканчивались. Вай поняла это около десяти вечера, когда, разогнув спину с влажным хрустом позвонков, оглядела гостиную и обнаружила, что они едва разобрали половину. Повсюду громоздились картонные башни с маркерными надписями — некоторые сделанные рукой Кейтлин, аккуратным печатным шрифтом, некоторые — каракулями Вай, которые даже она сама с трудом расшифровывала. «КУХНЯ — СКОВАРОДКИ», «ВАННАЯ — ПОЛОТЕНЦА», «НЕ ТРОГАТЬ — РОЖДЕСТВЕНСКОЕ», «ХЛАМ — РЕШИМ ПОТОМ». «Хлам» составлял примерно треть всего объёма. — Мы слишком много вещей таскаем с собой, — Вай рухнула на диван, который они с Кейтлин вдвоём затащили от входа час назад. Старые пружины жалобно скрипнули. — В следующей жизни я буду минималистом. — Ты говорила это в прошлом переезде, — Кейтлин вышла из кухни, вытирая руки бумажным полотенцем. Она успела переодеться в старую футболку с логотипом полицейской академии — выцветшую, с дыркой на вороте, которую она упорно отказывалась зашивать. — И в позапрошлом. И когда мы съезжались, ты приволокла ящик с гаечными ключами и сказала, что это «самое необходимое». — Гаечные ключи — это всегда необходимо! — Вай возмущённо ткнула пальцем в воздух. — Вот скажи, что бы мы делали без гаечных ключей? — Жили бы в квартире, где не нужно ничего чинить. — Скучно. Кейтлин фыркнула и опустилась на диван рядом с ней. Их плечи соприкоснулись — привычно, как сложившиеся кусочки пазла. Несколько минут они сидели молча, глядя на горы коробок, на запылённый камин, на голые стены, где ещё сегодня утром висели чьи-то чужие фотографии в тяжёлых рамах. Кейтлин сняла их первым делом, аккуратно сложила в коробку и убрала на чердак. «Прабабушка не обидится», — сказала она тогда. Вай не была в этом уверена, но спорить не стала. — Где Розали? — спросила Кейтлин, прикрывая глаза. — Наверху. Распаковывает свои вещи. Или делает вид. — Она ела? — Я отнесла ей сэндвич. Она сказала «поставь на стол» и даже не обернулась. Кейтлин вздохнула. Этот вздох Вай знала наизусть — он означал «я волнуюсь, но не знаю, что делать». Она слышала его сотни раз: над домашними заданиями Розали, над температурным листом, когда дочь болела ветрянкой в пять лет, над школьными фотографиями, где Розали стояла в стороне от других детей, скрестив руки на груди. — Она адаптируется, — Вай накрыла ладонь Кейтлин своей. — Она всегда адаптируется. Просто... медленно. — Она не хочет здесь быть. — Она не хочет быть нигде, Кекс. Ей четырнадцать. Её единственное желание сейчас — чтобы родители исчезли и оставили её в покое. Это нормально. — Откуда ты знаешь, что нормально? — Потому что я была такой же. Хуже. Я в четырнадцать угнала мотоцикл и врезалась в рыбный ларёк. — Ты никогда мне этого не рассказывала. — Потому что это был не мой звёздный час. Вандер тогда орал так, что окна дрожали. А потом запер меня в комнате на три дня. Я вылезла через окно на второй день. Он знал, что я вылезу. Даже не заколотил раму. Кейтлин повернула голову и посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты скучаешь по нему? Вопрос повис в воздухе. Вай отвела глаза и уставилась на тёмный экран телевизора, который они пока не подключили. — Каждый день, — сказала она наконец. — Но это хорошая скука. Не та, что грызёт. А та, что греет. Как старый шрам, который ноет к дождю. Кейтлин сжала её пальцы и ничего не ответила. Слова были не нужны. Наверху снова что-то грохнуло. На этот раз глуше — не мебель, а что-то поменьше. И сразу за грохотом — голос Розали, сдавленный, но отчётливый: — Чёрт! Вай и Кейтлин переглянулись и вскочили с дивана одновременно. Лестница на второй этаж была узкой и крутой — настоящая колониальная лестница, рассчитанная на людей восемнадцатого века, которые были на голову ниже и вдвое уже. Вай взлетела по ней первой, перепрыгивая через две ступеньки, и ворвалась в комнату дочери, даже не постучав. Розали сидела на полу, скрестив ноги. Вокруг неё валялись осколки — судя по этикетке, это была рамка для фотографий. Стекло разбилось вдребезги. Сама Розали прижимала к ладони край футболки, и на светлой ткани расползалось красное пятно. — Покажи, — скомандовала Вай, опускаясь на корточки. — Ничего страшного, — Розали попыталась отдёрнуть руку. — Я сказала — покажи. Это был тон, не терпящий возражений. Тон, который Вай унаследовала от Вандера и использовала только в крайних случаях — когда Розали в детстве тянулась к горячей плите или выбегала на проезжую часть. Девочка закатила глаза, но подчинилась. Порез был неглубоким, но длинным — через всю ладонь, от основания большого пальца до запястья. Кровь текла обильно, как это обычно бывает с порезами от стекла. — Кейт, аптечка! — крикнула Вай через плечо. — В коробке с надписью «Ванная — срочно»! — Я помню, — голос Кейтлин уже удалялся вниз по лестнице. — Больно? — Вай осматривала рану, стараясь не касаться краёв. — Нет. Вообще не чувствую. — Врёшь. — Ну, немного щипет, — Розали поморщилась и всё-таки позволила матери взять её за запястье. Пальцы у Вай были грубыми, но двигались осторожно, почти нежно. — Я просто хотела повесить фотографию. Дурацкая рамка выскользнула. — Какую фотографию? Розали кивнула на коробку рядом. Среди упаковочной бумаги лежал снимок — старый, чуть выцветший, сделанный ещё на полароид. Вай сразу его узнала: Розали, четыре года, сидит на плечах у Вай. Кейтлин стоит рядом и смеётся — настоящим, открытым смехом, запрокинув голову. Солнце светит им в спины. Позади — пирс, чайки, вода. День, когда они впервые выбрались на побережье втроём, и Розали боялась волн, а Вай носила её на руках, пока та не перестала плакать и не начала хохотать. — Хороший день, — сказала Вай тихо. — Да, — Розали смотрела на фотографию, не отрываясь. — Хороший. Вернулась Кейтлин с аптечкой — пластиковым контейнером, набитым бинтами, антисептиками и пластырями с детскими рисунками, которые остались ещё с тех пор, когда Розали было восемь и она требовала пластыри с динозаврами. — Дай сюда, — Кейтлин опустилась на пол с другой стороны от дочери. Движения у неё были отточенными, медицинскими — спасибо годам службы и курсам первой помощи. — Будет щипать. — Я не маленькая, — буркнула Розали, но когда перекись водорода запузырилась на ране, всё-таки зашипела сквозь зубы. — Конечно, не маленькая, — Кейтлин не отрывалась от работы, осторожно промокая кровь стерильной салфеткой. — У маленьких не бывает таких длинных ног. Ты переросла меня на полдюйма. — На целый дюйм. — Полдюйма. — Дюйм. Я мерила. Вай слушала эту перепалку и чувствовала, как отпускает напряжение в плечах. Вот так они и жили — между ссорами и перевязками, между «ненавижу вас» и «дай посмотрю рану». Семья. — Придётся заклеить, — Кейтлин закончила обрабатывать порез и потянулась за пластырем. — Швы не нужны, но глубоко. Как ты вообще умудрилась так порезаться о рамку? — Талант. — Унаследовала от меня, — Вай усмехнулась. — Я в твоём возрасте порезалась о консервную банку. Прямо на сгибе локтя. До сих пор шрам остался. Она задрала рукав футболки и показала. Розали взглянула мельком, но уголки её губ дёрнулись — почти улыбка. — Вы обе невозможны, — Кейтлин покачала головой и аккуратно разгладила края пластыря на ладони дочери. Потом, секунду поколебавшись, поднесла её руку к губам и легонько поцеловала чуть выше повязки. — Мам! — Розали выдернула ладонь, краснея. — Что? Это всё ещё работает. Медицински доказано. — Мне четырнадцать! — А мне тридцать четыре, и я имею право целовать своего ребёнка. Даже если он выше меня на полдюйма. — На дюйм. — Полдюйма. Давай убирать стекло. Они втроём собрали осколки, стараясь не пропустить ни одного — Вай светила фонариком телефона, Кейтлин подметала, а Розали держала совок, неловко орудуя здоровой рукой. Фотографию они поставили на подоконник, прислонив к стеклу. — Завтра куплю новую рамку, — пообещала Вай. — Без стекла. Или с небьющимся. — Небьющееся стекло — это пластик, — заметила Розали. — Значит, с пластиком. Когда комната была приведена в порядок, а адреналин схлынул, навалилась усталость. Время перевалило за одиннадцать. Кейтлин зевала, прикрывая рот ладонью — привычка, оставшаяся с тех пор, как она работала ночные смены и научилась зевать, не показывая виду. Вай чувствовала, как гудят ноги, спина, плечи. Она слишком стара для переездов, слишком стара для того, чтобы таскать коробки, слишком стара для... — Я есть хочу, — внезапно объявила Розали. Вай и Кейтлин переглянулись. — Сэндвич на столе, — осторожно сказала Вай. — Я съела его два часа назад. Я хочу нормальной еды. Горячей. — В холодильнике пусто, — Кейтлин потёрла переносицу. — Мы планировали закупиться завтра. — Тут что, даже пиццу не закажешь? Три минуты спустя выяснилось, что в Гринбруке работает ровно одна пиццерия — «У Тони», на Мейн-стрит, — и она закрывается в десять. Ровно одна забегаловка — «У Тони» (видимо, тот же Тони), — и она тоже закрывается в десять. Круглосуточный супермаркет? Ближайший в двадцати милях, в сторону трассы. — Добро пожаловать в маленький город, — резюмировала Вай. — Где все ложатся спать в десять, а по выходным — в девять. — Тут что, вообще ничего нет? — Розали выглядела искренне потрясённой. Для ребёнка, выросшего в Джерси-Сити, где пиццерии работали до трёх ночи, а в круглосуточных корейских закусочных можно было купить рамен в любое время суток, это казалось концом цивилизации. — Есть пекарня, — Кейтлин листала что-то в телефоне. — Открывается в шесть утра. И фермерский рынок по субботам. — Я умру с голоду до субботы. — Никто не умрёт, — Вай поднялась с дивана с тяжёлым вздохом. — Я что-нибудь придумаю. На кухне, среди коробок с посудой, она раскопала сковороду, разделочную доску и чудом уцелевший пакет с макаронами. Банка томатного соуса нашлась в коробке с надписью «КУХНЯ — СРОЧНО». Сыр? Сыр был. Твёрдый, как камень, кусок пармезана, который они привезли из старой квартиры, завернув в фольгу. Чеснок — полголовки, сморщенный, но живой. Через двадцать минут вся семья сидела за кухонным столом — старым, дубовым, доставшимся от прабабушки вместе с домом. На столе дымилась кастрюля пасты с импровизированным томатным соусом. Три тарелки, три вилки, одна банка имбирного эля на троих. — Это... вкусно? — Розали накрутила спагетти на вилку и осторожно попробовала. — Ого. Реально вкусно. — Я умею готовить, — Вай изобразила оскорблённую гордость. — Просто обычно этим занимается Кейт. — Потому что ты поджигаешь тосты. — Один раз! Это было один раз! — Дважды, — поправила Кейтлин, не отрываясь от тарелки. — В 2020-м и в прошлом марте. — Прошлый март не считается, там был бракованный тостер. Розали смотрела на них поверх своей тарелки, и впервые за весь день в её глазах не было ни злости, ни отстранённости. Просто усталость. Такая же, как у них. — Расскажите про школу, — попросила она вдруг. — В которую вы меня записали. Кейтлин отложила вилку. — Гринбрукская средняя. Три корпуса, около шестисот учеников. Есть футбольная команда, баскетбольная, театральный кружок, школьный оркестр. Директор — некий мистер Моррисон, я говорила с ним по телефону. Голос у него как у человека, который ест лимоны на завтрак. — Увлекательно, — Розали накрутила новую порцию спагетти. — И что мне там делать? — Учиться? — предположила Вай. — Я серьёзно. Я не вписываюсь в эти... футбольные команды и оркестры. Я из Джерси-Сити. Я слушаю музыку, которую здесь никто не знает. Я дочь двух матерей. Я... — Роззи, — перебила Вай. — Посмотри на меня. Девочка подняла глаза. — Ты Кирамман, — сказала Вай медленно, чеканя каждое слово. — Ты не обязана вписываться. Ты обязана быть собой. Остальное приложится. — Или не приложится, — добавила Кейтлин, и в её голосе прозвучала старая, закалённая честность. — Но это неважно. Важно, что у тебя есть мы. Розали помолчала. Потом хмыкнула и вернулась к пасте. — Ладно. Посмотрим, что там за школа. Позже, когда тарелки были вымыты, а Розали поднялась к себе, Вай и Кейтлин вышли на заднее крыльцо. Ночь была тёмной — здесь, вдали от городов, звёзды казались ближе и ярче. Пахло травой и влажной землёй. Где-то стрекотали сверчки. — Первый день почти закончился, — сказала Вай, обнимая жену за плечи. — И никто не умер. — И мы даже поели. — И Розали не сказала, что ненавидит нас, уже... — Кейтлин посмотрела на часы. — Четыре часа. — Прогресс. Они стояли на крыльце старого дома, и тёплый ветер шевелил волосы Кейтлин, а Вай думала, что, может быть, этот город — не ошибка. Может быть, здесь получится. Может быть, здесь они снова научатся быть семьёй. Где-то в доме хлопнула дверь ванной, и голос Розали прокричал: — Тут паук! Огромный! Кто-нибудь, уберите его! Вай и Кейтлин переглянулись. — Иди ты, — сказала Кейтлин. — Нет, ты. — Я бывший детектив полиции, а не дезинсектор. — А я механик. Пауки не моя специализация. — Камень-ножницы-бумага? — Давай. Кейтлин выбросила бумагу. Вай — ножницы. — Чёрт, — Вай вздохнула и направилась в дом. — Ладно, где там ваш монстр? Второй день в Гринбруке ещё даже не начался, а приключений уже хватало.

∆∆∆

Кофе в Гринбруке пах иначе. Вай поняла это в шесть сорок три утра, стоя на кухне в одних спортивных штанах и старой майке с надписью «ZPR — механики не плачут, они просто подкручивают гайки». Кофеварку они нашли в коробке с надписью «КУХНЯ — СРОЧНО» ещё вчера, но только сейчас руки дошли её подключить. Аппарат зафырчал, закашлялся, как астматик после пробежки, и выдал струю чёрной жидкости, которая на вкус оказалась... другой. Не хуже и не лучше — просто другой. Местная вода, подумала Вай. Местные трубы. Всё здесь было местным, чужим, непривычным. За окном кухни, выходящим на задний двор, медленно разгоралось утро. Туман стелился над травой, как простыня над спящим телом. Старый клён ронял капли росы на покосившийся забор. Где-то вдалеке, за полосой деревьев, мычала корова — низкий, утробный звук, от которого Вай поёжилась. Она выросла в бетонных джунглях, и коровы в её сознании существовали где-то в одном ряду с динозаврами: теоретически — да, практически — лучше не встречаться. — Ты сегодня рано. Она обернулась. Кейтлин стояла в дверях кухни, закутанная в старый халат — тёмно-синий, с монограммой «C.K.», которая означала «Кирамман». Волосы растрёпаны после сна, под глазами — всё те же тени, но чуть светлее, чем вчера. — Не спалось, — Вай протянула ей кружку. — Держи. Местный кофе. Вкус... интересный. Кейтлин взяла кружку обеими руками, сделала глоток и задумалась. — Железо, — сказала она наконец. — Что? — Привкус железа. Наверное, старые трубы. Надо будет проверить воду. — Добавлю в список, — Вай кивнула на магнитную доску, которую они вчера повесили на холодильник. На ней уже красовался список дел, написанный аккуратным почерком Кейтлин: «1. Разобрать спальню. 2. Купить продукты. 3. Починить ставню. 4. Записать Розали в школу. 5. Вода???». — Ты добавил вопросительные знаки, — заметила Кейтлин. — Потому что я не уверен, что хочу знать, что в этой воде. Вдруг там трупы? — Вай. — Что? Прабабушка была старая. Может, у неё были скелеты в подвале. Буквально. — Ты невозможна. — Ты вышла за меня. Значит, тебе нравится невозможное. Кейтлин покачала головой, но улыбнулась — краешком губ, сонно и тепло. Сделала ещё глоток. Поморщилась. — Всё-таки надо проверить воду. Звук шагов на лестнице заставил их обеих повернуться. Розали спускалась медленно, как будто каждая ступенька была личным оскорблением. На ней была та же чёрная толстовка, что и вчера, те же джинсы с прорехой на колене — Вай уже неделю обещала зашить, но руки не доходили. Волосы собраны в неряшливый пучок, из которого выбивались пряди. — Есть завтрак? — спросила она хрипло, даже не поздоровавшись. — Доброе утро, — ответила Вай. — Да, есть тосты. И хлопья. И кофе, но тебе нельзя. — Почему это? — Потому что ты после него скачешь по потолку, а мы ещё не проверили прочность балок. Розали закатила глаза и плюхнулась на стул. Кейтлин поставила перед ней тарелку с тостами и баночку арахисовой пасты. Девочка уставилась на еду с таким видом, будто ей предложили дохлую мышь. — Тут что, нет нормальной еды? — Это нормальная еда, — Кейтлин села напротив, обхватив кружку ладонями. — Цельнозерновой хлеб, органическая арахисовая паста... — Вот именно. Органическая. То есть — безвкусная. В Джерси-Сити у нас был нормальный хлеб. Белый. Мягкий. Который на вкус как еда, а не как картон. Вай и Кейтлин переглянулись. Вот оно. Началось. — Мы можем купить белый хлеб, — осторожно сказала Вай. — Просто это был первый попавшийся... — Дело не в хлебе! — Розали отодвинула тарелку. — Дело в том, что мы здесь. В этой дыре. Где даже хлеб неправильный. — Роззи... — Я не хочу здесь быть. Я не хотела переезжать. Вы не спрашивали меня. Вы просто поставили перед фактом: мы переезжаем в Гринбрук, потому что маму уволили, и у нас нет денег на нормальную жизнь. Тишина. Даже кофеварка замолчала. Кейтлин поставила кружку на стол. Движение было медленным, контролируемым — так она двигалась на допросах, когда подозреваемый говорил что-то, задевающее её лично, но она не могла показать эмоций. — Ты права, — сказала она. Розали моргнула. Она явно ожидала спора, крика, защиты — чего угодно, но не этого. — Что? — Ты права. Мы не спрашивали тебя. Мы решили, что так будет лучше для всех, и мы приняли это решение за тебя. Это было... несправедливо. — Кейт, — начал Вай, но Кейтлин подняла руку. — Подожди. — Она не сводила глаз с дочери. — Но я хочу, чтобы ты знала: мы переехали не потому, что у нас «нет денег на нормальную жизнь». Мы переехали, потому что этот дом — наследство. Потому что в Джерси-Сити меня не возьмут на работу ни в одно приличное место после того, что случилось. Потому что мы хотели дать тебе... — Что? — перебила Розали. — Свежий воздух? Коров? Дом с привидениями? — Будущее, — тихо сказала Кейтлин. — Здесь у нас есть шанс на будущее. Там — не было. Розали замолчала. Её пальцы теребили край толстовки — нервная привычка, оставшаяся с детства. В такие моменты она становилась похожа на Кейтлин так сильно, что у Вай щемило сердце: тот же упрямый подбородок, тот же взгляд исподлобья, та же неспособность сдаться даже тогда, когда сдаться было бы проще. — Я всё равно ненавижу это место, — сказала она наконец. Но голос прозвучал тише. Почти без яда. — Имеешь право, — ответила Вай. — Но хотя бы попробуй дать ему шанс. Месяц. Всего месяц. — А если через месяц я всё ещё буду его ненавидеть? — Тогда мы поговорим. По-настоящему. Втроём. И решим, что делать дальше. Розали подозрительно прищурилась. — Обещаете? — Обещаем, — сказала Кейтлин. Вай кивнула. Девочка помолчала, потом подтянула тарелку обратно и откусила тост. Жевала она демонстративно, с видом мученицы, но всё же ела. Первый раунд был за родителями. По очкам. После завтрака Вай отправилась исследовать гараж. Гараж находился в отдельной постройке справа от дома — такое же старое, облупившееся сооружение с двустворчатыми воротами, которые заржавели настолько, что открыть их удалось только с четвёртой попытки. Внутри пахло бензином, машинным маслом и временем. И ещё чем-то — затхлым, пыльным, как в музее. — Ничего себе, — выдохнула Вай. Посередине гаража, на спущенных шинах, возвышался автомобиль. Это был «Шевроле Бель Эйр» 1957 года — бирюзовый, с белой крышей, с хромированными бамперами, которые потускнели, но не проржавели. Передняя фара была разбита. Капот покрыт слоем пыли толщиной в палец. Но в остальном — он был цел. Красив. Жив. — Прабабушка, — прошептала Вай, обходя машину по кругу, — ты была полна сюрпризов. Она открыла водительскую дверь — та поддалась на удивление легко, даже не скрипнула. Внутри пахло кожей и старостью. На приборной панели — аналоговые часы, остановившиеся на 3:47. На руле — эмблема «Шевроле», тронутая патиной. Ключ всё ещё торчал в замке зажигания. Вай повернула его — тишина. Аккумулятор сдох, конечно. Сколько лет эта машина простояла без движения? Десять? Двадцать? — Я тебя реанимирую, — пообещала она, поглаживая руль. — Ты и я, детка. Мы ещё покажем этому городу. — Разговариваешь с машинами? Вай резко обернулась. В дверях гаража стояла женщина — лет шестидесяти, в садовых перчатках и широкополой шляпе, из-под которой выбивались седые кудряшки. В одной руке она держала секатор, в другой — корзину с сорняками. — Простите? — Вай выпрямилась. — Я говорю — разговариваете с машинами? Я так и знала, что старуха Кирамман была не единственной сумасшедшей в этой семье. — Женщина широко улыбнулась, обнажив ровные, явно искусственные зубы. — Я Маргарет Хендерсон. Соседка. Живу через дорогу, в жёлтом доме с дурацкими гномами на лужайке. Гномов ненавижу, но их коллекционировал мой покойный муж, а выбросить рука не поднимается. Вай моргнула, переваривая этот поток информации. — Я Вай, — сказала она, вытирая руки о штаны. — Вай Кирамман. Это дом моей жены. Ну, то есть, нашей семьи. — Я знаю, кто вы, — Маргарет отложила корзину и стянула перчатки. — В Гринбруке новости разносятся быстро. Вы — та самая пара из Джерси-Сити. Бывший детектив и... э-э-э... — Механик, — подсказала Вай. — Механик! Точно! — Маргарет просияла. — Это прекрасно. Нам тут нужен хороший механик. У Тони из пиццерии «Форд» барахлит уже третий месяц, а возить в Элизабет — дорого и долго. — У Тони есть «Форд»? — У Тони есть всё. Он владеет половиной Мейн-стрит. Пиццерия, закусочная, автомастерская... — Автомастерская? — Вай оживилась. — Закрытая, — Маргарет махнула рукой. — Старый хозяин умер год назад, Тони выкупил помещение, но так и не открыл. Говорит, не может найти толкового мастера. — Она выразительно посмотрела на Вай. — Смекаете? Сердце Вай забилось быстрее. Работа. Настоящая работа, а не подработки в чужом гараже за копейки. — Спасибо за наводку, — сказала она. — Я... зайду к этому Тони. — Зайдите. И передайте ему, что Маргарет Хендерсон всё ещё ждёт свои булочки с корицей, которые он обещал испечь на прошлой неделе. — Соседка подмигнула и уже повернулась уходить, но задержалась. — И ещё кое-что. — Да? — Старуха Кирамман была странной, но хорошей женщиной. Она говорила, что когда-нибудь в этом доме снова зазвучит смех. Похоже, она оказалась права. Маргарет ушла, оставив Вай стоять в дверях гаража с открытым ртом. Когда она вернулась в дом, Кейтлин сидела за кухонным столом с ноутбуком и кипой бумаг — документы на дом, страховка, школьные формы для Розали. Перед ней стояла третья кружка кофе. — Ты не поверишь, — Вай плюхнулась на стул напротив. — У нас в гараже стоит «Шевроле Бель Эйр» пятьдесят седьмого года. Кейтлин подняла глаза от бумаг. — Что? — Я серьёзно. Бирюзовый. С белой крышей. Как из фильма. И он, кажется, на ходу. Ну, почти. — Ты хочешь его восстановить? — Хочу? — Вай рассмеялась. — Кейт, я собираюсь сделать его своей новой лучшей подругой. После тебя, конечно. — Очень успокаивает. — И ещё. Соседка, Маргарет Хендерсон — странная тётка с секатором, но, кажется, безобидная — сказала, что в городе есть закрытая автомастерская. И владелец, Тони, ищет мастера. Кейтлин отложила ручку. — Вай, это отличная новость. — Я знаю! Я собираюсь поговорить с ним сегодня. Может, это судьба. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в «Шевроле Бель Эйр» пятьдесят седьмого года. Это почти одно и то же. Кейтлин покачала головой, но улыбнулась. Потом её взгляд упал на что-то за спиной Вай, и улыбка исчезла. — Розали, — сказала она. Вай обернулась. Дочь стояла на пороге кухни, уже одетая в уличную одежду — та же чёрная толстовка, но теперь ещё и рюкзак за плечами. — Ты куда? — спросила Вай. — Прогуляться. В город. Или что тут считается городом. — Одна? — Да, одна. Я не маленькая. Кейтлин и Вай переглянулись. Это был опасный момент: слишком сильно давить — Розали замкнётся ещё больше. Слишком легко отпустить — неизвестно, что она может натворить в незнакомом городе. — Вернись к обеду, — сказала Кейтлин. — И держи телефон заряженным. Розали кивнула и вышла через заднюю дверь, даже не попрощавшись. Через минуту они услышали, как хлопнула калитка. — Мы правильно делаем? — спросила Вай. — Не знаю, — Кейтлин потёрла виски. — Я вообще уже ничего не знаю о том, как правильно. Они помолчали. Кофеварка снова зафырчала — Вай поставила четвёртую порцию. — Она сильная, — сказала Вай наконец. — Как ты. Как я. Она справится. — Дело не в том, справится ли она, — Кейтлин смотрела в окно, на пустой задний двор. — Дело в том, какой ценой. А в это время Розали шагала по Ист-Мейпл-стрит, засунув руки в карманы и натянув капюшон до бровей. Городок был маленьким — она пересекла его за пятнадцать минут. Мейн-стрит: пекарня, пиццерия «У Тони», хозяйственный магазин, церковь с белым шпилем, почта, снова пекарня. Всё. Дальше — жилые кварталы и поля. На углу Мейн-стрит и Первой авеню она заметила их. Трое подростков — парень и две девушки — сидели на скамейке у автобусной остановки. Примерно её возраста. Парень был высоким, рыжеволосым, в футболке с логотипом «Гринбрук Тайгерс». Одна из девушек — блондинка с идеально уложенными волосами — что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя. Вторая — темноволосая, коротко стриженая, в очках — слушала и смеялась. Розали прошла мимо, не глядя на них. Но краем глаза заметила, как они замолчали. Как проводили её взглядами. Она не обернулась. Через двадцать минут она стояла на краю города, у старой водонапорной башни. Ржавая лестница вела наверх, к площадке с видом на поля. Розали скинула рюкзак, села на землю и достала телефон. Сигнал был слабый. Сообщений не было. Она открыла чат с друзьями из Джерси-Сити. Последнее сообщение от Майка — «Удачи в деревне, не сдохни там от скуки» — было отправлено вчера. Она набрала ответ: «Пока жива. Тут ад». Подумала. Стёрла. Набрала другое: «Скучаю». Отправила. Телефон пискнул и выключился. Батарея села. Розали откинулась на спину и уставилась в небо. Оно было слишком большим. Слишком пустым. В Джерси-Сити неба не было — только полоска между крышами, и то вечно серое. Здесь оно давило своей синевой. Она закрыла глаза. Вспомнила старую квартиру: шум лифта, запах коридора, крики соседей за стеной. Вспомнила школу — длинные коридоры, граффити на шкафчиках, Майка, который вечно забывал домашку, и Лейлу, которая красила ногти чёрным лаком на уроке математики. Она не хотела сюда. Она не выбирала это. Но она была здесь — на краю чужого города, под чужим небом, одна. Где-то внизу, на дороге, проехала машина. Хлопнула дверца. Мужской голос крикнул: «Мэгги, ты забыла перчатки!» Женский ответил: «Неси сюда, бездельник!» Обычная жизнь. Чужая. Розали села и обхватила колени руками. До обеда оставалось два часа.

∆∆∆

Вай проснулась первой. Это случалось редко — обычно Кейтлин вставала раньше, даже в выходные, даже в отпуске, даже в те дни, когда не нужно было никуда идти. Привычка, въевшаяся за годы службы: просыпаться в шесть, проверять телефон, варить кофе. Но сегодня, в сером предрассветном свете, сочащемся сквозь незашторенные окна их новой спальни, Вай лежала и смотрела, как спит её жена. Кейтлин лежала на боку, лицом к ней, поджав одну руку под подушку. Одеяло сползло до талии, открывая старую футболку с логотипом полицейской академии — ту самую, с дыркой на вороте. Волосы разметались по подушке тёмными волнами, и в этом свете серебряные нити у висков блестели, как паутина в росе. Морщинка между бровями, которая последние месяцы не разглаживалась даже во сне, сейчас была едва заметна. Губы чуть приоткрыты. Дыхание — медленное, глубокое, мирное. Вай лежала неподвижно, боясь спугнуть этот момент. За пятнадцать лет она так и не привыкла к тому, что эта женщина — её. Что она может просто лежать рядом и смотреть. Что это не сон, не ошибка, не временная передышка между боями. Она протянула руку и легонько коснулась пряди волос, упавшей Кейтлин на лицо. Заправила за ухо. Кончиками пальцев провела по скуле — той самой, которую когда-то, в другой жизни, видела рассечённой, окровавленной, когда они только начинали и весь мир был против них. Кожа под пальцами была тёплой, мягкой, живой. Кейтлин не открыла глаз, но уголки её губ дрогнули. — Ты пялишься, — прошептала она, не разжимая век. — Пялюсь, — согласилась Вай. — Уже пятнадцать лет пялюсь. И не надоело. — Это уголовно наказуемо. — Тогда арестуй меня. Кейтлин наконец открыла глаза — серые, сонные, с золотистыми крапинками, которые видны были только вблизи. Она посмотрела на Вай долгим, медленным взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Вай почувствовала, как перехватывает дыхание. — Доброе утро, — сказала Кейтлин. — Доброе утро, шериф. — Бывший шериф. — Мой шериф. Это не снимается с должности. Вай наклонилась и поцеловала её. Медленно, не спеша — утренний поцелуй, сонный, тёплый, со вкусом вчерашнего чая и чего-то неуловимо домашнего. Кейтлин ответила сразу, притянув её ближе за плечо, и на мгновение Вай забыла про коробки в гостиной, про разбитую ставню, про школу, в которую нужно записывать Розали, про всё. Остался только этот поцелуй — глубокий, как якорь, держащий их вместе в любую бурю. Когда они отстранились, Кейтлин провела большим пальцем по её нижней губе — медленно, изучающе, как будто рисовала по памяти. — Ты сегодня какая-то особенно сентиментальная, — заметила она. — Просто... утро хорошее. Ты рядом. Розали ещё спит. Можно пять минут побыть просто нами. — Просто нами, — повторила Кейтлин. — А кто это? — Две женщины, которые однажды решили, что весь мир может катиться к чёрту, а они будут вместе. Кейтлин тихо рассмеялась и притянула Вай к себе, утыкаясь лицом в изгиб её шеи. Её дыхание щекотало ключицу. Пальцы гладили плечо — круговыми, успокаивающими движениями, как она всегда делала, когда хотела продлить момент. — Я люблю тебя, — сказала Кейтлин в шею Вай. — Знаешь? — Догадываюсь. — Нет, правда. Я знаю, что последние месяцы были... трудными. Я была не в себе. Но ты ни разу не отошла. Ни на шаг. Вай поцеловала её в макушку. Волосы Кейтлин пахли старой лавандой — они ещё не купили новый шампунь и пользовались тем, что нашёлся в ванной прабабушки. — Я помню одну вещь, которую сказал мне Вандер, — Вай говорила тихо, поглаживая спину жены. — Он сказал: «Любовь — это не когда легко. Это когда ты выбираешь остаться, даже когда трудно». Я выбрала тебя пятнадцать лет назад, Кейт. И выбираю каждое утро. Даже когда ты не в себе. Даже когда я не в себе. Даже когда наша дочь считает нас врагами человечества. Я всё равно выбираю тебя. Кейтлин подняла голову. Её глаза блестели — не слезами, а тем влажным блеском, который бывает, когда слова попадают точно в сердце. — Иди сюда, — прошептала она. И Вай снова её поцеловала. На этот раз — глубже, крепче, с той отчаянной нежностью, которая накопилась за годы. Рука Кейтлин скользнула ей под майку, пальцы легли на поясницу — прохладные, знакомые. Вай вздрогнула и притянула её ближе, так близко, что между ними не осталось пространства. Они лежали, сплетённые, как два куска старой верёвки, которую жизнь трепала, но так и не разорвала. Поцелуи становились то мягче, то настойчивее. Вай целовала уголок её рта, подбородок, шею — ту самую точку за ухом, от которой Кейтлин всегда задерживала дыхание. Кейтлин в ответ вела ладонью по её спине, по шрамам, по мышцам, всё ещё твёрдым, несмотря на тридцать семь лет и сидячую работу. — Мы слишком старые для утреннего секса, — пробормотала Кейтлин, хотя её руки говорили обратное. — Мы слишком старые, чтобы заботиться о том, что мы слишком старые, — ответила Вай, целуя её в ключицу. Скрипнула половица. Они замерли. — Это Розали? — прошептала Вай. — Восемь утра. Она никогда не встаёт в восемь. Снова скрип. Потом шаги — мягкие, крадущиеся, мимо их двери, в сторону ванной. Кейтлин вздохнула и уронила голову на подушку. — Кажется, момент упущен. — У нас вся жизнь впереди. И много дверей с замками. — Ты невыносима. — Ты вышла за меня. Вай чмокнула её в нос, потом в лоб, потом в каждое веко — ритуал, который она повторяла каждое утро, когда они никуда не спешили. Кейтлин зажмурилась, как кошка, и улыбнулась. Утренний свет стал теплее, желтее, и впервые за долгое время Вай подумала, что всё будет хорошо. В ванной зашумела вода. Розали, судя по звукам, умывалась и фыркала, как рассерженный ёж. — Я пойду готовить завтрак, — Вай неохотно выпустила жену из объятий. — Блины? — Блины, — подтвердила Кейтлин. — И бекон, если найдём. — Бекон в коробке с надписью «ХЛАМ — РЕШИМ ПОТОМ». — Логично. Вай натянула штаны и уже направилась к двери, но Кейтлин поймала её за запястье. — Вай. — М? — Спасибо. — За что? — За «я выбираю тебя». Вай наклонилась и поцеловала её — коротко, крепко, как ставят печать на важном документе. — Всегда. На кухне Вай раскопала коробку с продуктами и действительно нашла бекон — к счастью, не в «хламе», а в коробке с подписью «ЗАВТРАК», которую Кейтлин, видимо, переложила вчера, пока Вай возилась в гараже. Сковорода уже стояла на плите. Тесто для блинов Вай замешивала на глаз — мука, яйца, молоко, щепотка сахара, щепотка соли. Она не умела готовить изысканно, но блины, тосты и пасту делала на автомате. Шипение бекона на сковороде наполнило кухню запахом, который Вай ассоциировала с домом. В любой их квартире — первой, съёмной, с облезлыми обоями и соседом-барабанщиком; второй, в Джерси-Сити, с видом на кирпичную стену; теперь здесь — этот запах был одним и тем же. Запах их семьи. Кейтлин спустилась через десять минут, одетая в джинсы и свободную рубашку, с ещё влажными после умывания волосами. Она подошла к Вай сзади, обняла за талию и положила подбородок ей на плечо. — Блины подгорают, — заметила она. — Не подгорают. У них просто тёмная сторона. Как у меня. Кейтлин фыркнула и поцеловала её в плечо — туда, где край майки сполз и открыл старый шрам, ещё с заунских времён. — У тебя нет тёмной стороны. Только очень громкая. — Это одно и то же. Розали вошла на кухню как раз в тот момент, когда Кейтлин всё ещё обнимала Вай со спины, а Вай переворачивала бекон, насвистывая что-то фальшивое. — Фу, — сказала Розали. — Вы всегда так по утрам? — Всегда, — Вай обернулась через плечо. — Привыкай. Мы с твоей мамой — ходячее безобразие. — Я заметила. Можно мне просто хлопья? — Сначала блин. Хотя бы один. Я старалась. Розали закатила глаза, но села за стол. Кейтлин отпустила Вай и занялась чаем — заварила его в старом заварочном чайнике прабабушки, который нашёлся в шкафу, тщательно вымытый и готовый к использованию. Они ели в тишине, но не такой, как вчера. Эта тишина была другой — не враждебной, а задумчивой. Розали съела блин, потом второй, и даже не жаловалась, что они «не такие, как в городе». Кейтлин пила чай и что-то читала в телефоне, иногда зачитывая вслух: — Фермерский рынок по субботам. С девяти до двух. Свежие овощи, мёд, домашний сыр. — Домашний сыр? — Розали скривилась. — Это который воняет? — Некоторые сорта — да. Но есть и нормальные. — Я не буду есть вонючий сыр. — Никто тебя не заставляет. — И коровье молоко. Оно тоже воняет. — Розали, ты пила молоко всю жизнь. — Это было магазинное молоко. Оно не пахло коровой. Вай слушала эту перепалку и улыбалась в свою кружку. Обычный разговор. Почти нормальный. Без криков, без хлопанья дверьми. Может, Гринбрук всё-таки начинал действовать — или блины были действительно хороши. После завтрака Розали ушла наверх — «делать уроки», хотя уроков ещё не было, и это, скорее всего, означало, что она будет сидеть в телефоне, лёжа на кровати. Вай и Кейтлин остались вдвоём. — Мне нужно в город, — сказала Вай, вытирая руки посудным полотенцем. — Поговорить с Тони насчёт мастерской. И зайти в хозяйственный — нужно купить краску для комнаты Розали, пока она не передумала насчёт тёмно-синего. — Я с тобой, — Кейтлин отставила чашку. — Уверена? Там скучно. — Я хочу с тобой. Это было сказано так просто и так твёрдо, что Вай не нашлась с ответом. Просто кивнула. Они вышли из дома вместе, и Вай взяла Кейтлин за руку — просто так, привычным жестом, как делала тысячи раз до этого. Пальцы переплелись автоматически, ладонь к ладони. Ладонь Кейтлин была уже, холоднее, но держала крепко. На улице их ждал очередной сюрприз. На лужайке перед домом, аккуратно прислонённая к почтовому ящику, стояла картонная коробка. Внутри — стеклянная банка с мёдом, буханка домашнего хлеба, завёрнутая в полотенце, и записка, написанная от руки на клочке бумаги: «Добро пожаловать в Гринбрук! От Хендерсонов. P.S. Гномов на лужайке не бойтесь, они не кусаются. Маргарет». Вай подняла банку с мёдом к свету. Золотистый, густой, с сотами внутри. — Кажется, у нас появились друзья, — сказала она. Кейтлин взяла записку, прочитала и улыбнулась. — Это мило. Очень... по-соседски. — Странно. В Джерси-Сити соседи даже не здоровались. — В Джерси-Сити соседи вызывали полицию, когда мы слишком громко смеялись. — Это потому, что ты смеёшься как гиена, — Вай притянула Кейтлин к себе за талию и поцеловала в висок. — Но я люблю твой смех. — Спасибо за сравнение с гиеной. — Гиены — прекрасные животные. Очень... семейные. Кейтлин легонько пихнула её локтём в бок, но тут же поцеловала в плечо — быстрый, ответный жест. В этот момент из-за угла дома Хендерсонов выехал знакомый минивэн и, поравнявшись с ними, притормозил. Стекло опустилось, и оттуда выглянула Маргарет в своей неизменной шляпе. — Доброе утро, голубки! — прокричала она. — Мёд пробовали? — Ещё нет, — ответила Вай. — Но спасибо огромное! — На здоровье! И передайте своей дочке, что в субботу на ферме Хендерсонов день открытых дверей. Будет катание на лошадях. Подростки это любят. Или ненавидят. Но попробовать стоит! Она махнула рукой и укатила, оставив Вай и Кейтлин стоять на лужайке с коробкой в руках. — Катание на лошадях, — повторила Кейтлин. — Розали либо согласится из любопытства, либо запрёт себя в комнате на неделю. — Ставлю на второй вариант. — Я тоже. Они рассмеялись, и Вай снова взяла её за руку, и они пошли по Ист-Мейпл-стрит в сторону центра — две женщины, пятнадцать лет вместе, с коробкой соседского хлеба и банкой мёда, в город, который пока не решил, принять их или выплюнуть. День обещал быть жарким. Мейн-стрит Гринбрука в десять утра была похожа на декорацию к фильму, который забыли снять. Чистые тротуары, выкрашенные в белый цвет скамейки, фонари с коваными кронштейнами, витрины с кружевными занавесками. Ни одной брошенной бумажки. Ни одного граффити. Даже голуби здесь выглядели так, будто их причесали. — Слишком чисто, — пробормотала Вай, оглядываясь по сторонам. — Мне это не нравится. — Тебе не нравится чистота? — Кейтлин шла рядом, всё ещё держа её за руку. Их пальцы переплелись где-то на полпути от дома и с тех пор не размыкались. — Мне не нравится, когда чистота выглядит как угроза. Как будто за нами следят и ждут, что мы наследим. — Ты параноик. — Я механик. Я вижу, когда что-то слишком хорошо смазано. Это значит, что скрип прячут. Кейтлин покачала головой, но промолчала. Она знала этот тон: Вай включала режим «бывшая заунская крыса в тылу врага», и спорить с ней в таком состоянии было бесполезно. Пиццерия «У Тони» находилась ровно посередине Мейн-стрит — между пекарней «Сдоба и кофе» и хозяйственным магазином «Всё для дома». Вывеска была старой, деревянной, с облупившейся краской, но витрина сияла чистотой. За стеклом виднелись красные клетчатые скатерти, плетёные корзиночки для хлеба и огромная печь, выложенная кирпичом. — Выглядит уютно, — заметила Кейтлин. — Выглядит как место, где меня сейчас пошлют куда подальше, — Вай отпустила её руку и взялась за дверную ручку. — Ладно. Была не была. Внутри пахло дрожжами, базиликом и чем-то сладким — не то ванилью, не то корицей. За стойкой, протирая кофемашину, стоял мужчина лет пятидесяти с лишним — коренастый, с седыми висками, в белом фартуке поверх клетчатой рубашки. Он поднял глаза на звук дверного колокольчика и широко улыбнулся. — О! Новые лица! — его голос был громким и раскатистым, как у человека, привыкшего перекрикивать шум кухни. — Вы, должно быть, Кирамман-Вандеры. Я Тони. Маргарет мне все уши прожужжала. Вай моргнула. — Вы... знаете, кто мы? — В Гринбруке все всё знают, — Тони отложил тряпку и опёрся локтями о стойку. — Особенно Маргарет. Она ещё вчера заходила за булочками и сказала: «Тони, у тебя скоро будет разговор с новым механиком, так что приведи себя в порядок». — Он развёл руками. — Я привёл. Рубашка чистая, фартук выглажен. Ну, почти. Кейтлин тихо рассмеялась, и Вай почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. — Мы хотели поговорить о мастерской, — начала она. — Маргарет сказала, вы ищете... — Мастера! — Тони просиял. — Да, ищу! Старина Билл помер год назад — мир его праху, — и с тех пор мастерская стоит закрытая. Я купил помещение, но без толкового механика оно просто склад металлолома. А вы, значит, механик? — он оглядел Вай с ног до головы. — Выглядите так, будто можете починить что угодно. — Ну, — Вай пожала плечами, — атомный реактор, наверное, не возьмусь. Но двигатели, подвески, электрика — это ко мне. — Опыт? — Двадцать лет. Начинала в мастерской приятеля, потом работала в сервисе в Джерси-Сити. Сейчас... — она замялась. — Сейчас в поиске. Тони кивнул, и его улыбка стала чуть менее широкой, но более тёплой. — Я вас понимаю. Мы все тут немножко «в поиске». Гринбрук — город для тех, кто хочет начать заново. Я сам переехал сюда пятнадцать лет назад из Трентона. После развода. Думал, не выживу — а видите, пиццерия, закусочная, теперь ещё мастерская. — И всё называется «У Тони»? — спросила Кейтлин. — А зачем усложнять? Я Тони. Всё моё — «У Тони». Когда-нибудь открою похоронное бюро. Тоже будет «У Тони». Вай фыркнула. — Ладно, Тони. Что насчёт мастерской? Тони вытащил из-под стойки связку ключей — старых, на большом кольце, — и помахал ими в воздухе. — Пойдёмте, покажу. Это в двух кварталах, за углом. Если вам понравится — обсудим условия. Если нет — я угощу вас пиццей в качестве компенсации за потраченное время. Идёт? — Идёт, — Вай и Кейтлин переглянулись и кивнули. Мастерская «У Тони» располагалась в одноэтажном кирпичном здании с большими гаражными воротами, выкрашенными в выцветший оранжевый. Над воротами висела табличка «Автосервис Билла» — старая, ржавая, с осыпавшейся краской. Рядом уже стояла новая, закрытая плёнкой: «У Тони. Ремонт и техобслуживание». — Табличку ещё не повесили, — пояснил Тони, отпирая боковую дверь. — Ждал мастера. Не хотел открываться без специалиста. Внутри пахло машинным маслом, металлом и запустением. Подъёмник — старый, гидравлический, но на вид рабочий. Стеллажи с инструментами — аккуратно разложенными, хотя и покрытыми пылью. Компрессор в углу, сварочный аппарат, пара двигателей на подставках. В углу — старый диван с клетчатым пледом, кофеварка и радио, настроенное на волну классического рока. — Билл был педантом, — сказал Тони, и в его голосе прозвучала нотка грусти. — Каждый гаечный ключ — на своём месте. Когда он умер, я просто закрыл дверь и не трогал ничего. Думал, найду мастера — и он вдохнёт сюда жизнь. Вай медленно обошла помещение. Провела пальцем по верстаку, заглянула под капот одного из двигателей, проверила гидравлику подъёмника. Кейтлин стояла у входа, наблюдая за ней с лёгкой улыбкой — она знала этот взгляд. Так Вай смотрела на машины, которые собиралась починить: с азартом, с нежностью, с предвкушением. — Сколько вы хотите за аренду? — спросила Вай наконец. Тони назвал цифру. Она была смехотворно низкой — в Джерси-Сити за такие деньги сдавали разве что парковочное место. — Почему так дёшево? — Потому что Гринбруку нужен механик, — просто ответил Тони. — Люди ездят в Элизабет, тратят время, деньги. Если мастерская заработает — это будет хорошо для всех. Я не жадный. Я прагматичный. Вай снова оглядела помещение. Потом посмотрела на Кейтлин. Та едва заметно кивнула. — Беру, — сказала Вай. Тони просиял. — Вот и славно! Тогда завтра подпишем договор, и можете начинать. Инструменты Билла — в вашем распоряжении. Если что-то нужно докупить — скажите, я выделю бюджет. — И ещё одно, — Вай указала на старую табличку. — Это можно выбросить? — Табличку Билла? — Тони помолчал. — Да. Наверное, пора. Он бы не хотел, чтобы его имя висело над закрытой дверью. — Тогда повесим новую. — И добавим строчку: «Вай Кирамман-Вандер, главный механик», — подала голос Кейтлин. Вай обернулась к ней. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Ты заслужила. Тони деликатно кашлянул. — Я, пожалуй, оставлю вас на минутку. Пойду проверю тесто для пиццы. Когда закончите — заходите, угощу пепперони. Лучшая в округе! Он вышел, и в мастерской стало тихо. Только радио тихо играло «Hotel California». Вай стояла посреди цеха — пыльного, старого, пахнущего маслом, — и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Своё дело. Пусть арендованное, пусть маленькое, но своё. После месяцев безработицы, после десятков резюме, оставленных без ответа, после «извините, вы не подходите» — у неё будет мастерская. Её инструменты, её руки, её имя на табличке. Кейтлин подошла сзади и обняла её — крепко, обеими руками, прижимаясь всем телом. — Я горжусь тобой, — сказала она тихо. Вай не ответила. Просто накрыла её руки своими и закрыла глаза. — Знаешь, — сказала она через минуту, — когда Вандер учил меня чинить моторы, я думала, что это просто способ выжить. Не умереть с голоду. Не пойти на панель. Не сдохнуть в какой-нибудь подворотне. Я никогда не думала, что это станет... ну, этим. — Чем? — Работой, которую я люблю. Местом, которое я могу назвать своим. — Она повернулась в кольце её рук и посмотрела в глаза. — Я не знаю, что будет дальше. Может, через месяц эта мастерская прогорит. Может, Гринбрук нас выплюнет. Но сейчас — сейчас я счастлива. По-настоящему. Кейтлин притянула её к себе и поцеловала — медленно, глубоко, с той нежностью, которая была только у них. Вай ответила сразу, запуская пальцы в её волосы, всё ещё влажные после утреннего душа. Они стояли в пыльной мастерской, в пятне солнечного света, падающего из грязного окна, и целовались, как подростки — забыв про возраст, про усталость, про всё. Когда они наконец отстранились, Кейтлин провела ладонью по её щеке. — Ты вся в масле. Уже успела испачкаться. — Это профессиональное, — Вай усмехнулась. — Привыкай. Я теперь главный механик. Буду приходить домой грязная и пахнуть бензином. — Ты и так пахнешь бензином. Последние пятнадцать лет. — Потому что я — подарок судьбы. — Ты — катастрофа, — Кейтлин поцеловала её в кончик носа. — Но моя катастрофа. — Ладно, — Вай вздохнула и нехотя выпустила её из объятий. — Пойдём есть пиццу. Я заработала. — Определённо. Они вышли из мастерской, и Вай аккуратно заперла дверь — теперь это была её дверь, её замок, её ключи. Солнце поднялось выше, и Мейн-стрит уже не казалась такой чужой. В витрине пекарни мелькнуло чьё-то лицо — женщина в фартуке махала им рукой. Из хозяйственного магазина вышел мужчина в рабочем комбинезоне и, проходя мимо, кивнул. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответила Вай. Когда он отошёл, Кейтлин сжала её локоть. — Видишь? Уже здороваются. — Это подозрительно, — буркнула Вай, но уголки её губ дрогнули в улыбке. У дверей пиццерии их ждал Тони — с подносом, на котором дымилась огромная пепперони. Рядом стояли три банки холодной газировки. — Садитесь, — скомандовал он, кивая на столик у окна. — Будем праздновать. Новый механик Гринбрука заслужил первый бесплатный обед. Они сели. Пицца была действительно отличной — с тонким тестом, хрустящей корочкой и острым соусом, который Вай оценила по достоинству. Тони рассказывал про город: кто живёт в каком доме, у кого какая машина, почему мэр Стивенсон не красит забор, хотя обещает уже третий год. Кейтлин смеялась — настоящим, лёгким смехом. Вай ела пиццу и чувствовала, как внутри разливается тепло, не имеющее отношения к горячему сыру. Телефон Кейтлин пискнул. Она взглянула на экран, и её лицо мгновенно изменилось. — Что? — Вай сразу заметила перемену. — Розали, — Кейтлин повернула телефон так, чтобы Вай видела сообщение. «Я на водонапорной башне. Телефон садится. Не ищите меня, я сама вернусь». — Что такое «водонапорная башня»? — спросила Вай у Тони. Тони отложил кусок пиццы и помрачнел. — Старая башня на окраине. Заброшенная. Там высоко и опасно. Местные подростки иногда лазают туда на спор. Вай и Кейтлин переглянулись. — Покажешь, где это? — спросила Вай. Тони уже вставал из-за стола. Водонапорная башня возвышалась над восточной окраиной Гринбрука, как ржавый памятник чему-то давно забытому. Металлические опоры были тронуты коррозией, лестница — скользкая от утренней росы, площадка наверху — огорожена хлипкими перилами, которые выглядели так, будто могли рухнуть от порыва ветра. Розали сидела на самом краю. Ноги свесила вниз. Спина прямая. Ветер трепал её волосы. Вай выскочила из машины Тони, даже не дождавшись полной остановки. Кейтлин — следом. — Роззи! — крикнула она. Девочка не обернулась. — Розали Кирамман! — голос Кейтлин был стальным, полицейским, тем самым, который она использовала, когда ситуация требовала немедленного подчинения. — Отойди от края. Сейчас же. — Я не собираюсь прыгать, — ответила Розали, и её голос прозвучал странно: не зло, не испуганно, просто... пусто. — Если вы об этом подумали. Вай выдохнула — только сейчас она поняла, что не дышала последние десять секунд. — Тогда отойди от края, — повторила Кейтлин, уже мягче. Розали помолчала. Потом поднялась — медленно, осторожно — и шагнула назад, за перила. Она стояла на площадке, глядя на них сверху вниз, и в её глазах было что-то, чего Вай не видела раньше. Не злость. Не бунт. Усталость. Глубокая, взрослая усталость, которая не должна быть у четырнадцатилетней девочки. — Я просто хотела побыть одна, — сказала Розали. — Здесь тихо. Вай смотрела на дочь и видела в ней себя. Себя в четырнадцать — колючую, злую на весь мир, одинокую. Себя, забирающуюся на крыши заунских зданий, чтобы просто почувствовать ветер в лицо. Себя, которая думала, что никто её не понимает. — Можно я поднимусь? — спросила Вай. Розали удивлённо моргнула. — Что? — Я хочу подняться. Посмотреть. Ты сказала, там тихо. — Вай... — Я не буду читать нотации. Обещаю. Просто посижу рядом. Розали перевела взгляд на Кейтлин. Та кивнула — медленно, с трудом, но кивнула. — Хорошо, — сказала девочка. — Только осторожно. Лестница скользкая. Вай полезла вверх. Металлические перекладины холодили ладони, ржавчина сыпалась под пальцами, ветер усилился. Но она лезла — медленно, аккуратно, помня каждое движение, которому научилась в Зауне, лазая по заброшенным фабрикам. Через пять минут она сидела на площадке рядом с дочерью. Вид открывался потрясающий. Поля, перелески, крыши Гринбрука, блестящая лента реки вдалеке. Небо — бескрайнее, голубое, с редкими облаками. — Красиво, — сказала Вай. — Ага, — Розали обхватила колени руками. — Только холодно. — Это да. Они помолчали. Ветер гудел в опорах башни. — Я не пыталась ничего сделать, — сказала Розали тихо. — Честно. Я просто... устала. От всего. — Я знаю, — Вай посмотрела на дочь. — Я тоже уставала. В твоём возрасте — особенно. Мне казалось, что я нигде не на своём месте. Что все вокруг — враги. Что никто не понимает. — И что ты делала? — Забиралась на крыши. Пряталась. Слушала музыку так громко, что болели уши. И ждала, что кто-нибудь придёт и скажет: «Я с тобой». — А кто-нибудь приходил? — Да, — Вай улыбнулась. — Вандер. А потом — твоя мама. Это заняло время, но я нашла своих людей. Розали помолчала. Потом прислонилась плечом к плечу матери. — Я скучаю по дому, — призналась она. — По старому дому. По Майку и Лейле. По школе, где я знала, где что лежит. По... по всему. — Это нормально. Я тоже скучаю по старому дому. И Кейт скучает. Мы просто... не показываем. — Почему? — Потому что взрослые иногда притворяются сильными, даже когда не чувствуют себя сильными. Розали вздохнула. — Это глупо. — Согласна. Ветер стих на мгновение, и в наступившей тишине Вай услышала снизу голос Кейтлин: — Вай? Розали? Вы в порядке? — В порядке! — крикнула Вай. Потом повернулась к дочери: — Пойдём вниз? Там твоя мама с ума сходит. — Она всегда с ума сходит. — Потому что любит тебя. До безумия. Как и я. Розали поднялась и отряхнула джинсы. — Ладно. Пойдём. Только не говорите маме Кейт, что я чуть не разревелась. — Не скажу. Но она сама догадается. Она детектив. — Бывший. — Детективов бывших не бывает. Они спустились — Вай первой, Розали следом. Внизу их ждала Кейтлин — бледная, сжавшая руки в кулаки. Когда Розали спрыгнула с последней перекладины, она шагнула вперёд и обняла дочь — крепко, отчаянно, как обнимают только те, кто едва не потерял самое дорогое. — Никогда, — прошептала Кейтлин ей в волосы, — никогда больше не пиши «не ищите меня». — Прости, — пробормотала Розали, уткнувшись в плечо матери. — Я не подумала. — Думай. Пожалуйста, думай. Ты нам нужна. Вай подошла и обняла их обеих — своих двух женщин, своих упрямых, сильных, хрупких. Они стояли втроём у подножия ржавой башни, и Тони деликатно отвернулся, делая вид, что разглядывает облака. — Я пойду пешком до дома, — сказала Розали, когда они наконец разомкнули объятия. — Одна. Мне нужно подумать. Я не пойду на башню. Обещаю. Кейтлин колебалась. — Я правда в порядке, — добавила Розали. — И телефон я заряжу. — Хорошо, — Кейтлин заставила себя кивнуть. — К обеду — дома. — К обеду. И Розали пошла по дороге в сторону города — высокая, угловатая, в своей чёрной толстовке. Но теперь она не сутулилась. И шла не к башне, а к дому. Вай обняла Кейтлин за плечи. — Она справится, — сказала она. — Откуда ты знаешь? — Потому что она — твоя дочь. И моя. У неё просто нет другого выхода. Кейтлин вздохнула и прижалась к ней. — Отвези меня домой, — попросила она. — У меня кончились силы. — Конечно. Они сели в пикап Тони — тот молча сел за руль и завёл двигатель. Машина тронулась, и водонапорная башня постепенно скрылась за деревьями. Вай смотрела в окно и думала о том, что этот город — с его чистыми тротуарами, с его соседями-Хендерсонами, с его Тони и его пиццей, с его заброшенными башнями и подростковыми кризисами — он становится их городом. Медленно. Со скрипом. Но становится.

∆∆∆

К обеду Розали вернулась. Вошла через заднюю дверь, молча скинула кеды, молча прошла на кухню, где Кейтлин раскладывала бумаги — счета, страховки, школьные анкеты, — и села за стол. — Я хочу есть, — сказала она. Кейтлин подняла глаза от документов. Дочь выглядела уставшей, но не разбитой. Под глазами залегли тени, однако плечи были расправлены, а взгляд — прямым. Не вызывающим, а просто прямым. Таким, каким Кейтлин сама смотрела на начальство, когда знала, что права. — Суп, — сказала Кейтлин, откладывая ручку. — Куриный. Из пекарни. Маргарет принесла час назад, сказала, что ты «худющая» и «тебе нужно питаться». — Маргарет — это та странная тётка с гномами? — Она не странная. Она просто... эксцентричная. — Это одно и то же. Розали взяла ложку и принялась за суп. Ела она молча, но без обычной демонстративной враждебности. Просто ела. Кейтлин наблюдала за ней поверх бумаг и чувствовала, как медленно отпускает узел, скрутившийся в животе там, у водонапорной башни. — Где Вай? — спросила Розали, отставляя пустую тарелку. — В гараже. Она теперь главный механик Гринбрука. Тони дал ей мастерскую. — Круто. Одно слово. Но сказанное без сарказма. Кейтлин чуть не переспросила. — Да, — сказала она вместо этого. — Круто. Розали поднялась, отнесла тарелку в раковину и даже сполоснула — неслыханный жест, за который в любой другой день Кейтлин была бы готова выдать медаль. — Я пойду к себе, — сказала она. — Хочу разобрать коробки. Ну, те, что с книгами. — Хорошо. Если что — зови. — Ладно. И она ушла. Кейтлин ещё минуту сидела, глядя на пустой дверной проём. Что-то изменилось. Что-то на водонапорной башне, между Вай и Розали, сдвинулось на миллиметр — но этот миллиметр ощущался как тектонический сдвиг. Вай вернулась из гаража около шести. От неё пахло бензином, машинным маслом и счастьем. Она ввалилась на кухню, сверкая глазами и сжимая в руке какую-то ржавую деталь. — Посмотри! — она потрясла деталью перед лицом Кейтлин. — Карбюратор от «Шевроле»! Родной! Представляешь, он там просто лежал на верстаке, как будто ждал меня! — Я не знаю, что такое карбюратор, — призналась Кейтлин. — Это сердце машины, Кейт! Ну, одно из сердец. Машины — они как люди, у них много органов. — Ты сейчас сравнила машину с человеком? — Я механик. Я всё сравниваю с машинами. — Вай бросила карбюратор на стол, подошла к жене и, не обращая внимания на собственные грязные руки, обняла её за талию. — Как ты? — Лучше, — Кейтлин положила ладони на её плечи, не заботясь о масляных пятнах. — Розали вернулась. Ела суп. Даже помыла тарелку. — Да ладно? Может, у неё жар? — Похоже на то, что вы там, на башне, поговорили. Вай уткнулась лицом ей в шею, и Кейтлин почувствовала, как тёплое дыхание щекочет кожу. — Я просто сказала ей то, что хотела бы услышать в её возрасте. Что она не одна. Что её понимают. Что мы с ней, даже когда кажется, что весь мир против. Кейтлин запустила пальцы в её волосы — короткие, жёсткие, с первой проседью на висках, которую Вай упорно не замечала. — Ты хорошая мать, — сказала она. — Я не мать, — Вай подняла голову. — То есть, да, я мать, но она никогда меня так не называла. Я просто Вай. И меня это устраивает. Мы с ней так решили, когда ей было пять, и она спросила: «Если у меня уже есть мама, как мне звать тебя?» Я сказала: «Зови меня Вай». И она зовёт. Иногда мне кажется, что это даже лучше. Я не давлю. Я просто... есть. — Ты есть, — Кейтлин наклонилась и поцеловала её в лоб — аккуратно, между бровей, туда, где у Вай залегала морщинка, когда она хмурилась. — Это лучшее, что ты можешь делать. Просто быть. — Я люблю тебя, — сказала Вай. — Я знаю. — Нет, правда. Я смотрю на тебя — ты сидишь тут, с этими дурацкими бумажками, уставшая, но всё равно самая красивая женщина на свете, и я думаю: как мне повезло? — Ты сентиментальная. — Это всё карбюратор. Он пробудил во мне чувства. Кейтлин рассмеялась и поцеловала её — уже в губы, медленно, смакуя момент. Вай ответила с готовностью, и на мгновение они забыли про бумаги, про счета, про подростковые кризисы. Был только этот поцелуй и руки, которые знали друг друга наизусть. Стук в дверь прервал их. — Кирамманы! — раздался голос Маргарет с крыльца. — Я принесла пирог! Яблочный! Откройте, он горячий! Вай нехотя разомкнула объятия. — Мы стали центром внимания этого города, — пробормотала она. — Это потому что ты громкая, — Кейтлин поправила рубашку и направилась к двери. — И потому что мы единственные новости за последние десять лет. Маргарет вплыла в дом с подносом, на котором красовался пирог, истекающий соком и корицей. Она оглядела кухню, заметила карбюратор на столе, масляные пятна на рубашке Вай, разбросанные бумаги Кейтлин — и просияла. — Настоящий дом! — объявила она. — С беспорядком и всем прочим. Я боялась, что вы будете слишком аккуратными. Аккуратные люди — скучные. — Мы не аккуратные, — заверила её Вай. — Совсем. — Вот и славно. Где ваша девочка? — Наверху. Разбирает книги. — Хорошая девочка. Я в её возрасте тоже пряталась в книгах. — Маргарет водрузила пирог на стол и, понизив голос, добавила: — Вы знаете, что ваш дом стоит на фундаменте старой фермы Кирамманов? Прабабушка была не первой. Её дед построил здесь первый дом ещё в 1890-х. Говорят, под половицами есть тайник. Вай и Кейтлин переглянулись. — Тайник? — переспросила Вай. — Так говорили. Старые семьи в этих краях всегда прятали что-нибудь. Деньги, документы, письма. Во время Сухого закона — бутылки. Во время войны — оружие. А во время семейных скандалов — секреты. — И что прятала прабабушка? — спросила Кейтлин. Маргарет развела руками. — Этого я не знаю. Она была скрытной. Но дом старый. Присмотритесь к половицам. Может, найдёте что-то интересное. — Она направилась к двери. — Пирог не забудьте съесть! Если остынет — подогрейте в духовке, не в микроволновке. Микроволновка убивает яблочную душу. И она ушла, оставив после себя запах корицы и ощущение, что в доме только что пронёсся небольшой ураган. Вай посмотрела на пол. — Половицы, — сказала она. — Ты серьёзно? — Кейтлин скрестила руки на груди. — Я серьёзно! Тайник! В нашем доме! Ты не хочешь узнать, что там? — Это дом моей прабабушки, Вай. Если она что-то прятала, это её личное. — Она мертва, Кейт. И дом теперь наш. Разве тебе не интересно? Кейтлин вздохнула. — Ты не успокоишься, пока не проверишь все половицы, да? — Ни за что. — Тогда зови Розали. Это семейное дело. Розали спустилась с неохотой — она как раз распаковала коробку с любимыми книгами и собиралась расставлять их на полке, — но когда Вай объяснила, в чём дело, в её глазах мелькнул интерес. — Тайник? Типа, как в фильмах? — Именно как в фильмах, — Вай уже стояла на коленях в гостиной, простукивая половицы костяшками пальцев. — Слушайте, некоторые звучат по-другому. Глухо. Как будто под ними пустота. Кейтлин присоединилась к поискам с меньшим энтузиазмом, но с профессиональной дотошностью — она осматривала плинтусы, стыки досок, искала следы инструментов или стёртую краску. Розали простукивала пол в углу, возле камина. — Тут что-то есть, — сказала она вдруг. Вай и Кейтлин подошли. Половица под пальцами Розали действительно звучала иначе — не монолитно, а с лёгким эхом. — Дай мне что-нибудь тонкое, — попросила Вай. Кейтлин принесла нож для масла. Вай поддела край доски, нажала — и половица подалась, приподнявшись на пару дюймов. Под ней, в тёмном углублении между лагами, лежал плоский деревянный ящик. — Ничего себе, — выдохнула Розали. Вай достала ящик и поставила на стол. Он был старым, потемневшим от времени, но не запертым. Просто закрытым на простую металлическую защёлку. — Открывай, — сказала Кейтлин. Вай открыла. Внутри лежали письма. Много писем, перевязанных выцветшей голубой лентой. Конверты пожелтели, адреса написаны чернилами, которые когда-то были чёрными, а теперь стали коричневыми. На верхнем конверте значилось: «Кэтрин Кирамман, Гринбрук, Нью-Джерси» — и обратный адрес, который заставил Кейтлин замереть. — Это почерк моей прабабушки, — сказала она тихо. — Но адрес отправителя... Она перевернула конверт. На обратной стороне значилось: «Эвелин Блэквуд, Салем, Массачусетс». — Кто такая Эвелин Блэквуд? — спросила Вай. — Я не знаю, — Кейтлин осторожно взяла письмо. — Имя незнакомое. Но эти письма... они адресованы моей прабабушке. И спрятаны в тайнике. Значит, она не хотела, чтобы их нашли. — Может, не стоит читать? — Розали смотрела на ящик с опаской. — Вдруг это что-то личное? Типа, секрет? — Прабабушка умерла двадцать лет назад, — сказала Кейтлин. — Если бы она хотела, чтобы это сожгли, она бы сожгла. Но она спрятала. Возможно, она хотела, чтобы это нашли. Когда-нибудь. Кто-нибудь. — Например, мы, — закончила Вай. Кейтлин аккуратно развязала ленту и взяла первое письмо. Оно было датировано 1954 годом. Она начала читать — сначала про себя, потом вслух: «Дорогая Кэтрин, Я знаю, что между нами всё кончено. Ты выбрала свою жизнь — мужа, семью, респектабельность, — а я выбрала свою. Но я не могу перестать писать тебе, даже если ты никогда не ответишь. Я помню наш последний вечер в Бостоне. Ты сказала, что не можешь. Что это разрушит тебя. Что мир не примет таких, как мы. Я сказала — пусть мир катится к чёрту. Но ты не послушала. Прошло три года. У меня теперь своя квартира. Я работаю в библиотеке. Иногда я сижу у окна и представляю, что ты входишь в дверь. Смешно, правда? Взрослая женщина, а всё ещё мечтает как девчонка...» Кейтлин замолчала. Её руки дрожали. — Прабабушка, — прошептала она. — У неё была... — Любовь, — закончила Вай. — До твоего прадедушки. Или параллельно с ним. И эта любовь была женщиной. Розали сидела, подавшись вперёд, забыв про свою подростковую крутизну. Впервые за долгое время она выглядела так, будто происходящее в семье имело к ней прямое отношение. — Их разлучили? — спросила она. — Типа, потому что тогда нельзя было? — Тогда много чего было нельзя, — тихо сказала Кейтлин. — Особенно для женщин. Особенно в маленьких городах. Прабабушка вышла замуж, родила моего деда, жила здесь всю жизнь. А эта женщина... она, наверное, так и осталась в Салеме. Вай обняла жену за плечи. — У нас в семье есть история, — сказала она. — Не только наша с тобой, Кейт. Но и её. Прабабушки Кэтрин, которая однажды выбрала безопасность вместо любви и хранила эти письма до самой смерти. — Она их не сожгла, — заметила Розали. — Она спрятала. Значит, они были важны. Кейтлин кивнула. Потом взяла следующее письмо, потом ещё одно. Они читали их по очереди — Кейтлин, Вай, даже Розали прочитала одно, самое короткое, где Эвелин писала: «Сегодня видела женщину, похожую на тебя. Она покупала яблоки на рынке. У неё были твои волосы. Я чуть не окликнула её. Но это была не ты. Это никогда не ты». Когда письма закончились, за окном уже стемнело. Пирог Маргарет так и стоял нетронутым. Розали сидела на диване, поджав ноги, и в её глазах стояли слёзы, которые она отказывалась пролить. — Это самое грустное, что я когда-либо читала, — сказала она. — И самое крутое. То есть, у нас в семье — ещё тогда, сто лет назад — уже были... — Были мы, — закончила Вай. — Или почти мы. Просто они не смогли. Кейтлин аккуратно сложила письма обратно в ящик и закрыла крышку. — Я напишу в Салем, — сказала она. — В библиотеку. Может, у Эвелин остались родственники. Может, мы найдём их. Она заслуживает, чтобы её помнили не только как тайну. — Это будет сложно, — заметила Вай. — Я детектив, — Кейтлин улыбнулась одними уголками губ. — Бывший. Но да — я умею искать. Розали встала с дивана и подошла к окну. На улице темнело, и в окнах соседнего дома загорался свет. — Знаете, — сказала она, не оборачиваясь, — когда мы переехали, я думала, что этот город — худшее место на земле. Что здесь никогда не будет ничего нашего. А теперь... — она замолчала. — А теперь? — спросила Вай. — Теперь у нас есть мёртвая прабабушка с тайной любовью, соседка, которая печёт пироги и разговаривает с гномами, и мастерская, где пахнет бензином. И вы. Вы обе. — Она повернулась. — Это не так уж плохо. Вай и Кейтлин переглянулись. — Это почти комплимент, — заметила Вай. — Почти, — подтвердила Розали. — Не привыкайте. Но она улыбалась. Позже, когда Розали ушла наверх, а Вай и Кейтлин остались вдвоём в гостиной, Кейтлин сидела с ящиком на коленях и смотрела на письма, которые меняли всё, что она знала о своей семье. — Она была одна, — сказала Кейтлин. — Всю жизнь. С мужем, которого, может быть, не любила. В городе, где её бы не поняли. И единственное, что у неё было — эти письма. — У неё была семья, — Вай села рядом и взяла её за руку. — Дети, внуки. Это тоже важно. — Но это не то же самое. — Нет. Не то же. Они помолчали. — Я рада, что мы не прячемся, — сказала Кейтлин. — Что мы не тайна. Что Розали не нужно прятать наши письма под половицами. Вай прижалась губами к её виску. — Мы никогда не будем тайной. Мы Кирамманы. Мы слишком громкие для этого. Кейтлин повернулась к ней, взяла её лицо в ладони и поцеловала — медленно, с той глубокой благодарностью, которую не выразить словами. Вай ответила так же — неспешно, давая понять: я здесь. Я всегда здесь. Они легли спать поздно. И впервые за долгое время Кейтлин не ворочалась без сна, а уснула почти сразу — в кольце рук Вай, под шёпот старых половиц и запах яблочного пирога.